Game for three

Просторный бар был излюбленным местом Ивана Гончарова — приветливого бармена и по совместительству непоколебимого управляющего данным заведением. Столь привычная мелодия классического джаза была расслабляющей и подходящей для ночного времени. Гончаров с лёгкой улыбкой протирал хрусталь после рабочего дня, наслаждаясь атмосферой опустевшего бара. Не такого уж опустевшего. Достоевский беззаботно сидел у барной стойки и вёл диалог с Иваном, изредка потягивая золотой ром из рокса и растягивая удовольствие от сладкого и согревающего послевкусия. Фёдор всегда появлялся строго в одно и то же время, сразу после "закрытия" заведения, стоит стрелке деревянных антикварных часов на стене пробить пол двенадцатого. —Так ваши дела идут как нельзя лучше?—Гончаров охотно комментировал слова недавно явившегося мужчины. —Не буду врать, всё так и есть,—Достоевский ухмыльнулся и сделал ещё один глоток.—На данный момент Николай занимается устранением мелких помех, но нам это только на руку,—Фёдор издал тихий смешок и стукнул указательным пальцем по роксу, вызвав хрустальный звон. —Раз делом занялся Николай, то помехи не такие уж и мелкие, не так ли? На этот раз кто-то слишком смелый?—со спокойной улыбкой спросил Иван и в ответ услышал чистый смех. —Всё верно! Удивительно, но именно в такие вечера Достоевский становится достаточно открытым, чтобы рассказать почти не причастному к его делам Гончарову о ходе своей грязной работы. Ивану открыться легче: он не молчалив, но и не навязчив, элегантен, и слушатель из него хороший. Друг тоже. Он всегда улавливает настроение своего собеседника, знает, как спросить и о чем, знает, когда лучше промолчать, и самое главное — всегда знает, что налить, какой вкус подобрать, основываясь лишь на внешнем виде посетителя. Эти навыки — необходимая вещь, если в твой бар наведываются только люди с холодным оружием в карманах. Как-то Гоголь пошутил на эту тему: "Сюда вход только по дресс-коду!" Вот только доставать своё оружие из-под барной стойки Гончарову никогда не приходилось: он был всеобщим любимцем преступного мира. Но для себя Иван был уверен, что если хоть кто-то в его присутствии направит пистолет на Достоевского, да даже Гоголя и Сигму, то мелочиться он не станет — вмешается мгновенно, выудит свой пистолет и пустит пулю недоброжелателю прямиком в голову. Звук приближающихся шагов прервал смех, запах дешёвого приторного одеколона быстро въелся в ноздри, однако эффект неожиданности не произошёл — Фёдор даже не обернулся, а Иван лишь поднял глаза, смотря на неновое лицо в своем заведении с приветливой улыбкой, и отставил протёртый стакан в сторону. —Добрый вечерочек!—радостно поприветствовала только что вошедшая в бар фигура, усаживаясь рядом с Фёдором, уголки губ которого полезли ещё выше. —Рад видеть тебя в добром здравии, Дазай-кун,—гостеприимно начал Иван, окидывая Осаму взглядом: верхние пуговицы мятой рубашки, как и всегда, расстегнуты, часть шеи скрыта бинтами, а чуть выше, над полосками бинтов, проглядывали засосы, старые и совсем новые.—Не думал, что ты и сегодня навестишь нас. —Я ненадолго,—махнул рукой Дазай и перевёл взгляд на Достоевского. Второй же, в свою очередь, отпил немного из рокса и посмотрел на мужчину. —Только не говори, что соскучился,—Фёдор не сдерживал ухмылку, когда услышал в ответ наигранный, разочарованный выдох. —Не скажу,—Осаму быстро натянул ухмылку на лицо, подпёр подбородок рукой и обратился к Гончарову:—налей и мне чего-нибудь! —Как пожелаешь,—Иван умиротворенно приступил к работе. Он мастерски отфильтровал напиток, разливая залотистую жидкость в бокал с толстым дном. Любовь к своему делу отражалась на его расслабленном лице со слегка поднятыми уголками губ, тонкие и изящные руки в белых перчатках приковывали взгляд. Он аккуратно наклонял бутылку, специально оставляя надпись «Single malt» заметной для Дазая. Заполнив бокал на треть, Гончаров отставил бутылку, не закрывая ее до конца, и подал напиток мужчине.—Шотландский виски. —Подаёшь мне односолодовый, хотя знаешь, что у меня с собой ни гроша?