Между светом и тьмой

Я стоял у ворот, глядя на закат, и пытался дышать ровно. Весь день прошёл в каком-то странном напряжении — я то и дело ловил себя на том, что думаю о ней, о том, что будет вечером, о том, что она сказала "да". Это было свидание. Настоящее. И я всё ещё не мог поверить, что решился её позвать, а она согласилась. Мои руки в карманах были сжаты в кулаки, чтобы не выдать нервов, хотя внешне я выглядел спокойно — как всегда.

***

Я выбрал простую тёмную рубашку и брюки — ничего вычурного, но достаточно аккуратного, чтобы показать, что я старался. Волосы я оставил распущенными, хотя обычно собирал их, — не знаю почему, может, потому что она однажды сказала, что так я выгляжу "не таким строгим". Это было мелочью, но я цеплялся за такие вещи, как за подсказки. Я хотел, чтобы этот вечер был для неё особенным, чтобы она почувствовала, что я вижу её — не как друга, не как тень Годжо, а как её саму. Я услышал шаги — лёгкие, чуть неровные, как будто она не привыкла к каблукам, — и обернулся. И замер. Киеми шла ко мне, и я почувствовал, как воздух застрял в груди. Она была в платье — коротком, шоколадного цвета, с открытой спиной, которое струилось по её фигуре, как шёлк. Её кудри падали на плечи, мягкие и живые, а глаза — эти зелёные глаза, которые я знал лучше своих, — блестели в свете заката. Она выглядела… не просто красиво. Она выглядела так, что я забыл, как говорить. Я моргнул, пытаясь собраться, но моё сердце колотилось, как после боя. Она сделала это для меня? Для этого вечера? Я привык видеть её в джинсах, в форме, с растрёпанными волосами и дерзкой улыбкой, и я любил её такой. Но сейчас… сейчас она была другой. Не лучше, не хуже — просто другой, и я понял, что не могу отвести взгляд. — Привет, — сказала она, останавливаясь в паре шагов от меня, и её голос был чуть тише, чем обычно. Она перекинула маленькую сумочку на плечо, и я заметил, как её пальцы слегка дрожат. Она нервничала. Как и я. — Привет, — ответил я, и мой голос был хриплым, будто я не говорил весь день. Я сглотнул, заставляя себя улыбнуться. — Ты… выглядишь потрясающе. Её щёки порозовели, и она отвела взгляд, фыркнув, как будто хотела спрятаться за привычным сарказмом. — Ну, не привыкай, — сказала она, но я видел, как её губы дрогнули в улыбке. — Это только на сегодня. Я кивнул, хотя внутри всё кричало, что я хочу привыкнуть. Хочу видеть её такой — и не только сегодня, а всегда. Но я не сказал этого. Не сейчас. Я просто шагнул ближе, чувствуя, как её присутствие заполняет всё вокруг. — Готова? — спросил я, и она посмотрела на меня, её глаза встретились с моими, и я почувствовал, как что-то щёлкнуло. Как будто этот момент был больше, чем просто начало вечера. — Ага, — ответила она, и её улыбка стала чуть шире. — Но если ты опять ведёшь меня на ужастик, я ухожу. Я рассмеялся — тихо, хрипло, и этот звук был для неё. Я знал, что она шутит, но всё равно хотел её успокоить. — Ничего страшного, обещаю, — сказал я, и она кивнула, как будто поверила. Мы пошли к выходу, и я заметил, как она чуть пошатнулась на каблуках. Я протянул ей руку — не думая, просто чтобы она не упала, — и она взяла её, её пальцы скользнули в мою ладонь. Они были тёплыми, чуть дрожащими, и я сжал их мягко, чувствуя, как моё сердце пропустило удар. Это было свидание. Настоящее. И она была тут, со мной, в этом платье, которое я не забуду никогда. Но потом я увидел его — Годжо. Он стоял у стены, чуть дальше, и смотрел на нас. Его очки были сдвинуты на лоб, и я знал этот взгляд — прищуренный, острый, с этой его дурацкой ухмылкой, которая никогда не была просто улыбкой. Он смотрел на Киеми, потом на меня, и я почувствовал, как внутри всё напряглось. Он не знал, куда мы идём, но я видел, что ему это не нравится. Ревность? Может быть. Или просто его эго, которое не могло смириться, что она больше не его тень. Я не остановился. Не посмотрел на него. Просто сжал её руку чуть сильнее и повёл её дальше, к городу, к нашему вечеру. Он не имел права вмешиваться. Не сегодня. Это было наше — моё и Киеми, — и я не собирался отдавать это ему, даже если он попытается. — Куда идём? — спросила она, и её голос вернул меня к ней. — Увидишь, — ответил я, улыбнувшись, и почувствовал, как её пальцы расслабились в моей руке. Она была тут. Со мной. И это было всё, что мне нужно.

