Твои когти всё так же родны

***

      Сколько времени уже прошло? 1 минута? 2? 6? Силы взглянуть на таймер давно иссякли на пару с силами как-либо двигать телом. Каждая секунда отсчёта убывает с тихим тиканьем, что смешивается со звоном в ушах и окружающими звуками в одну отвратную какофонию, подавляющую соответствующий орган чувств и ориентацию в пространстве.       Шедлетский морщится, стискивая зубы и пытаясь вывернуться из позы эмбриона, при этом лежа на земле, пропитанной влагой и каплями крови. Полоса здоровья настолько мала, что за красной пеленой в глазах разглядеть что-либо просто-напросто невозможно. Да тут даже банально взгляд сфокусировать, не говоря уже о том, чтобы держать его сосредоточенным хотя бы несколько секунд - целое испытание, оканчивающееся одним и тем же исходом - провалом.       Тело онемело и предательски отказывается подавать сигналы в еле как работающий мозг. Шедлетский пытается двинуться, но конечности не держат - сразу падают, сразу подставляют, оставляют быть прибитым к земле, как пристреленная птица. Без привычных админских команд находится здесь, несомненно, было тяжко. Руки постоянно просились повозиться с панелью администратора, которую зачинщик здешних игр насмерть любезно отобрал, из-за чего когда-то лучшему мечнику СФоТХ приходилось занимать их обычным холодным оружием с мучительно долгим кулдауном. Лучше чем ничего, по крайней мере.       Правда сейчас когда-то великий и всеми любимый бог был позорно опущен до простого смертного. В данный момент он опустился вдобавок ещё и до состояния амёбы, не имеющей сил ни двинуться, ни нормально вдохнуть, ведь грудную клетку и рёбра сразу начинало раздирать от боли, дай только лёгким вдохнуть чуть больше, чем позволяют краткие и быстрые глотания воздуха у выброшенной на берег рыбы. Признаться честно, Шедлетский именно так себя сейчас и ощущал - вырванный со своих высот и родных столбов на фоне огненного неба, он был дезориентирован и сбит с толку так, как не был ещё никогда. Это унижало.       Три из пяти органов чувств уже отключились и отказали как-либо содействовать в выживании своего носителя, поэтому отчёт об окружении отдавали лишь обоняние и вкус. Воздух вокруг был едко пропитан металлом, который испускала пролитая, как яркий сок на землю, кровь. Во рту, не отставая, тоже ютился вкус собственной жизненно-необходимой жидкости. Всё это давило и отдавалось болью в голове, которой так и не хватало для полного счастья помимо, по ощущениям, вывернутого наизнанку и провёрнутого через мясорубку тела, и исходящей из обстоятельств безысходности.       И как только появляется надежда на то, что самая ужасная точка достигнута, и хуже уже быть не может, Шедлетский чувствует громоздкое присутствие рядом. Звон в ушах лишь усиливается, а грудь будто наполняется свинцом, и забившееся как бешеное сердце издирает его изнутри. Это не выживший. Далеко не выживший. Мечник взглядом пытается найти угрозу вокруг, не смотря на бедное поле зрения, но резкое ощущение холодного металла, приставленного остриём к его покоцанной шее, заставляет его замереть и поднять взгляд.       Его глаза сцепляются с чужими сквозь тёмную пелену лица напротив. Он узнаёт этот еле-заметный, красный блеск на месте, где предположительно должны находиться очи. Глаза Шедлетского невольно расширяются, не расцепляя зрительного контакта с хищником, что нависает над ним. Чужая фигура грозно возвышается над ослабленным мечником, пропитанное ядом и взломанным кодом лезвие угрожающе шипит, прижимаясь к шее своего врага так, что достаточно одного легкого движения, и важная для жизни конечность будет безжалостно отсоединена от плеч точным разрезом.       Шедлетский кратко обводит взглядом границы убийцы, возвышающегося над ним. Белые, как поверхность свежего снега, волосы, развиваются за фигурой, обрамлённой зелёными сгустками плазмы и яда. Тело убийцы окружено оборванными, окислёнными цепями, а на шее складистой тканью покоится оборванный плащ. До ужаса открытые и обнажённые внешнему взгляду, черные, как глубочайшая ночь, кости и рёбра, закованные под полупрозрачно-неоново-зелёной плотью, заставляют содрогнуться от фантомного ощущения, будто твою собственную грудь проедает сильный и беспощадный яд.       У него нет сил и возможности даже попытаться встать - тело не слушается, приковано лёжа на холодной и сырой поверхности земли. Он может лишь глядеть в глаза своей гибели, хрипя и дрожа. Чужой клинок, по какой-то причине, дрожит взаимно, и обещанного судьбой взмаха не происходит, что настораживает выжившего. Больно долго его творение тянет с убийством, думает Шедлетский, ведь каждое пропитанное ядом слово, которое при погонях ему вслед кидал 1x1x1x1, было о том, как он ненавидит своего создателя и желает его смерти больше, чем чьей-либо другой. Мечник хочет кинуть одну из привычных язвительных фраз перед тем, как лишиться жизни, но что-то ему не дает. Что-то внутри, что-то закованное глубоко внутри его груди, глубже чем заковано его сердце. Оно воет и кричит, тянется навстречу, хочет прижать существо перед собой ближе к себе, хочет укрыть в своих крыльях и не отпускать больше никогда. Шедлетский мысленно морщится, пытаясь угомонить в себе эти чувства. Ну не так он должен реагировать на стоящего перед собой убийцу. Не так.       1x1x1x1 пристально рассматривает выжившего, лежащего под ним, как изуродованный труп, будто пытается обнаружить угрозу или сопротивление. Кажется, что в его голове сейчас скрипят и крутятся шестерёнки, что-то глубоко обдумывая. Пропитанный ядовитой ненавистью и сломанным кодом меч с глухим стуком падает на короткий, шелестящий покров травы, но само олицетворение негатива не отводит взгляда от своего создателя, будто прожигает взглядом насквозь, мешкаясь. Заметно, как руки убийцы неестественно для хладнокровной сущности дрожат, и как напряжено его тело. Медленно и неуверенно, создание админа опускается на колени рядом с лежащим выжившим, и съёживается, будто его тело насквозь пробивает беспощадный холод. 1x1x1x1, стыдливо отведя взгляд, стискивает зубы и сгибается, утыкаясь в чужую покоцанную шею собственным, холодным как труп лицом, пока его когтистые руки впиваются в пропитанную кровью одежду своего создателя, царапая его спину в неумелом объятии. Шедлетский замирает как вкопанный, явно не ожидая такого действия из всех возможных, но прежде чем он успевает издать и малейший звук, чужой голос резко и спешно, будто боязливо, перебивает его.