—Осаму усмехнулся и взял бокал в руки, вдыхая терпкий аромат ячменя. —За счёт заведения. Дазай издал смешок и покрутил виски в руке, наслаждаясь его дымчатыми нотками. Отхлебнув совсем немного, он задержал виски во рту, медленно проглатывая и чувствуя жгучее, пряное послевкусие. Осаму удовлетворённо выдохнул и позволил себе чуть откинуться назад. Его довольный и усталый взгляд метнулся к острым чертам лица Достоевского. —Друзей ждёшь? Фёдор на его слова лишь хмыкнул и одарил Дазая хитрым прищуром фиолетовых, подобных аметисту, глаз. Отвечать, как и всегда, не было смысла: вопрос риторический. Дазай приходил не так уж часто и всегда уходил до того, как Николай и Сигма придут. Такое подобие анонимности со стороны парня забавляло, хотя Достоевский был уверен, что тот же Гоголь будет не против нового человека в компании на вечер. Для Дазая скрываться смысла не было, но он всё равно уходил, оставляя моменты встреч с Фёдором чем-то личным, особенным временем бесед только для них двоих. Разговоры с Осаму Достоевский находил поистине интересными, даже в какой-то степени расслабляющими. Ему необязательно быть начеку, сидя с ним в теплой атмосфере бара, когда Гончаров с удовольствием протягивает им ещё по бокалу. Дазай умён и также хитёр, Фёдору с ним действительно легко, его уголки губ непроизвольно поднимаются вверх, в то время как взгляд прикован к Дазаю, а внимание — к словам, как к необъятной, вдохновляющей силе. «Ты говоришь, что мы одного поля ягоды, так почему у тебя в глазах мёртвая тоска?»—этот вопрос появлялся в голове Фёдора время от времени, когда Дазай вдруг замолкал и тянулся к бокалу. Волнистые пряди закрывали лицо, которое видеть было совсем необязательно, чтобы понять, что мужчина снова засел в своих мыслях, и тогда проходила секунда — бокал уже пуст. Он подхватывал чуть потрёпанный пиджак с крючка, поспешно накидывал его на плечи и так непреступно улыбался, что хотелось тошнить от этого напускного театра. С Дазаем хорошо говорить, когда он трезв. С ним хорошо говорить даже в тот нередкий вечер, когда он появлялся в баре с глуповатой улыбкой, широкими зрачками, чересчур растрепаными волосами и ослабевшими полосками бинтов на бледной шее, открывающей вид на красные, фиолетово-темные пятна, что больше походили на незажившие раны, чем на следы беспорядочной страсти. И тогда Достоевский окидывал его пристальным и немигающим взглядом, изумлённым и непонимающим в некоторой степени, в чём он никогда бы не признался, и, к счастью, Дазай не зациклен на внешнем мире, чтобы это заметить. Он оставлял беспорядок своей жизни за деревянным порогом бара, этой огромной дверью и звоном колокольчиков-ангелов при входе внутрь. И так из раза в раз. —Ну а ты, Дазай, как проведёшь эту ночь?—улыбка Достоевского острая, проникающая глубоко внутрь, как игла, оставляющая за собой болезненное ощущение. Он задал этот вопрос с поддельным любопытством, хотя прекрасно знал, как Осаму проведёт очередную ночь. «Подкалывает паршивец». Даже если ему на это плевать — слова всё равно слетают с его тонких губ, а Дазаю не остаётся ничего, кроме как промолчать и на секунду сжать губы. Не потому, что стыдно. Не потому, что Фёдор когда-либо осудит его. От этой неизбежной правды у самого сердце ёкает. Дазай усмехается, а взгляд у Достоевского в этот момент серьезный, пронзительный. Он вглядывался в лицо напротив, подмечая одну из особенностей Осаму, что разоблачала весь тщательно скрытый фальш: улыбался тот с закрытыми глазами, потому что мог легко подделать улыбку, но вот тёмные мёртвые глаза скрыть не получится. —Да так. То там, то сям,—Осаму отмахнулся и провёл рукой по волосам, украдкой поглядывая на часы. Без пяти двенадцать. Дазай быстро осушил бокал до дна и отставил его обратно на барную стойку, подвигая к Ивану.—Что ж, был рад повидаться, но думаю, что мне уже пора,—весело попрощался он. Достоевский и Гончаров посмотрели ему в спину, и только когда Дазай приблизился к двери, Иван остановил его ровным тоном: —Бросал бы ты дурь, Дазай-кун,— в голосе нет наставления, только приятельская просьба. Осаму от этих слов замер на месте, задумчиво отвёл взгляд, но голову к ним не повернул. Совсем на секунду в карих глазах что-то мелькнуло, но никому не было дано это заметить. Он спрятал ладони в карманах брюк, лишь бы не сжать их в кулаки, и вышел из бара. После ухода Дазая воцарилась тишина, Фёдор допивал янтарный ром, а Иван с удовольствием поддерживал молчание. Но умиротворение продлилось недолго: как только часы издали громкий звон, оповещая о наступлении полночи, в бар ворвался разгорячённый Николай, растаптывая в пух и прах надежду на спокойствие. Всего секунда с его появления — заведение уже заполнилось громким смехом. Мужчина практически прыгнул на стул рядом с Достоевским, позволяя итак широкой улыбке стать ещё больше. —Ты вовремя,—Фёдор повернул к нему голову и расслабленно улыбнулся. —Пф, даже задерживаться не хотелось: ску-ко-ти-ща! Хоть бы прокричали что-нибудь поинтереснее, а то всё “Ублюдок!” или “Прошу, не надо!”