Секрет мангуста

«Пора предвкушений много слаще той, что увенчана исполнением наших желаний. В первом случае мы готовим себе блюдо сами, по собственному вкусу, во втором — его готовит для нас жизнь.» — О. Голдсмит

***

Куантико, Вирджиния. Он уже почти отвык от того, как ощущается в теле забытый всплеск предвкушения, томительное ожидание удовольствия, интригующая новизна незнакомого вкуса, которым можно дополнить коллекцию… Ощущение голода сопровождается рядом различных рефлекторных микро-движений, направленных на немедленное его удовлетворение: легкие сжимания губ, слюноотделение, непроизвольное движение языка и глотательный рефлекс, все это способствует выбросу соляной кислоты в желудок, предваряющей процесс переваривания пищи. То есть пищеварение начинается с одного только визуального наполнения… Предвкушение. Да, это редкое и тягучее позабытое удовольствие, которое в последние годы поблекло в нем ввиду успокаивающей рутины и предсказуемости его жизни. Предсказуемости, к которой, стоит признать, он стремился, выстраивая вокруг себя идеальные стены репутации и вседозволенности… и в результате сам заточил себя в клетку ритуалов и самодовольного неоспоримого триумфа изо дня в день, не приносящего никаких новых нот в блюда его жизни… совершенные, изысканные, но все же приевшиеся блюда все той же изысканной и привычной жизни… Как любому избалованному впечатлениями ценителю в определенный момент хочется сделать глоток холодной воды, ощутить простоту и новизну вкуса… Предвкушение… он глубоко вдохнул, будто нашел давно потерянное сочетание на языке — то, что ассоциациями взывает к давно забытому, яркому отпечатку детских впечатлений — то, что мы открываем впервые, мы запоминаем сильнее прочего. Ожидание для человеческого существа много ярче самого акта поглощения, полного пустого утилитарного гедонизма и нетерпения. Так работает химические процессы префронтальной коры. Поглощение и насыщение ценны, он как никто знает это. Можно сказать в пирамиде потребностей они стоят в основании… Но… он очень давно не чувствовал такого сильного голода, затрагивающего другие потребности, чтобы поставить поглощение выше ожидания. Потому что предвкушение — ферментированное настоянное несколько месяцев на можжевельнике и смородине ожидание, пузырьками наполняющее тело новой энергией неутолимой жажды, желанием сделать еще один глоток… …жажды всех видов — и физической, и духовной. Г-р-э-м. Кто ожидал, что вместилищем его надежд может стать столь тривиально выглядящая человеческая оболочка?.. Невротически очаровательная для кого-то с менее требовательным вкусом, но совершенно не таящая в себе ни единой детали, стоящей его интереса. Достойной его любопытства. И тем не менее, словосочетание «чистая эмпатия» произнесенное спецагентом развлекает его перспективой опровержения. Он знает, что это означает в теории. Но предполагать — не значит доказать. Ассоциативные зоны больших полушарий этого человека развиты не в той степени, в которой должны — по мнению каких-то дилетантов, чье мнение и является для него вызовом. У большинства людей зеркальные нейроны перестают развиваться к возрасту одного года. Это логично — бессловесному ребенку требуется совершенно иной инструмент понимания окружающих его взрослых… с развитием социальных навыков и речи, необходимость в невербальной коммуникации ослабевает. И нейронные связи потухают… Но… только если ты развиваешь эти социальные навыки, а не застреваешь в детском состоянии интуитивного считывания настроения собеседника. Он сам полагает — стараясь сохранять объективность и зная что это невозможно — что по определенным причинам в его мозгу имеется недостаток этих самых зеркальных нейронов… быть может, с самого детства. И вот перед ним — по сомнительному утверждению — находится человек с их избытком. Какое интригующее совпадение. Для того, чтобы стать тем, кто он есть, добиться положения, успешно исполнять свои желания и порывы и влиять на умы… он сумел овладеть когнитивной эмпатией. Но это, безусловно, не то же самое, что чистая. Насколько слабы социальные навыки этого человека, что его мозгу пришлось сохранить такой тонкий и ненадежный инструмент ради выживания… Он скосил глаза на неаккуратно завязанные рыжие шнурки самой дешевой