***

Я держал её руку, пока мы шли от ворот, и чувствовал, как её тепло успокаивает меня, хотя внутри всё ещё бурлило. Она выглядела потрясающе в этом платье, и я старался не пялиться, чтобы не выдать себя. Годжо остался позади, его взгляд всё ещё цеплялся за мою спину, но я не дал ему власти над этим вечером. Это было наше с Киеми, и я хотел, чтобы она запомнила его.

***

Мы дошли до дороги, и я остановился, отпуская её руку, чтобы вызвать такси. Она посмотрела на меня с лёгким любопытством, и я знал, что она снова спросит. — Куда идём? — сказала она, скрестив руки, и её голос был таким знакомым, таким её. — Увидишь, — ответил я, улыбнувшись, и достал телефон, чтобы заказать машину. Я не хотел говорить ей заранее — мне нравилось держать это в секрете, видеть, как она гадает. Её глаза всегда загорались, когда она пыталась меня раскусить. — Ты невыносим, — буркнула она, но уголок её губ дрогнул, и я почувствовал, как внутри всё теплеет. Такси подъехало быстро — тёмная машина с чуть запотевшими стёклами, — и я открыл ей дверь, стараясь не выглядеть слишком неловко. Это было свидание, и я хотел сделать всё правильно. Она села, аккуратно подобрав платье, и я забрался следом. Водитель спросил адрес, и я назвал его тихо, чтобы она не услышала. Это было то кафе — не про рамен, а другое, о котором она как-то обмолвилась пару месяцев назад. Мы тогда сидели на крыше, ели чипсы, и она сказала, что слышала про место с летней террасой, где висят фонарики и всё "такое романтичное, что аж тошнит". Она тогда смеялась, но я видел, как её глаза загорелись, и запомнил это. Я знал, что приведу её туда, когда придёт время. И вот оно пришло. — Ты правда не скажешь? — спросила она, повернувшись ко мне, и свет за окном играл на её кудрях. — Нет, — ответил я, и мой голос был мягким, но твёрдым. — Доверяй мне. Она фыркнула, но осталась рядом, и мы ехали в тишине — спокойной, уютной, как будто слова были лишними. Я смотрел в окно, на огни города, но всё время чувствовал её рядом. Она теребила сумочку, и я заметил, как её пальцы слегка дрожат. Она нервничала, и это делало меня счастливее, чем я мог признаться. Значит, ей не всё равно. Когда такси остановилось, я вышел первым и протянул ей руку. Она взяла её, чуть пошатнувшись на каблуках, и я сжал её пальцы, помогая выбраться. Мы стояли перед кафе — "Луна на террасе", — и я увидел, как её глаза расширились. Летняя терраса была прямо перед нами: деревянные столики, обвитые гирляндами с тёплыми фонариками, лёгкие занавески, колышущиеся на ветру, и мягкий свет, который делал всё вокруг почти волшебным. Она повернулась ко мне, и её улыбка была такой, что я чуть не забыл, как дышать. — Это же… то кафе, — сказала она, и в её голосе было удивление вперемешку с радостью. — С террасой и фонариками. Ты запомнил? — Запомнил, — ответил я, пожав плечами, как будто это было мелочью. Но это не было мелочью. Я помнил каждое её слово, каждый взгляд, и это место было для неё. — Ты… — начала она, но замолчала, покачав головой. — Ты хитрый, Сугуру. Я улыбнулся, чувствуя, как напряжение спадает. Мы вошли, и я повёл её к террасе. Воздух был тёплым, с лёгким ароматом цветов из горшков вдоль перил. Фонарики горели мягко, отбрасывая свет на её платье, и я поймал себя на том, что смотрю на неё слишком долго. Мы сели за столик у края, с видом на городские огни вдалеке, и она положила сумочку рядом, глядя вокруг с этой своей дерзкой улыбкой. — Это слишком романтично, — сказала она, но её голос был тёплым, не насмешливым. — Я же говорила, что от такого тошнит. — Но ты улыбаешься, — заметил я, и она фыркнула, но не стала спорить. Официант принёс меню, и я смотрел, как она читает его, как её пальцы постукивают по столу, как свет фонариков играет на её кудрях. Она была красива — не просто в этом платье, а в том, как она сидела тут, со мной, в этом месте, которое я выбрал для неё. Я любил её давно, тихо, и сейчас, глядя на неё, я понимал, что этот вечер — мой шанс. Не сказать всё, не спугнуть её, а показать — так, как я умел. Быть рядом, слушать, делать её счастливой. — Что берём? — спросил я, и она посмотрела на меня, её глаза блестели. — Не знаю, — ответила она, и её улыбка стала шире. — Но точно что-то вкусное. Ты же не зря меня сюда притащил. Я кивнул, чувствуя, как её смех отзывается где-то в груди. Это было наше. И я не собирался это отпускать.