—Гоголь резво жестикулировал руками, то прижимая их к сердцу в театральной манере, то поднимая вверх. Он прервался лишь на мгновение, чтобы стукнуть пальцами по барной стойке и сказать Гончарову:—Коктейльчик, пожалуйста,—а после вновь вернулся к красочному докладу об успешном завершении миссии. —Ну, может, в следующий раз для тебя найдётся работёнка повеселее,—Достоевский, не встревая, дослушал бурное изложение дела и кивнул. Иван подал Николаю в хайболе оранжевый коктейль с не менее ярким названием. “Sex On the Beach” появился в меню не столько из-за добавления этого экзотического лонг-дринка в список современной классики, сколько из-за Гоголя, который выл об этом напитке на каждом углу и ходил за Иваном следом несколько часов, пока не получил в ответ хмурый взгляд и смиренное “Ладно”. —Благодарю,—Николай взял стакан и ощутил холод в ладони. Указательным и большим пальцем он словил трубочку, делая первый глоток — сладкий фруктовый вкус разлился внутри. Взгляд Достоевского вновь вернулся к другу. У него имеется привычка разглядывать детали во внешнем виде своего собеседника, вот только никто эти оценивающие взгляды никогда не замечал, делая Фёдора неким коварным преступником, который без следов совершал какое-то подлое преступление. Но Гоголь это знал и понимал прекрасно, хотя сейчас сидел с закрытыми глазами и смаковал напиток будто не замечал совсем. Он точно знал чувство, когда внимание людей обращалось к нему. Обычно они смотрели на него в преддверии фокуса, и тогда он с радостью следовал их ожиданию, повинуясь изумлённым (или полным ужаса) взглядам, и проворачивал экстравагантную выходку. Достоевский подметил среди всей картины пару кровавых, почти черных пятнышек на манжете тёмно-серого пиджака — их бы вряд-ли заметил кто-нибудь другой. Вид этих крохотных пятен заставил мужчину усмехнуться, даже беззвучно рассмеяться: Гоголь всё-таки упустил небольшую деталь после маленькой миссии и скорее всего не догадывался об этом. Смех Фёдора для Николая не остался незамеченным, и тот вопросительно наклонил голову, но Достоевский оставил его без ответа, быстро прогоняя накатившуюся волну смеха. —На тебя опять жалуется Пушкин,—вдруг начал Фёдор, улыбка не сходила с его лица, но вот в глазах мелькнула серьёзность,—говорит, ты наводишь слишком много беспорядка, и после тебя трудно убирать,—он слегка нахмурил брови.—Николай, лично мне всё равно, как ты развлекаешься, но Пушкин вечно просит надбавки и отказывается работать с тобой. Гоголь на это лишь заливисто рассмеялся и стукнул пару раз по барной стойке, чем вызвал у Ивана напряжение: —Неужели? Ну, он там не один, а платят ему прилично. Пусть они тогда наймут себе больше людей. —У них уже хватает людей,—тон Фёдора стал ниже, фиолетовые глаза впились в, казалось бы, беззаботное лицо Гоголя, не желая отпускать и уступать. Николай эту перемену заметил сразу же, но ничего в нем от этого зрелища не сжалось, а наоборот только разбушевалось: прежняя беззаботность сменилась оскалом, глаза усмехнулись озорным прищуром, зрачки сузились до маленьких точек в блестящих опасным жёлтым светом радужках. —А у меня хватает нашей работы, но раз уж дело такое серьезное,—в словах Гоголя очевидная насмешка, что прерывается короткой паузой, за которую он ответно вонзился острым взглядом в лицо напротив,—тогда мне стоит прийти в их маленькую компанию и пересчитать каждого человека. Достоевский это раздражённое предупреждение улавливает и не может не ухмыльнуться. Мужчина стойко замер на месте и даже не моргнул, всё так же не отступая. Он точно знал, что вывел Николая из шаткого равновесия, покушаясь на его свободную форму выполнения работы, на которой только Богу известно, какими способами он заставлял людей замолчать навсегда. Фёдор через мгновение ещё ярче осознал негодование Гоголя и в конце концов встряхнул головой, прогоняя суровое выражение лица и одаряя своего друга расслабленной улыбкой. Николай на это откликнулся: откинулся назад и сменил оскал взаимной дружеской усмешкой. Вот так легко и просто. —Хм, я не думаю, что это необходимо, мой друг. Можно что-нибудь придумать,—Достоевский демонстративно приложил указательный палец к подбородку и тихо, легко вздохнул. Оба знали, что этот вопрос останется открытым и они никогда не притронутся к его решению. Они не делают шаг назад, чтобы уступить друг другу, а просто обходят это стороной и идут дальше. Какая странная эта вещь — дружба. Бар, как и прежде, наполнился дружескими разговорами, иногда прерываемыми мужским смехом. Николай то и дело ввязывал Ивана в беседу, время от времени подбивая того на эксперименты с напитками, но получал лишь очередной беззлобный отказ. Игривые и остроумные подшучивания продолжались полчаса, пока не распахнулась дверь, вызывая знакомый звон висящих над дверью крохотных ангелов, что беспорядочно начали сталкиваться друг с другом. Все взоры обратились на только что вошедшего человека — последнего, кого не хватало в их компании. —Сигма!