безвкусной модели трекинговых ботинок, глинистые красные следы грязи на подошве, оскорбляющие чистоту серого синтетического ворса офисного ковролина, он почти мог ощутить как пахнет гнилая осенняя листва, по которой эта подошва ступала несколько часов назад… Где-то, где почва богата железом — оттуда цвет и острый запах влажного торфа. Рядом… с водоемом… да. Озеро?.. Нет, что-то подвижное… река… Река дает дополнительный путь к отступлению, когда ты окружен… Каждая… деталь имела значение, потому что нечто глубинное выбирало эти детали и привычки, как инстинкт спящего хищника. Непосредственность реакций призваны защитить их обладателя на неосознанном уровне. Он незаметно провел языком по гладкому прохладному нёбу, стирая аромат и предысторию, как сомелье, после дегустации особо яркого вкуса… но проглотил пустую горькую слюну. Пока что. Прежде чем сделать очередной крохотный глоток… перекатить во рту новую порцию информации… Он сделал крохотный глоток отвратительного кислого пережженного кофе с привкусом фильтр-пакета и не обработанной целлюлозы, будто намеренно наказывая и отрезвляя себя — кинул презрительный взгляд на капельную кофеварку в углу безликого кабинета агента Кроуфорда. Воистину, не у всех существ отсутствует лишь вкус… у некоторых отсутствует даже скромное желание его развить. Но нельзя позволить монотонному голосу Джека Кроуфорда затмить его интерес и надежду… Такую робкую, что спугнуть ее можно даже излишними ожиданиями!.. Он переключился на визуальное наполнение. И подавил в себе раздражение. Тембр голоса спецагента Кроуфорда не удовлетворял его чувствительный слух, отвлекая от сосредоточенного изучения. Смиренно наклонил голову вправо, будто прислушиваясь к тривиальной истории мисс Николс, похищенной неизвестным и возвращенной в отчий дом. Да-да-даааа… серийные убийства, юные темноволосые девственницы, профиль преступника, риск сопереживания, опасные границы созависимости. Затем скользнул взглядом по старым выцветшим джинсам блеклого серо-голубого цвета — цвета мартовского неба в пасмурный полдень — свежепостиранным и удивительно чистым, по сравнению с неуместной случаю обувью, но неглаженным (будто это излишняя честь). Их много раз стирали… и смену им нет резона подбирать… потому что эта пара функционирует… У такой выбивающейся из скудной палитры привычек тщательности должно быть рациональное объяснение… есть что-то, что требует особого ухода за вещами… быть может, домашнее животное. Соблюдение социальных внешних правил в той степени, в которой это вызубрено с детства… не больше и не меньше, неосознанное подражание нормальности, чтобы не было проблем — а они, видимо, были. Ровно чтобы сохранять видимость социальной адекватности без перегиба в педантичность, дабы не добавлять себе «странностей». Он неожиданно почувствовал удовлетворение и гордость собственной интуицией, что сегодня на нем не один из его любимых вычурных костюмов с тонкой вышивкой пейсли, а демократичный светлый пиджак с блейзером — почти монастырская скромность. Что-то подсказывало ему, что в профессоре Грэме он найдет сильные иррациональные предубеждения — крохотные кирпичики его собственной защитной цитадели (в отличие от его прозрачной клетки), уберегающей его от близких контактов. Только дай повод разочаровать и в ров вокруг его психики запустят крокодилов… поэтому никаких розовых галстуков… пока. Но дабы оттянуть интригующий анализ чужой личности, все еще смакуя исследовательскую новизну своей роли, замедляя себя, он продолжает довольствоваться малым публичным — тем, что доступно всем присутствующим… Он скользит взглядом по чужой ладони — сухая кожа, короткие аккуратные ногти, отмытые щеткой с щелочным мылом перед выходом из дома, жестоко, пока не станут чистыми, быть может в холодной воде, смахивает на наказание. Ладони, нервно выбивающей ритм по подлокотнику — стимминг помогает сосредоточиться, не потерять контроль в дискомфортной ситуации. Только это признак не бесчувственности, а повышенной сензитивности. Будто нервозность эта не является для него демонстрацией слабости, будто он настолько игнорирует их мнение, что не намерен возводить лишние щиты, путать следы. Плевать на их мнение. Не только Кроуфорда. ИХ. Почти возмутительно. Он моргает… смотрит