"Молчи."

      Этот хриплый и низкий, перебивающийся шипящими помехами голос, заставляет что-то внутри бывшего модератора сжаться и заскулить. Он слышит не вселяющий страх и ужас хрип, он слышит отголоски чего-то далёкого, что далеко и давно спрятано в существе, которое сейчас так глупо тычется в него мордой и пытается забиться под бок, пытается укрыться от внешнего мира, стыдясь своего собственного поступка в эту минуту слабости. Шедлетский смотрит на того, кого когда-то называл собственным ребёнком, и поднимает свои исписанные порезами ослабшие руки, очень медленно и аккуратно кладя их на чужую спину. 1x1x1x1 слегка ёжится и вздрагивает, но на удивление позволяет прикоснуться к себе, и Шедлетский притягивает его в объятия, тихо выдыхая и утыкаясь носом в макушку своего творения, кладя одну из своих шрамистых и мазолистых ладоней на белоснежные длинные волосы убийцы. Миф роблокса издаёт тихое мурчание наперекор своему сопротивлению, и администратор мурчит в ответ, почти щебечет, не в силах не ответить своему ребёнку.       Шедлетский со всей нежностью оглядывает своё создание, рассматривая его чёрно-зелёную корону из домино, слегка съехавшую набок от положения своего носителя. Мечник вспоминает детский голос в своей голове, который с наивной радостью восклицал, что пойдёт по стопам своего папы и будет лучшим мечником во всей Роблоксии, но в отличии от золотой короны своего отца, его корона будет из самых-самых зелёных и красивых домино, которую никто кроме него никогда не будет иметь. Администратор расправляет и пушит свои оставшиеся и относительно целые перья на ключицах, позволяя 1x1x1x1 уткнуться в них носом и вдохнуть давно знакомый и родной запах своего родителя. Когда-то он рассекал огненные пейзажи высот, которых создал, на своих вальяжных и могучих крыльях, перья которых среди простых смертных ценились чуть ли не в десятках миллионов тиксов, а то и выше. Выживший вспоминает, как его маленький птенчик любил укрываться в этих перьях и греться холодными ночами, как мечтал о своих собственных, таких же красивых и мощных крыльях, когда вырастет и унаследует мастерство владения мечами от своего отца.

Теламон вспоминает, что когда-то на высотах он был не один.

Когда-то он обещал, что его место займёт достойный мечник, которого он обучит сам и будет наставлять весь путь к мастерству.

Когда-то он обещал, что 1x1x1x1 займёт его место. Унаследует власть над Великими Высотами и семью священными мечами.

И когда-то по собственной ошибке он потерял то, что ему было так дорого.

      Шедлетский чувствует, как туже становится хватка его творения на нём, и как тело, вжимающееся в него, дрожит. Вся боль от ран ушла на второй план, ведь единственное, на чём сейчас он был сосредоточен - его дитя. Мечник, а точнее его скорбящее нутро, готово выть и кричать сейчас, но из его рта не вырывается ни звука. Его трясёт и самого, не меньше существа в его объятиях. Он медленно слабеет, из последних сил, оставшихся на жизнь, прижимая 1x1x1x1 к себе. Он хочет сказать, что больше не даст своего ребёнка в обиду, он хочет пообещать, что больше не допустит своей ошибки, но он знает, что это не так. Знает, что не изменит того, что случилось, и прощения не заслужит. Он чувствует злобу и ненависть того, кого когда-то создал, но полностью понимает. Он просто дает им двоим плыть по течению сейчас, и если вдруг последнее, что он будет помнить, так это ядовитый клинок в своей груди, значит так и должно быть. Он не будет сопротивляться.       Шедлетский мысленно задаётся вопросом, сколько времени у них осталось. Последний ли он выживший? Жив ли Эллиот? Билдермен? Другие его сокомандники? Он не замечал красной обводки на 1x1x1x1, которая знаменовала бы о том, что он остался один на один со своим творением. Он не слышал этой музыки, которую всегда издевательски вписывает в битву между создателем и созданием сущность свыше, заставляя минуту и 14 секунд стать ещё более напряженными. Он даже не считал, сколько прошло времени, как они вот так неестественно лежали рядом. Администратор устало закрывает глаза, утыкаясь носом в чужой лоб, вдыхая родной запах существа рядом, по которому скучал столько лет, не предпринимая никаких попыток бега или самозащиты. Пока он ещё в сознании, пока он ещё не пролил всю свою кровь, он, пожалуй, хочет остаться лежать так, отдаваясь на милостынь убийцы, ютившегося сейчас у него в объятиях. Он хотел, чтобы на этот раз его судьбу решил его ребёнок, раз когда-то он сломал его жизнь своей глупой ошибкой.