—весело отреагировал Гоголь, тут же всплескивая руками и начиная разыгрывать сцену:—А мы уж начали беспокоиться, что ты не появишься, ведь так, Фёдор?—Николай на мгновение обернулся, чтобы посмотреть на друга и быстро подтолкнуть его локтем. Было ясно как день, что с момента их появления в этом заведении и начала оживлённой беседы никто из них и не думал беспокоиться о возможном отсутствии управляющего казино в эту ночь. Они даже не допускали подобной мысли: в баре Гончарова их троица всегда в полном составе вне зависимости от обстоятельств. Достоевский лениво усмехнулся на подталкивание со стороны Николая, оставив вопрос без ответа и проследив взглядом приближение Сигмы, на лице которого появилась неловкая улыбка. Он подошёл к барной стойке, махнув Ивану в знак приветствия головой, и сел рядом с Гоголем, чем неосознанно обрёк себя на подначивания со стороны “соседа”. —Как обстоят дела в казино сегодня?—ненапряжённо и спокойно поинтересовался Фёдор. Сигма на вопрос тяжело вздохнул, его улыбка выдала усталость, и с этим видом он повернулся к Гончарову, попросив ровным, бархатным голосом налить чего-нибудь. Иван на просьбу кивнул, сразу придумывая, что лучше подать гостю, который своё утомление принимать отказывается. Сигма Гончарову нравится: он прекрасно его понимает. Понимает, потому что знает, каково это — любить своё заведение, быть ему отданным, готовым стоять на страже умиротворения и своих порядков. Он понимает решительный взгляд серых глаз, который сохраняется даже после окончания рабочего дня в казино, словно, если сказать Сигме вернуться на работу в эту секунду, то он возвратится туда без единой жалобы, со всей своей стойкостью. Сигма понимает Гончарова не меньше. “Чего-нибудь” — обращение несколько личное и профессиональное. Сигма, в отличии от Гоголя и Достоевского, в напитках не особо разборчив и предпочтений как таковых не имеет, но он хорошо улавливает профессионализм Ивана — такой же, как у него самого, когда ты с лёгкостью находишь и подбираешь то, что отлично подойдёт твоему посетителю, лишь один раз окинув его взглядом. Именно по этой причине перед Сигмой в высоком бокале оказывается джин-тоник — коктейль с травянистым и лаймовым запахом. Прежде чем начать рассказ о сегодняшних делах в казино, Сигма ещё раз вдохнул, теперь более расслабленно, пока подносил бокал ко рту, резко ощутив жажду. Крупные кубики льда с приятным звуком ударились друг о друга, когда он сделал свой первый глоток, смакуя бодрящий цитрусовый вкус. Сигма отпил немного, закрыв глаза от освежающего наслаждения, — сейчас он как никогда раньше был благодарен Гончарову. Гоголь молчаливо, но с акульей улыбкой всматривался в профиль парня, как будто вместо напитка испивал его эмоции. Сигма убрал бокал от своих губ, однако не отставил его на стол. Он ощутил прилив сил и начал перебирать в голове события дня, чтобы наконец ответить на заданный пару минут назад вопрос. Свободной рукой парень задумчиво прикоснулся к подбородку, чем вызвал у Николая, который всё никак не отводил от него глаз, довольный смешок. —Мир северных группировок становится всё более шатким, их лидеры ходят по тонкому льду. Произошёл конфликт в игровом зале…—начал перечисление Сигма, отчего затаившаяся усталость вновь проступила на его светлом лице. Он сделал паузу на короткий миг прежде чем тихо донести новость, которая была куда важнее вражды каких-то глупых группировок:—Агата Кристи оповестила о своём скором визите. Последние слова заставили Достоевского и Гоголя с интересом наклонить головы. Фёдор молча всматривался вперёд ровно две секунды, а потом медленно и нежно улыбнулся. Сегодня был вечер приятных новостей. Гоголь от мысли о встрече с их давней подругой удивлённо и встревоженно прыгнул. —Вау! Тогда нам нужно тепло её встретить!