выше… у большого пальца виднеется саднящая воспаленная рана, влажная и розовая… будто кто-то много раз теребил ее зубами, отгрызая назойливый заусенец, месяцами, не давая времени ей затянуться. — Доктор Лектер великодушно согласился консультировать нас по этому делу, — сурово говорит Джек Кроуфорд, как конферансье, завершающий неудачное выступление жонглера. Нас. Джек пытается покровительственно обещать свою защиту. И недоуменное молчание мистера Грэма становится им обоим ответом. Ганнибал прикрывает глаза, в неком подобии скуки — скукой тут и не пахнет — будто находиться в кабинете агента Кроуфорда, сидя на безвкусном и дешевом кресле с претензией на модернизм Стюарта Клингмана, было не самым интригующим занятием утром среды, а величайшим одолжением его великодушной натуры филантропа. Еще один прутик в его золотой клетке вседозволенности. — Мистер Грэм, — он сделал вежливую паузу, будто тот мог что-то возразить на констатацию своего имени. — Или… Уилл? Кстати, можете звать меня Ганнибал… И он протянул руку с максимально доброжелательным видом. Он намеренно нарушил тонкую границу вежливости, сохранив титул доктора для спецагента Кроуфорда. Просто, чтобы посмотреть на его реакцию — будто посыпал солью дождевого червя, ожидая, растворит ли его это. Реакция пришла не от Джека… Волна возмущенной гневной нервозности коснулась его, опалив мочку правого уха… и он уверился, что она принадлежит не Кроуфорду - господь упаси — и уж точно не ему… а все тому же… …вибрирующему бесцеремонному мистеру Грэму… Называя вещи своими именами — грубоватому несдержанному мужчине в мятой клетчатой рубашке (с настолько отвратительным не сочетающимся ни с чем из его наряда галстуком, что глаза Ганнибала буквально болят), ссутулившемуся в попытке стать незаметнее, с неаккуратной копной кудрей, скорее всего не видавших расчески с момента его совершеннолетия… и грубой оправой очков, неподходящей своей формой его утонченному (оскорбительному для него) профилю. Источнику предвкушения… Протянутая рука Ганнибала остается незамеченной. Но он не опустит ее, лишенный смущения. — Джек, если это твой идеальный план, то разочарую тебя, — голос профессора Грэма не блещет ни переливами, ни глубиной. Он злой, достаточно высокий и обрывистый на согласных… с легким намеком на южный акцент. Это порождает в Ганнибале легкое разочарование. Но — не все можно получить сразу. — Если ты полагаешь, что консультация требуется мне, а не Сорокопуту… — Мы не станем давать ему эту кличку! Чертова Лаундс прозвала его… — Не переводи тему, Джек, — почти с вызовом обрезает Грэм, и распрямляет плечи, неосознанно пытаясь говорить с агентом на его языке — языка уверенности. — Речь о консультации!.. Раскусил их за несколько минут, хотя они обсудили этот план накануне в его кабинете, Ганнибал моргает. Блестяще. Если бы одна из его рук не висела в воздухе, он бы поаплодировал. — Ты слишком много о себе мнишь, Уилл, — оскорбительно парирует Кроуфорд. Он знает, на какую точку нажать. — Доктор Блум беспокоится о тебе! Грэм резко поворачивается влево, будто потеряв свой воинственный запал, словно имя Аланы имеет какое-то кодовое звучание. Он поправляет очки и будто впервые замечает сидящего рядом Ганнибала… мгновение пялится на его протянутую руку: как директор приюта на очередного подкидыша на пороге — с высокомерной оценкой, стоит ли принять это наказание небес и проявить милосердие. Этот взгляд забавляет Ганнибала в большей степени, чем он готов признаться — никто еще не оценивал банальное рукопожатие с ним, как одолжение ему же. Обычно происходит наоборот. — Даже и не думайте, что вы можете меня анализировать, — говорит Грэм отрывисто. Хамство… неприкрытое и призванное отпугнуть Ганнибала, как отпугивает любого более этичного специалиста нежелание или неготовность клиента взаимодействовать. Но Ганнибал не этичный специалист. — Как любезно упомянул агент Кроуфорд, мое внимание более занято личностью преступника, — произнес Ганнибал, все еще изображая прагматичное терпение. — Вы же не преступник?.. От его взгляда не укрывается, как Уилл Грэм нервически дергает правой ладонью, будто в последний момент поборов желание прикоснуться пальцем к зубам… или… укусить измученный уголок кожи у ногтя… Неожиданно, Грэм