***

Свет фонариков отражался в её глазах, пока она листала меню, и я смотрел на неё, стараясь не выдать, как сильно мне нравится просто быть тут, с ней. Терраса была идеальной — тёплый ветер шевелил занавески, гирлянды мерцали над головой, и где-то вдали шумел город, но тут, за нашим столиком, было тихо. Только мы. Я всё ещё не мог поверить, что она здесь, со мной, на свидании, и что она улыбается так, будто ей правда хорошо. — Ладно, — сказала она наконец, закрывая меню и глядя на меня с этой своей дерзкой искрой. — Я беру курицу в соусе терияки и рис. А ты? — Рыбу с овощами, — ответил я, и она приподняла бровь. — Серьёзно? — фыркнула она. — Ты всегда такой правильный. Даже на свидании. Я улыбнулся, чувствуя, как её поддразнивание греет меня изнутри. — Кто-то же должен, — сказал я, повторяя её же шутку с того вечера под деревом, и она рассмеялась — звонко, легко, и этот звук был лучше любой музыки, которую могли бы включить тут. Официант забрал заказ, и мы остались вдвоём, глядя друг на друга через столик. Она откинулась на стуле, скрестив руки, и её платье чуть сдвинулось, открывая линию плеч. Я отвёл взгляд, чтобы не пялиться, но это было сложно — она выглядела так, будто светилась, и я знал, что это не только из-за фонариков. — Ну что, — сказала она, постукивая пальцами по столу. — Это и есть твоя идея "получше ужастика"? Потому что пока я впечатлена. — Пока? — переспросил я, и мой голос был мягким, но с лёгкой насмешкой. — Еда ещё не пришла. — О, если еда будет плохой, я всё тебе припомню, — ответила она, и её глаза сузились, но уголки губ дрогнули. Я знал, что она шутит, но всё равно хотел, чтобы ей понравилось. Чтобы этот вечер был для неё таким же важным, как для меня. Мы замолчали на секунду, и я почувствовал, как тишина становится глубже. Не неловкой, а… живой. Она смотрела на фонарики, потом на городские огни вдали, и я видел, как её лицо смягчается. Это было не как обычно — не дерзость, не сарказм, а что-то настоящее. И я вдруг понял, что хочу запомнить её такой — сидящей напротив меня, в этом платье, с кудрями, которые ветер чуть треплет. — Знаешь, — сказала она вдруг, не глядя на меня, — я правда не думала, что ты такое придумаешь. Это… красиво. Её голос был тише, чем обычно, и я почувствовал, как моё сердце сжалось. Она редко говорила такие вещи — не потому, что не хотела, а потому, что прятала их за шутками. Но сейчас она не пряталась, и я не знал, как на это реагировать. — Ты же сама сказала про это место, — ответил я, стараясь звучать спокойно, хотя внутри всё кружилось. — Я просто подумал, что тебе понравится. Она повернулась ко мне, и её глаза встретились с моими. — Ты слишком хорошо меня знаешь, — сказала она, и в её голосе было что-то, что я не мог разобрать — удивление, тепло, может, лёгкий страх. — Это пугает. — Или удобно, — ответил я, и она фыркнула, но улыбнулась. Еда пришла — её курица с золотистым соусом и дымящимся рисом, моя рыба с яркими овощами, — и мы начали есть. Она попробовала первый кусок и закрыла глаза, издав тихий стон удовольствия, и я чуть не выронил вилку. Это было не специально — просто она, такая настоящая, — но я почувствовал, как моё лицо теплеет. — Ладно, — сказала она, открывая глаза и глядя на меня. — Ты выиграл. Это лучше ужастика. Намного лучше. Я улыбнулся, чувствуя, как её слова оседают где-то в груди. Мы ели, болтая о ерунде — о том, как она однажды пыталась приготовить что-то похожее и чуть не спалила кухню, о том, как я однажды пролил соус на форму и весь день пах соевым. Но между шутками было что-то ещё — взгляды, которые задерживались чуть дольше, тишина, которая была не пустой, а полной. Полной её. Я смотрел на неё, пока она смеялась над какой-то моей фразой, и знал, что люблю её. Не просто как друга, не просто как тень, которая всегда рядом. Я любил её смех, её дерзость, её мягкость, которую она прятала. И этот вечер — с фонариками, с её платьем, с её улыбкой — был моим шансом показать ей это. Не словами, а так, как я умел. Быть с ней. Слушать её. Делать её счастливой. — Что? — спросила она вдруг, заметив, что я молчу и смотрю на неё. — Ничего, — ответил я, качнув головой, и улыбнулся. — Просто рад, что ты тут. Она моргнула, и её щёки порозовели, но она не отвела взгляд. — Я тоже, — сказала она тихо, и я почувствовал, как моё сердце пропустило удар