—Николай с хитрой улыбкой озвучил то, о чём подумали все. Сигма указательным пальцем проводил по ободку бокала, круговые движения отражали его задумчивость: нужно будет предоставить Агате VIP-зал со всеми удобствами, какие могли быть в казино. Он вспомнил, как ещё пару лет назад, во время зарождения его криминального казино, несмотря на только начатый процесс расставления богатого интерьера, большое внимание уделялось VIP-залу, оформление которого строго консультировала Кристи, заранее отмечая эту часть своим пространством (хотя вслух это сказано не было, Сигма понял всё сразу и ни капли не протестовал). Достоевский понимал точно: во время пребывания Агаты здесь ни одна группировка не должна показать свой длинный нос, а это значит, что Гоголь получит своё желанное веселье. Им крупно везёт — всё в их делах складывалось удачно, и было бы странно, если бы всё обстояло по-другому. Быть такого не могло. Особенно после того, как Фёдор обговорит их маленькие дела с величественной гостьей. Все, от мелких жуков преступного мира до тех, чьи силы и влияние простираются далеко за пределы этого города и даже страны, знают о давней дружбе между группировкой трёх молодых мужчин и самой влиятельной женщиной Великобритании, Агатой Кристи. Эта таинственная связь стала причиной множества слухов — то и дело слышится шепот вокруг, когда Агату замечают в их компании. Кто-то считает, что она проложила готовую дорожку для криминального трио, кто-то говорит, что им предоставили лишь немного “ресурсов”, остальные же гадают о том, как завязалась их дружба и как кому-то из них удалось заполучить её расположение. Гоголя менее всего тревожило прибавление работы во время приезда Агаты Кристи, хотя осознание важности наведения этаких порядков было. Осведомлены ли другие группировки и организации о том, что их край вскоре навестит важная фигура? Знать он пока не мог, но ясно было то, что после объявления такой новости криминальный мир в округе немного да всколыхнётся: выстроить связь с Великобританией, а особенно с Агатой, является делом престижным, но далеко не каждому посильным. Трудно добиться хотя бы разговора, что уж говорить о желании получить ресурсы, какие, по слухам, некогда достались Достоевскому, Гоголю и Сигме. Роскошь — страсть иностранной гостьи и инструмент для её снисхождения. Гоголь над этим смеётся. В прошлый её приезд он получил свой нынешний пиджак из серой шерсти. Пиджак, который он носил как повседневную вещь, был сшит на заказ на Сэвил-Роу — одной из самых знаменитых лондонских улиц с известными на весь мир ателье. На маленькой чёрной этикетке, пришитой внутри пиджака, большими белыми буквами красовалось название дорогого ателье Henry Poole, в котором Кристи без задних мыслей потратила немалую сумму на модненький пиджачок для своего артистичного друга. Ко всему прочему, она даже подобрала для него бордовый и чёрный галстуки из шёлка, не спросив с Николая за это ни гроша. —Твой пиджак итак безвкусен. А это пятно — бельмо на моём глазу. Поэтому я привезла тебе из Англии более приличные вещи,ーАгата вальяжно махнула рукой, и из-за её спины вышла молодая девушка в строгой, но изысканно подобранной униформе — даже подчинённые должны соответствовать успешной женщине. Девушка сдержанно, но быстро оказалась перед Гоголем, не поднимая на него глаз, как будто в том, чтобы просто подойти к человеку должна быть своя элегантность и профессиональность. Он смотрел на то, как аккуратные руки протягивали ему новый, чистый пиджак, прищуренные жёлтые глаза пробежались совсем не по форме модного пиджака, а по изгибам девичьего тела, запертого в светлой одежде, что контрастировала с тёмными вьющимися волосами. Гоголь нехотя перевёл взгляд на вещь, и его хитрые глаза непроизвольно распахнулись от удивления чуть шире. К этой ткани действительно можно прикоснуться? “Чёрт, а не дороговато ли?” – не осмелился озвучить он. На лице Агаты появилось нетерпение: не хочется наблюдать изумлённую гримасу, словно иметь достойную одежду — так необычно. Она называла это “мышлением нищих”, которое вызывало у неё беспардонную ярость. Кристи бросила суровый взгляд на девчушку позади себя, и та испуганно подбежала к Николаю, начиная стаскивать с его плеч старый чёрно-белый пиджак. Гоголь чуть было рывком не подался назад, ведь, эй, этот пиджак буквально прошёл с ним огонь и воду! Вокруг него начали кружить светлая и тёмная макушки: одна срывала пиджак, вторая юрко засовывала его в новый. Да, так менять одежду ему нравилось куда больше, и это даже помогло легко попрощаться с любименьким пиджаком! Николаю так хотелось