поднимает взгляд, сосредотачивается на левом ухе, Ганнибала, взгляд его рассеян. Такой взгляд бывает у пациентов в состоянии гипноза или аффекта — сквозь человека… а для профессора академии по всей видимости является привычным, мучительно отработанным компромиссом. — Грэм, — с угрозой произносит Джек Кроуфорд. В этом звуке ворчливое ожидание, как напоминание об обещании непослушному ребёнку. — Доктор Лектер потратил полтора часа на дорогу сюда из Балтимора. Ганнибалу до неприличия становится любопытно, как Кроуфорд может давить на кого-то столь ментально отстраненного и асоциального, как Грэм… тот явно не держится ни за какую работу или деньги в этом мире — это слишком примитивно для такой филигранной психики. Значит… какая-то манипуляция… которая срабатывает благодаря внутренним триггерам или… чувству невротической вины, тянущейся с детства кровавым следом… за профессором Грэмом. Наконец, на что-то решившись, тот кивает сам себе и хмурится. А затем быстро неловко касается ладонью его руки — издевка над формальностью. И Ганнибал невольно отмечает, что его ладонь не влажная, как у тревожного ипохондрика, а твердая и горячая, мозоли на указательном и подушечке большого… будто тот привык работать руками, или методично что-то крутить, игнорируя перчатки, как излишества роскоши, инструмент неженок. — Если вы думаете, что можете провести меня, доктор Лектер, вы самонадеянны, — говорит он, скользя по грани оскорбительности и пренебрежения. — Уверен, вы можете лучше. Проигнорировав имя Ганнибала, любезно предоставленное ему как угощение, и вставив еще один кирпичик отчужденности в эту их встречу. В груди Ганнибала разливается некое трепетное сладкое удовлетворение — будто случайное отражение в витрине подтвердило ему, что он неотразимо выглядит, но он и так это знал при выходе из дома. Он не самонадеян. Он полагает, что он просто идеален во всем. То, что «можете лучше» является не оскорблением, а грубоватой констатацией, вызовом, который он бросает к ногам Ганнибала, как приглашение к партии. — Иногда сопротивление чему-то говорит о нас больше, нежели принятие… — фальшиво парирует он. Он пытается поймать беспокойный взгляд Уилла Грэма, который невидяще скользит по его плечам, но не поднимается выше. В привычной манере дереализации. — Вам, доктор Лектер, не мешало бы научиться откровенности, сработает с некоторыми пациентами, — говорит с вызовом Грэм, и тянет на себя руку из затянувшегося пожатия, чтобы вернуть на деревянный подлокотник. Ганнибал легко улыбается, не позволяя тому отстраниться, а затем осторожно сжимает сухую твердую ладонь профессора Грэма — сильнее чем следует, будто невзначай задевая большим пальцем его кровоточащий заусенец — тот удивленно сглатывает, но не морщится — помечая в памяти Уилла Грэма момент их знакомства, закрепляя это в его мозгу мимолетной болью, как отметкой на полях книги, почти нежно, учитывая какие градации страданий он может причинить любому человеческому существу… — А вам, Уилл, стоит научиться визуальному контакту, — говорит добродушно он в тон, отмечая, как Джек Кроуфорд удивленно поднимает брови на эту их не переводимую перепалку. И впервые за полчаса, что он находится рядом с этим грубым любопытным созданием… губ Уилла Грэма касается кривая некрасивая усмешка, будто он хотел ее подавить, но не вышло. Искренняя в своей уродливости — пародия на настоящие улыбки никчемных людей. И… Ганнибал понимает, что это все, чем обладает профессор Грэм, и чем он откровенно делится с ним — высший знак ироничного одобрения его циничной провокационной манере, осознанно отзеркаленной от самого Уилла. — Предпочитаю плавать в знакомой воде… — говорит он тише. И Ганнибалу не требуется пояснения, чтобы понять, что Уилл Грэм не смотрит в глаза незнакомцам. А он, Ганнибал, на данный момент незнакомец. И в отличие от него, у профессора Грэма нет неутолимой скуки и любопытства… и желания исследовать экзотичные умы. Он мгновенно отпускает пальцы Уилла, демонстративно показывая свое фальшивое уважение к границам. И смиренно укладывает ладонь себе на колено, расправляя невидимую складку. — Скучно. Но кто я такой, чтобы судить? — провоцирующе задает он вопрос Джеку, втягивая его в эти вежливые реверансы как третью нейтральную