Лабиринт страха.

Отсутствие любви со стороны родителей может проявляться по-разному, но результат всегда один — ребёнок ощущает себя ненужным, незначительным. Когда родители не дают эмоциональной привязанности, ребёнок растёт в пустоте, которую пытается заполнить всю свою жизнь. Он ищет одобрение, любовь и внимание в других людях, но так и не находит полного удовлетворения. Любовь родителей может быть скрыта за холодом, требовательностью или гиперопекой, но её отсутствие всегда ощущается. В таком доме нет безопасности, нет уверенности, что тебя примут и полюбят таким, какой ты есть. Родитель не видит в ребёнке личность, а только объект для контроля и исправления. Безусловная любовь — это не просто приятные слова, а фундамент, на котором ребёнок строит свою уверенность и ощущение ценности. Когда этого не хватает, он чувствует себя отверженным, как будто его эмоции и личность не имеют значения. Эти ранние травмы остаются с ним, и он невольно переносит их в другие отношения, ощущая дефицит любви, который так и не удалось заполнить. Эта история..именно про такой случай.

ГЛАВА 2.

Ткань воспоминаний.

Весь оставшийся вечер прошёл как в тумане. После каждого сеанса Одри перебирала всё, что раскрыло её подсознание. Спустя 4 часа, глядя в пустоту, она заснула. Очередной сон не предвещал ничего хорошего. Этой ночью во сне девушку посетила мама, с которой она не помнила ни одного диалога. Та либо ругала девочку, либо просто игнорировала за то, что Одри доводила любимого мужа. Она любила его за жестокость, и Одри не понимала, почему. Почему женщина, с которой, как ей казалось, она должна дружить, так сильно избегала её? За что ненавидела? Этот вопрос навсегда останется загадкой, и ответом девушка будет считать лишь то, что она была плохой дочерью и делала всё недостаточно хорошо. В комнате пахнет перегоревшей лампой и холодным чаем. Тишина давит, как будто воздух стал гуще. Мать стоит у окна, сжимая в руках смятый клочок бумаги — записку, которую дочь пыталась спрятать. — Это что? — её голос звучит ровно, почти тихо, но от этого только страшнее. Одри молчит. Она не двигается, не моргает, только глотает сухой ком в горле. — Я задала вопрос. — Она делает шаг вперёд. Бумага рвётся в её пальцах. Одри всё-таки пытается сказать хоть что-то, но едва слышное «мама» срывается с губ, как сломанная струна. Удар прилетает резко, будто вспышка молнии. Ладонь матери тяжело шлёпает по щеке — не так, чтобы сбить с ног, но достаточно сильно, чтобы кожа вспыхнула огнём. Глухой звук пощёчины растворяется в стенах. Девочка не вскрикивает. Только вздрагивает, хватаясь за лицо, а в груди взрывается что-то горячее, щиплющее. Не столько от боли, сколько от самого факта — мама. Ударила. Одри смотрит на неё, но глаза у неё теперь другие — не испуганные, не обиженные. Пустые. Письмо гласило: "Мама всегда говорила, что я — ошибка. Что если бы не я, её жизнь была бы легче. Я всегда была для неё просто лишним грузом, мешающим ей жить. Но теперь я понимаю, что она была права. Может, если бы меня не было, всё было бы лучше... для всех."

Одри, 10 лет.