смеяться. Взгляд сменился на хищный, на лице появился оскал, когда новый пиджак оказался уже на нём (дорогая вещь чувствуется на плечах по-другому и прибавляет уверенности его бесстыжему поведению), огромные руки в красных перчатках ощутимо легли на две талии, легко двигаясь вверх-вниз и поглаживая бока. Помощницы по обе стороны от него вздрогнули, неловко косясь взглядами в сторону, пока на щеках расцветал смущённый румянец. Гоголь это подметил и улыбался как Чеширский Кот, его руки проходили с дразнящей лаской, но на девушек он смотрел с лживой, драматичной невинностью, хотя в глазах ярко-жёлтым светился голод. Агата наблюдала за разворачивающейся бесстыдностью без слов, скрестив руки на груди, она не пыталась упрекнуть друга в неприличии и даже совсем не злилась на двух глупых овечек, которые хватались за плечи бешеной гиены в попытках сохранить остатки приличия. Разве можно неблагородных людей научить профессиональной этике, элегантности и приличию? Если бы Агата полагала так, то возненавидела бы себя за низкое простодушие. Но Кристи здесь совсем не для того, чтобы кормить ненасытного, наглого зверя, поэтому она мягко хлопнула в ладоши, из-за белых кружевных перчаток звук получился приглушённым, но это всё же помогло привести двух девушек в себя. Разгорячённые помощницы выпутались из рук любвеобильного мужчины, стягивая чуть задранные вверх юбки обратно. Гоголь с недовольством посмотрел в сторону Агаты, пытаясь разобрать причину, по которой ей вдруг захотелось отвлечь его от столь приятного дела. Негодование на его лице в который раз сменилось удивлением, когда он увидел, что две хорошенькие фигурки, так сладко прижатые к нему ранее, теперь держали в руках какие-то длинные полоски ткани. —Я также подумала, что у тебя нет приличных галстуков. На мой вкус, эти хорошо подходят к пиджаку,—Агата взглядом приказала девушкам ещё раз вернуться к Николаю и устроить ему примерку. Повинуясь молчаливому указу, они оказались рядом с ним, глаза Гоголя задержались на бордовом галстуке в руках милой блондинки. Та, в свою очередь, встала прямо перед ним и обернула шёлковую полоску вокруг его шеи. Николай заметил, как она пыталась сохранить строгий вид, но предательский розовый цвет не успел сойти с щёк. Её руки быстро и умело завязывали галстук, но стойкость оказалась не такой непоколебимой как девушке бы хотелось, поэтому узел затянулся на его шее чуть сильнее. —Полегче, милая,—шутливо прокомментировал Гоголь и обаятельно улыбнулся девушке, которая тут же робко и тихо начала извиняться перед ним, вызвав тем самым у него саркастический смешок. Агата всё с тем же деловым видом смотрела, как девушка завязывала ему галстук. На её лице появилась одобрительная улыбка. Кристи оценивала вид, явно довольная своим выбором: разве могла она ошибиться, особенно когда дело касалось хорошей одежды? Конечно, нет. —Прекрасно. Этот галстук отлично сюда подходит. Дайте ему второй,—взгляд Агаты метнулся в сторону второй, темноволосой, помощницы, и та сделала к Николаю шаг, снимая с него бордовый галстук и завязывая чёрный. Её лицо было таким же смущённым, как и у девушки неподалёку, но Гоголь перестал обращать на это внимание.—Надеюсь ты наконец избавишься от тех жалких тряпок, которые надевал ранее, и будешь носить эти достойные вещи. Николай хихикнул и кивнул в знак благодарности. С его стороны было бы глупо полагать, что он может отблагодарить подругу чем-то действительно стоящим её (Агате было тяжело угодить даже в ресторанах этого города), так что он сделал несколько шагов к ней, наклонился, нежно взяв её изящную, миниатюрную руку в свою и, не поднимая взгляда, мягко притянул её к своим губам, тепло поцеловав тыльную сторону ладони в тонкой кружевной перчатке. Когда его глаза поднялись к ней, Кристи увидела в них знакомый сладострастный блеск. Она сразу прочла в этой циничной искре похабную просьбу и качнула головой, хотя не произнесла ни слова. Её взгляд обратился к двум помощницам, стоявшим в сторонке, из губ вырвался смиренный вздох, но вскоре светлые глаза вернулись к наглой ухмылке. Жёлтые глаза лукаво и нетерпеливо смотрели в красивое женское лицо, ожидая услышать положительный ответ на немую, вульгарную просьбу. —Верни мне их к вечеру,—невозмутимо произнесла Агата, посчитав, что от лишённых какого-либо благородства подчинённых ещё может быть толк. Она развернулась и, стукая каблуками дорогих туфель, пошла к выходу, оставляя Николая наедине с его неблагопристойными желаниями. Уже через