сторону. Тот выглядит уставшим от их саркастичного препирательства, это не его материя, кружево намеков, без крохи конкретики, неудивительно что он искал кого-то кто сможет перевести на примитивный язык эту книгу, в которой он не понимает ни символа. Рука профессора Грэма возвращается на подлокотник, но уже не постукивает по нему, а осторожно поглаживает полированное дерево, будто нечто, чего он неоправданно опасался оказалось не таким ужасающим и неприятным, а в должной степени терпимым. Он вздыхает: — Видимо, ваша репутация лучше моей, раз мою экспертную оценку все же подвергают проверке, — говорит Грэм мрачный комплимент, схожий с оскорблением и полный самоиронии и самоуничижения. Но если сомнение все же осталось, он добавляет. — Что впрочем не делает вас интересней… для меня. Ах вот оно что… оскорбление недоверием. Без сомнения, Джек Кроуфорд не смог подать эту встречу привлекательнее визита к стоматологу… — Тогда подождем, когда этот дивный миг наступит… — с преувеличенной печалью произносит Ганнибал, добавив легкую иронию в это обещание. Грэм лишь возмущенно фыркает. Ганнибал не может утихомирить своего хорошего настроения, расцветшего в районе желудка теплой сытостью и тяжестью. Он слегка кривит уголок рта, сдерживая улыбку и невольно копируя усмешку Грэма, только мягче — будто зеркально отражает его позу, скрещивая руки на груди, вызывая подсознательное расположение, не будучи уверен, что это сработает на ком-то столь умном и чувствительном, как Уилл Грэм. Он борется с собой, чтобы не улыбнуться шире, это будет неуместно. Так крупный хищник переваривает съеденное парное мясо, несколько дней, не выходя из укрытия, слишком отяжелевший и опьяневший от пищи. Так и он чувствует… духовное насыщение… причин которого он не знает, но обещает себе разобрать это за ужином, когда останется наедине с ритуалом. — Надеюсь, вы закончили? — прерывает его ленивые размышления агент Кроуфорд. Ганнибал поднимает взгляд, оправляет замшевую поверхность пиджака на груди, натыкаясь на лакированную наклейку. Бумажный бейджик на его лацкане говорит о том, что Ганнибал тут гость. И Кроуфорд намекает на то, что он хозяин не только ситуации, но и их времени… Он, признаться, не очень любит роль гостя, ведомого… он испытывает истинную скуку на чужой территории — будь то неудачный званый вечер или же роль временного консультанта в ФБР. А это значит, что пора закруглять их увлекательное знакомство на оптимистичной ноте, пока они не пресытились общением… или пока профессор Грэм не разрушил предвкушение неловкой грубой фразой? Кого он пытается уберечь? Он не знает. — Я — да, а вы? — Лектер поворачивается к профессору Грэму. Ганнибал не добавляет банальное «не хотите ли выпить настоящего кофе, Уилл» — вульгарно и рано — наоборот мучительно делает еще один глоток омерзительного пойла из своего стаканчика, остужая свое воображение, которое вышло из творческой трехлетней спячки. Мистер Грэм упрямо молчит, погруженный в свои тяжкие мысли. Но Ганнибал не смущен, спешка не его оружие. Сегодня он достоин только этого — дешевого вкуса робусты на жесткой воде… а от предвкушения — ему остается лишь приглушенный аромат, скрытый за слоями собственных защит, противоречий и сопротивления, заглушенный условностями и зазубренными с детства правилами морали… И он сглатывает, предполагая, какое терпение потребуется ему, и какая работа предстоит… насколько это амбициозная цель… или… может стать целью?.. Он в чем-то не уверен, освежающее ощущение!.. Иногда с ним такое случается — после долгого перерыва, когда он не брал в руки карандаш или тушь… пальцы покалывает от желания начать новую работу… сделать десяток подготовительных набросков, поначалу скованных, но становящихся изящнее с каждой попыткой… ощутить шершавое несовершенство хлопковой бумаги под пальцами, смазывающей графит… Сколько всего интересного можно показать профессору Грэму… Уиллу… как пятна Роршаха, увидеть их отражение в его серых глазах… отражение в его непосредственном чистом восприятии… И узнать, что из этого он верно распознает, что он интерпретирует иначе, что он может добавить к композиции, как независимый критик… у него давно… давно не было интересных пациентов. И… еще стоит оценить его «видение»… достоин