***

Мы сидели на террасе, допивая чай, и я смотрел, как она улыбается, пока фонарики над нами отбрасывают мягкий свет на её лицо. Ужин прошёл лучше, чем я мог мечтать — она смеялась, поддразнивала меня, и каждый её взгляд, каждое слово делали этот вечер настоящим. Её "Я тоже" всё ещё звучало в голове, и я чувствовал, как внутри всё кружится от этой простой фразы. Она была тут, со мной, и я не хотел, чтобы это заканчивалось. Но я запланировал кое-что ещё. Я знал, что сегодня в городе, недалеко от реки, будут запускать салют и китайские фонарики — она как-то говорила, что любит их, ещё давно, когда мы сидели под звёздами и она мечтательно сказала, что "это как маленькие кусочки неба, которые можно отпустить". Я запомнил это, как запоминал всё о ней, и вчера, пока она не видела, купил два фонарика — простые, бумажные, с маленькими свечами внутри. Они лежали в сумке, которую я оставил за ранее, и я надеялся, что это станет для неё сюрпризом. — Ну что, — сказала она, отставляя чашку и глядя на меня с лёгкой насмешкой. — Это всё, или у тебя ещё что-то в рукаве? Я улыбнулся, чувствуя, как её любопытство подстёгивает меня. — Не всё, — ответил я, вставая и протягивая ей руку. — Пойдём. Она приподняла бровь, но взяла мою руку, и я помог ей подняться. Её пальцы были тёплыми, и я сжал их чуть сильнее, чем нужно, просто потому, что мог. Мы вышли из кафе, и я повёл её к дороге, где уже ждало такси — я вызвал его, пока она отвлеклась на десерт. Она посмотрела на меня, явно гадая, что я задумал, но я только покачал головой. — Опять секреты? — спросила она, садясь в машину, и её платье чуть задралось, показывая колено. Я отвёл взгляд, чтобы не смущать её — и себя. — Тебе понравится, — сказал я, садясь рядом, и назвал водителю адрес — набережную у реки, но так, чтобы она не поняла, куда именно. Мы ехали в тишине, и я чувствовал, как она смотрит на меня краем глаза. Её любопытство было почти осязаемым, и я любил это — её нетерпение, её искры. Когда машина остановилась, я вышел первым и помог ей выбраться, придерживая за руку, чтобы она не споткнулась на каблуках. Мы стояли у реки, и я услышал, как она тихо ахнула, заметив огни вдали. — Это… — начала она, но я не дал ей закончить. Я повёл её к небольшому холму у воды, где уже собирались люди, и достал сумку, которую оставил тут заранее у знакомого торговца. Она посмотрела на меня, её глаза расширились, когда я вытащил два китайских фонарика. — Серьёзно? — выдохнула она, и её голос был полон удивления и