мгновение Гоголь прижимал две стройные фигуры к себе, чувствуя кожей их томные, горячие вздохи. Звериный оскал больше не скрывался за закрытыми тяжёлыми дверями, а руки не были жадными на дразнящие ласки, сильно впиваясь пальцами в податливые, полуголые тела, пока губы лихорадочно и невесомо оставляли ненасытные поцелуи на тонких шеях… —Да. И желательно навести здесь порядок, чтобы наша гостья чувствовала себя как дома,—улыбчиво проговорил Достоевский и увидел энергичный кивок со стороны Николая, который только что вышел из приятных раздумий. Отвлёкшись от воспоминаний, Гоголь вернул взгляд к Сигме, попивавшему свой освежающий коктейль. Николай подпёр рукой подбородок, на его лице засияла озорная улыбка. Подхватив второй рукой трубочку, он словил её ртом, чтобы допить яркий, фруктовый напиток. Лишь на короткий миг между всеми повисла тишина, но она была отнюдь не неприятной, а совсем наоборот — благоговейной и уютной, прерываемой лишь шуршанием и тихим звоном бокалов со стороны Ивана. Гоголь оторвался от коктейля, а глаза метнулись к привычному виду лица управляющего казино, который глубокомысленно смотрел куда-то перед собой. В двух жёлтых огоньках заискрилась игривость, нахальная улыбка тянулась от уха до уха, пока длинные пальцы медленно подбирались к двухцветным волосам, как гадкий голодный паук. Сигма мгновенно очнулся от продолжительных размышлений, почувствовав движение в своих волосах. Он опустил голову вниз, с непониманием наблюдая за тем, как рука в перчатке перебирает сиреневые пряди и слегка тянет их на себя. Сигма поднял бровь вверх, переводя взгляд на наглое лицо, будто спрашивая: «Что ты делаешь?» —У тебя чудные волосы, Сигма-кун,—тихо пролепетал Николай. Его удовольствию не было предела, он даже не думал останавливаться, глядя в серые глаза, в которых различались оттенки недовольства и чего-то совершенно нового, несколько смущающего. Сигма отвернул голову и вздохнул: будь что будет. Гоголь от этого испытал ещё большее наслаждение, теперь явно пробираясь рукой по волосам выше, бережно поглаживая. Обычно это Фёдор трогал чужие волосы, но сейчас он завёл новый разговор с Иваном, делая вид, словно ничего не замечает. Николай этим бессовестно пользуется, подключая вторую руку и теперь нежно играя с прядями: одной, белой как снег, и второй, светло-фиолетовой, как цветки сирени. Он поднёс цветную прядь к лицу, вдыхая запах, и мужчина мог бы поклясться, что ощутил душистый, цветочный аромат. Волосы коснулись его подбородка, и Николай неудержанно прижал прядку к щеке, отмечая её мягкость, приятный запах заставил вновь уткнуться в неё носом. Сигма от этого почувствовал себя немного неловко: Гоголь сидит и нюхает его, как собака. Николай задорно хихикнул от столь естественных для Сигмы эмоций и развязно переместил руку на спину. Он почти невесомо пробежался по волосам ниже, пока не нащупал бок, чересчур крепко сжимая его длинными пальцами и получая моментальную, желанную реакцию: тело дёрнулось, а глаза с недовольством устремились в лицо напротив. Гоголь, даже не скрываясь, издевательски усмехнулся и с наигранной лаской погладил бок. Но управляющего казино это ничуть не успокоило: его брови нахмурились, а по глазам видно, что ему так и хотелось бы вскочить с места, но вместо этого тело даже не двинулось, позволяя проворным рукам заходить дальше в отвлекающей пародии на утешение. До ушей долетел новый самодовольный смешок, огромная рука переместилась, теперь уже сжимая талию и постукивая по ней пальцами. Стоило хмурому взору обернуться в сторону обладателя шаловливых рук, как его встретила не просто наглая усмешка, а глумливый, весёлый оскал. —Ну-ну, Сигма, что-то не так?—драматично и громко задал вопрос бесстыдник, а сам дразняще пробежал пальцами, как маленькими паучьими лапками, ещё ниже, обхватив бедро и с силой придвинув управляющего казино к себе. Сигма выходку не оценил. Стул пошатнулся, заставив его вцепиться в края барной стойки и ойкнуть. Фёдор молчаливо повёл глазами в сторону друзей, но не сказал ни слова. Он взглянул на буйного Гоголя, который продолжал ехидненько хихикать себе под нос, — это было достаточным объяснением, и Достоевский даже не собирался ничего с этим делать. Гончаров на секунду отвлёкся от дел: главное, чтобы Николай не разгромил мебель в баре, а остальное не так уж важно. —Николай!