ли… он… увидеть… — Четверг, семь часов вечера, вас устроит? — спрашивает Ганнибал прохладно. Тот банально дергается, будто предложение конкретного времени ставит на нем клеймо пациента. Будто до этого все тридцать лет его жизни этого клейма на нем не ставили за спиной. — Я… — он замолкает. Пауза эта становится неловкой. Для всех, кроме Ганнибала. — Доктор Лектер великодушно согласился… — Кроуфорд нелепо заминается, и Ганнибал готов проткнуть его мощную ладонь перьевой ручкой, что стоит на каменном остове несессера, — консультировать нас…pro bono… — Нас… — эхом повторяет Грэм. — Дело в экономии или взаимовыгоде? Ганнибал решает снизить градус давления — на профессора Грэма судя по всему вообще не действует ничего, что способно породить чужие ожидания и давление… только работа от противного. — Наверное мы недопоняли друг друга, — произносит он с сомнением. В лице Кроуфорда мелькает мрачное разочарование. — Я не настолько заинтересован, чтобы принуждать Уилла, агент Кроуфорд, — говорит он с легким оскорбленным достоинством. Он почти разжигает в себе эти чувства, ведь так оно и есть, и он почти возмущен пренебрежением к своему профессионализму — чтобы тонкая натура Грэма считала этот эмоциональный код… знаете, как обмануть полиграф-тест — нужно самому верить в то, что говоришь!.. — Это я не заинтересован, — произносит в ответ тот, почти обиженно, будто Ганнибал украл его причину. — Так, перестаньте оба, — грубо прерывает их бесцеремонный Джек Кроуфорд. — В этом заинтересован отдел расследований Куантико! И в первую очередь я!.. — эгоцентрично говорит он, будто одного его желания достаточно, чтобы люди вокруг начали петь сонату. Ганнибал смотрит на его подавляющую фигуру, столь неуместную в этом светлом кабинете стиля mid-century. Фигуру воина, нелепо заточенную в деловой костюм с черной рубашкой и расслабленном галстуком-удавкой. Стол Джека Кроуфорда столь незначителен по сравнению с его мощными руками и плечами, что в этом интерьере он похож на кастрированного волка, посаженного в клетку, вместо того чтобы рвать плоть дикого оленя в лесах Портленда. Но здесь, на привязи, он источает агрессивную безнадежную энергию, которую некуда приложить, и она через край выплескивается на сотрудников. На короткое мгновение гнев затмевает его разум… Это… это как пытаться насладиться трапезой, когда за соседним столиком постоянно кричит младенец… или услышать настойчивый клаксон на оживленном перекрестке. Оскорбительно неуместно. (Он забыл, что не хотел наслаждаться никакой встречей… и на эту беседу его вынудила Алана). Он решает, что стоит смягчить требование спецагента Кроуфорда сосредоточиться на его беспрекословном желании — чтобы все подчинились… Ганнибал полагает, что для столь деликатной работы, как глава Отдела поведенческого анализа — тот слишком прямолинеен и недостаточно гибок. Нулевая мотивация… Кроуфорд подавлял мистера Грэма годами, наверное… и если сейчас он передавит своими требованиями, это вызовет лишь большее предубеждение — будто их мало Грэм придумает сам… и еще ряд кирпичиков в цитадели отрешенности. Он спешит вмешаться: — Ну что ж, тогда мы в равном положении, Уилл, — произносит Лектер поддельно соболезнуя, но зная, что тот считает иронию. — Ни вы, ни я — не просили об этом. Но ради поимки опасного преступника и спасения потенциальных жертв, постараемся усмирить слабости своей натуры? — он слегка подтрунивает, будто высмеивая это нелепое предположение, что он должен что-то усмирять ради недостойных неизвестных людишек. И совершенно не ожидает, что слова его окажут серьезный эффект. На мгновение в лице Грэма мелькает растерянность, будто что-то его болезненно укололо… и Ганнибал понимает, что если и есть волшебная кнопка манипуляции этим очаровательно грубым нервным человеком — то это была она. — Меня ждет лекция о психоанализе!.. И предметом его на этот раз буду точно не я, — саркастично произносит Уилл Грэм, и затем подхватывает пиджак со спинки стула и размашистым шагом направляется на выход, не прощаясь ни с кем. — Увидимся послезавтра, Уилл, — невозмутимо говорит Ганнибал его спине. И видит как облегчение расслабляет плечи спецагента Кроуфорда. Будто он нашел приют для больного животного, и это больше не является его головной болью.