радости. — Ты знал, что тут будут фонарики? — И салют, — добавил я, протягивая ей один. — Ты же говорила, что любишь их. Она взяла фонарик, её пальцы коснулись моих, и я увидел, как её щёки порозовели, даже в полумраке. — Ты… ты запомнил это? — спросила она, глядя на меня так, будто видела впервые. — Это было сто лет назад. — Я запоминаю, что тебе нравится, — сказал я просто, и это была правда. Я знал её лучше, чем себя, и этот вечер был моим способом показать ей это. Мы отошли чуть дальше от толпы, к краю холма, где было тише. Я помог ей зажечь свечу в фонарике, и её руки слегка дрожали — не от холода, а от волнения, я видел это. Она подняла свой фонарик, и я поднял свой, и мы отпустили их одновременно. Они поплыли вверх, маленькие огоньки в ночи, и я услышал, как она тихо засмеялась, глядя на них. — Они правда как кусочки неба, — сказала она, и её голос был мягким, почти шёпотом. Она повернулась ко мне, и её глаза блестели — от фонариков, от счастья, от чего-то, что я боялся назвать. А потом небо взорвалось. Салют начался — яркие вспышки красного, золотого, синего, — и она ахнула, схватив меня за рукав. Я смотрел на неё, а не на небо, потому что её лицо — её улыбка, её удивление — было красивее любого салюта. Она не отпускала мою руку, и я чувствовал тепло её пальцев через ткань, чувствуя, как моё сердце бьётся в такт взрывам. — Ты ненормальный, Сугуру, — сказала она, не отрывая взгляда от неба, но её голос был тёплым, почти нежным. — Это… это слишком. — Слишком? — переспросил я, и она посмотрела на меня, её глаза были такими близкими, такими живыми. — Слишком круто, — уточнила она, и я улыбнулся, чувствуя, как её слова оседают где-то глубоко. — Спасибо. Я кивнул, не зная, что сказать. Мы стояли так, глядя на салют, на фонарики, которые всё ещё плыли где-то в ночи, и я что люблю её больше, чем могу сказать. Этот вечер — кафе, фонарики, её смех — был моим способом показать ей это. И когда она сжала мою руку чуть сильнее, я понял, что она, может, начинает видеть.

***

Салют всё ещё гремел над нами, раскрашивая небо вспышками света, и я чувствовал, как её рука сжимает мой рукав, как будто она боялась, что я уйду. Но я никуда не собирался. Стоять тут, на холме у реки, с ней, под этими огнями и фонариками, было больше, чем я мог мечтать. Её платье колыхалось на ветру, кудри падали на лицо, и она смеялась — тихо, почти для себя, — глядя на небо. Я смотрел на неё, и каждый её звук, каждый её взгляд врезались в меня, как что-то, что я не смогу забыть.