—сердито прошипел Сигма, чувствуя, как хватка становится похожей на тиски. Он сжал руку, что вцепилась в его бедро, в попытке отпихнуть её от себя, но получилось только больше раззадорить ухмыляющегося клоуна. Гоголь, как думал он сам, поддался на упрёки и ослабил хватку, начиная проводить рукой ниже, по гладкой ткани широких брюк, не давая отстраниться Сигме больше, чем ему бы хотелось. Секунда. Две. Сигма вздохнул, расслабляя брови. Он провёл рукой по лбу, отворачивая лицо. Под въевшимся видом серьёзности проступила робость, пока рука в перчатке продолжала неторопливые, дразнящие движения от бедра к колену. Настолько ласково и сладко, что граничит с неприличием и похабством. Жёлтые глаза впивались в профиль, смакуя реакцию кончиками пальцев. Хотелось вцепиться, сжать сильнее — рука скользнула выше с ещё большей нежностью. Гоголь видел то, что от него пытались скрыть, но никак не удавалось под пристальным взглядом. Смущение такое явственное, что Николай начал хрипло смеяться, склонившись над чужим ухом. Это пьянило похлеще любого алкоголя и вызывало зависимость гораздо сильнее той дури, которой закидывался Дазай в серые будни. Но это всё было так далеко, а тело под рукой — совсем близко. Гоголь словил обращение серых глаз: на красивом лице нет просьбы прекратить, нет раздражения, а лишь волнение и сомнение — такие красноречивые. Николай в восторге. Сигма смотрел пронзительно, пытаясь пробиться сквозь насмешливые тени в лице напротив, с одним только желанием увидеть искренность и уверенность без всякой напыщенности. Восхитительно. Гоголь от этого хотел визгливо заверещать, но подавил пыл через усиливающуюся хватку, чем вызвал ёрзанье со стороны Сигмы. Никогда он не видел таких одновременно простых и интересных реакций. И никогда раньше это не было настолько желанным. Николай не мог противиться, даже не хотел. Он ощутил, будто прямо сейчас врезался во что-то и сильно стукнулся лбом, а теперь хотел, как идиот, биться об это, как об стену, дальше, пока не прольётся поток чего-то манящего и пленительного (к его удивлению, не кровь). Гоголь не мог оторвать взгляд от серых глаз, что смотрели на него так умоляюще и вместе с тем упорно, и его хитрая ухмылка сошла до обворожительной улыбки. Три. Четыре. Он убрал руку прочь и заметил, как Сигма зашевелился и чуть откинулся назад, возвращая себе удобное положение. Николай не сводил глаз с его лица, и Сигма не торопился делать этого тоже. Почему-то сейчас не хотелось быть настырным, хотя он привык доводить дела до конца. Гоголь сам не понял, что сейчас отразилось на его лице: он дал Сигме увидеть то, чего тот так сильно желал? Это была та самая искренность? Николай хмыкнул, озаряя лицо всё той же приятной улыбкой, а потом отвернул голову в сторону Фёдора и Ивана, продолжавших свою непринуждённую беседу. Знакомая игривость вернулась к Гоголю, когда он схватил рукой, которой только что держал Сигму, хайбол и поднёс его к губам. Допив любимый коктейль до конца, Гоголь окончательно вернулся к прежнему легкомысленному настрою, но Сигма явственно ощущал иногда обращённый к себе взгляд жёлтых глаз. Управляющий казино будет вспоминать и прокручивать его в голове ещё несколько последующих дней и ночей, с желанием разгадать то, что увидел сегодня. Но сейчас он попытался выкинуть это из мыслей и взял в руку всё такой же холодный бокал с джин-тоником, отдающим характерными можжевеловыми нотками. Фёдор открыто и обаятельно улыбался, с удовольствием поддерживая пустяковые дискуссии между друзьями. Он забавлялся шутливыми выходками Николая и его приятельскими подколами в сторону Ивана, который стойко с ними справлялся и всегда отшучивался в ответ. Сигма вышел из очередного глупого спора, затеянного никем иным, как Николаем. Выпив свой напиток, он отставил бокал с тихим стуком об твёрдую поверхность. Тело заметно расслабилось, а из головы улетучились мысли о делах, предстоящих сделать с особым усердием, чтобы оставить довольной иностранную гостью. Глаза лениво метнулись в сторону троих мужчин, получавших удовольствие от сегодняшней встречи, разговоры не прекращались: сколько ещё дружеских споров грядёт этой ночью? Тёплый свет успокаивал душу, заставлял чувствовать себя так хорошо и уютно, как будто не существовало за порогом бара криминальных группировок, важных и совсем ненужных людей, пистолетов (хотя один лежал под барной стойкой), наркотиков и контрабанд. На лицах троих одинаковые улыбки: лёгкие, задорные и почти беззаботные — Сигма не смог сдержать своей, растворяясь в безмятежной атмосфере из мягкого свечения ламп, тихого джаза и мелодичного смеха. Это их райский уголок в абсолютной тьме.