— Убить себя решила, маленькая дрянь? Ты и здесь никому не нужна, да кто тебя примет на том свете? Собралась очернить наше имя? — слова резали хуже лезвия. Снова. Снова это повторялось, оскорбления матери, её грубые слова в адрес ребёнка. Одри лишь оставалось принимать их от самого, как она на тот момент думала, близкого человека. Зачем её жизнь так волновала мать? Почему она так сильно стремилась уничтожить её, поглотить её душу, не оставив ничего? Эти вопросы снова и снова крутятся в голове, но ответов не было. Если же она могла перетерпеть ругань мамы, то удары отца не забывались никогда. Каждое его приближение становилось как предвестие боли, и она уже ждала вечера, когда тот придёт и накажет её за то, чего она не совершала и никогда не собиралась делать. В этих ожиданиях не было места сопротивлению — только страх. Пока она этого ждала, мать успела взять все её тетрадки, бумаги и сжечь их, показывая, как грешна её дочь. Огонь поглотил её слова, мечты, её маленькие личные миры, сжигая всё до пепла. Ручки оказались в мусорном ведре, её единственные союзники, в которые она вкладывала своё сердце, — уничтожены. Одри осознавала, что теперь она осталась одна. Письмо, которое всегда было её спасением, теперь ей не доступно. Предательство, которое она никогда не забудет. Солнце не заглядывало в её окно. Утро, как и каждый новый день, начиналось с тяжёлого дыхания. Одри пыталась отогнать остатки кошмаров, но чем больше она думала о том, что пережила, тем сильнее в голове накатывались волны боли. Вся ночь, вся её жизнь — это цепь снов и реальности, не оставляющие ей ни отдыха, ни покоя. Как же вырваться из оков кошмара? Вскоре за дверью раздался знакомый шаг отца... Дверь в комнату распахнулась с оглушительным скрежетом.  Одри вздрогнула, едва очнувшись от тревожного сна. На пороге стоял он — её отец. В тусклом свете его лицо казалось чужим. Чужим и страшным. В глазах горела ярость, а в руках он сжимал ремень.  — Проклятое дитя…  Слова ударили сильнее, чем могли бы удары. Они застыли в воздухе, как плевок в лицо. Он двинулся вперёд, и шаги отдавались в её ушах тяжёлыми ударами сердца.  Она отскочила в угол. Дрожащими пальцами вжалась в холодную стену. Выхода нет. Его никогда и не было.  — Папа… — голос сломался.  Он уже рядом. Запах старой кожи и пота заполняет комнату, смешиваясь с застарелым ладаном, пропитавшим его одежду.  Как? Как мог пастор, человек, что проповедовал о любви и спасении, теперь смотреть на неё с такой ненавистью? В его глазах не осталось ничего человеческого.  Она знала, что будет дальше. Её кожа ещё не забыла последнего раза. Но почему? Что плохого в том, что она хотела уйти? Разве не логично избавить мир от себя, если ты в нём лишний?  Тогда почему они не убьют её сами? Зачем продолжают держать и мучить?  Ремень взлетел. Она зажмурилась, зная, что сейчас снова будет больно. Но вдруг всё стихло. Комната снова поглотила её в тишину. — Проснись, Одри. Она дернулась, открыв глаза, и обнаружила, что снова в своей комнате. Кошмар унес её, но его след остался в её груди. Руки дрожали, а в горле была сухость, как будто она только что вырвалась из страшной ловушки, из которой ей никогда не было выхода. Комната была почти пустой, с её минимальными вещами, которые так часто исчезали или менялись из-за частых переездов. Её взгляд скользнул по полкам, где не было ни фотографий, ни игрушек, ничего, что могло бы напоминать о доме. Даже кровать выглядела временной, как будто каждый день, когда она просыпалась, сама комната напоминала ей, что она здесь только на время. Как и она сама. Воздух был тяжёлым, как если бы духи родителей всё время висели в этих стенах, непрерывно преследуя её, обвиняя в чём-то непонимаемом и вечном. Когда бы она ни пыталась забыть, их присутствие чувствовалось повсюду — в каждом шорохе, в каждой тени, в каждом углу. Иногда ей казалось, что их голоса звучат рядом, даже когда их давно нет. Мама, с её холодом и пренебрежением. Отец, с его безжалостной яростью. Были ли они когда-нибудь живыми для неё, или её память создала их такими, какими она их видела в своих кошмарах? Каждый раз, когда она просыпалась, грубый голос, который вырывал её из снов, казался ей чуждым. Кто это был? Кто всегда звал её по имени, и почему её имя звучало так, будто оно было не для неё? Это было так знакомо, но в то же время она не могла понять, кто стоял за этими словами. Может, это была одна из тех тёмных теней, что скользили по комнате, или может, это была её собственная душа, пытающаяся вырваться из всего этого ужаса и найти себе хотя бы немного света. Она закрыла глаза и тяжело вздохнула, пытаясь прогнать эти мысли. Но они не уходили. Комната была не просто пустой. В ней был след того, что осталось. След того, что никогда не исчезнет. Вставая с постели, Одри снова провела ладонями по груди, массируя кожу и шепча себе под нос:  — Всё будет хорошо.  Привычка. Обычное утреннее действие, которому уже больше десяти лет. С шести лет, когда отец впервые ударил её ремнём. Она тогда долго не могла уснуть, лёжа в темноте и тихо поглаживая себя, будто пытаясь собрать воедино разбитые кусочки себя самой.  Всё будет хорошо. Правда?  Отбросив эти мысли вместе с кошмаром, она подошла к шкафу. В нём висело немного одежды, и вся она была тёмных цветов. Одри не любила яркие вещи. Считала, что их носят только счастливые люди, а она к таким явно не относилась.  Одевшись, пригладив волосы, она вышла из комнаты и направилась в столовую. Стены центра, где находили приют те, кому некуда было идти, почему-то всегда давали ей чувство уюта. Здесь она не чувствовала себя настолько чужой. Здесь были такие же, как она. И пусть всё было на условиях платной помощи, но и это было лучше, чем ничего.  Дойдя до буфета, Одри услышала громкие голоса и сразу поняла: Грета снова заставляет всех рассказывать свои истории.  Она остановилась и посмотрела на старушку, которая воодушевлённо размахивала руками, меняя выражения лица с завидной скоростью. На лице то появлялась улыбка, то проскальзывало горькое сожаление, то снова вспыхивал азарт. Одри не понимала, как можно так легко и эмоционально говорить о своей жизни. Для неё любое слово о прошлом казалось ножом по горлу. Да и кому рассказывать?  Глядя на женщин, сидящих в кругу, Одри вдруг поймала себя на мимолётной мысли:  "А я доживу до такого возраста?"  Но тут же отбросила её. Зачем думать о том, что кажется невозможным? Одри взяла чашку с горячим зелёным чаем и села за стол в углу комнаты. Лёгкий пар поднимался вверх, смешиваясь с туманом её мыслей. Вдалеке Грета снова развлекала всех своими историями, размахивая руками и сияя улыбкой.  — Да вы бы видели моего покойного мужа! Такой красавчик был! Но упрямый, как осёл! — громко воскликнула она, театрально всплеснув руками. — Хотя и ослы, наверное, были бы посговорчивее!  Круг женщин вокруг неё захохотал. Грета улыбнулась шире и хитро добавила:  — Но всё же не зря я его терпела. Мужики — как обувь: сначала жмут, а потом привыкаешь!  Одри наблюдала за этим издалека, стараясь не привлекать внимания. Как можно так легко вспоминать прошлое? Для неё оно было не весёлым рассказом, а цепью, которая сжималась всё туже с каждым годом.  Она прижала чашку к ладоням, словно надеясь согреться, когда вдруг услышала своё имя:  — Одри! — Грета уже смотрела прямо на неё, лукаво сощурившись. — Ты чего там прячешься? Ну-ка, иди сюда! Расскажи что-нибудь весёлое!  — Весёлое? — эхом повторила Одри, поднимая на неё взгляд.  — Конечно! Хотя бы про какого-нибудь красавчика, — старушка подмигнула. — Должно же быть в твоей жизни что-то пикантное?  — Нет, — коротко ответила Одри и снова отпила чай.  — Ну и зря! — Грета пожала плечами. — Хороший роман может сделать жизнь интереснее! Хотя, честно говоря, иногда и без них весело. Вот как я однажды...  Но Одри уже не слушала. В этот момент к ней подошла медсестра.  — Одри, вам пора.  Она вздохнула, поставила чашку и встала.  — Сегодня вы не к своему специалисту, — добавила медсестра, заглядывая в бумаги. — У вас новая встреча.  Слова насторожили её. Новый специалист? Опять? Почему её всё время перебрасывают от одного к другому? Как будто никто не хочет задерживаться рядом надолго.  Когда они подошли к кабинету, медсестра открыла дверь.  — Заходите, вас ждут.  Одри сделала шаг вперёд, но тут же замерла.  За столом сидел мужчина.  Она знала его.  Не по имени, не по записям в документах.  Вчера вечером она столкнулась с ним в коридоре. На секунду их взгляды пересеклись, и тогда этот мужчина показался ей странным.  Слишком спокойный. Слишком пристальный взгляд.  Хищный.  — Здравствуйте, Одри, — сказал он, улыбаясь.  Сердце ударило сильнее.  Слишком странное совпадение.