***

— Ты смотри, как красиво, — сказала она, не отрывая глаз от салюта, и её голос был таким живым, таким её. Она повернулась ко мне, и свет от очередной вспышки осветил её лицо — её улыбку, её глаза, которые блестели, как будто в них отражалось всё небо. — Я же говорила, что фонарики — это круто. — Ты была права, — ответил я, и мой голос был мягким, но твёрдым. Я не мог отвести взгляд, хотя знал, что должен. Она была слишком близко, слишком настоящей, и я боялся, что она увидит в моих глазах больше, чем я готов показать. Она моргнула, и её улыбка стала чуть шире. — Ого, Сугуру признаёт, что я права? — поддразнила она, ткнув меня пальцем в грудь. — Это надо записать. Я рассмеялся — тихо, хрипло, и почувствовал, как её рука скользнула с моего рукава к моей ладони. Она не убрала её, просто оставила там, и я сжал её пальцы, чувствуя тепло её кожи. Это было не как обычно — не случайное касание, не дружеский жест. Это было что-то большее, и я знал, что она чувствует это тоже. Салют начал затихать, последние вспышки гасли в небе, и фонарики — наш и десятки других — всё ещё плыли над рекой, маленькие огоньки в темноте. Она смотрела на них, и я видел, как её лицо смягчается, как будто она забыла обо всём — о Годжо, об академии, о том, что было до этого вечера. И я хотел, чтобы так и осталось. Чтобы этот момент — только мы, только ночь, только её улыбка — длился вечно. — Знаешь, — сказала она вдруг, и её голос был тише, почти шёпотом, — я не думала, что ты такой… романтик. Она посмотрела на меня, и в её глазах была смесь удивления и чего-то ещё — тепла, может, нежности. Я сглотнул, чувствуя, как моё сердце пропустило удар. — Я не романтик, — ответил я, качнув головой, но не отпуская её руку. — Просто хотел, чтобы тебе понравилось. — Понравилось, — сказала она, и её голос дрогнул, как будто она сама удивилась этому. — Очень. Она не отвела взгляд, и я почувствовал, как воздух между нами сгущается. Мы стояли так близко, что я мог слышать её дыхание, видеть, как её грудь чуть поднимается под шёлком платья. И я вдруг понял, что хочу её поцеловать. Не просто обнять, как вчера, не просто держать за руку, а поцеловать — медленно, осторожно, чтобы почувствовать её так, как я мечтал слишком долго. Но я не двинулся. Не мог. Не потому, что боялся отказа, а потому, что боялся сломать этот момент — хрупкий, как фонарик в небе. — Ты странный, Сугуру, — сказала она, и её голос был тёплым, почти ласковым. — Но… хороший странный. Я улыбнулся, чувствуя, как её слова оседают где-то глубоко. — Ты тоже, — ответил я, и она фыркнула, но не убрала руку. Салют закончился, и толпа начала расходиться, но мы остались. Она смотрела на реку, на последние фонарики, и я смотрел на неё. Я любил её — давно, тихо, и этот вечер был моим способом показать ей это. Не словами — я не умел их говорить, как Годжо, — а так, как мог. Быть рядом, слушать, делать её счастливой. И когда она сжала мою руку чуть сильнее, глядя на меня с этой своей мягкой улыбкой, я подумал, что, может, она начинает видеть. Может, она чувствует. — Пойдём обратно? — спросил я наконец, хотя не хотел, чтобы этот вечер заканчивался. — Ещё чуть-чуть, — сказала она, и её голос был почти просьбой. — Пусть фонарики догорают. Я кивнул, и мы остались стоять, рука в руке, под тёмным небом, где последние огоньки всё ещё плыли, как кусочки её мечты. И я знал, что этот вечер — наш вечер — уже не просто свидание. Это было начало чего-то, чего я боялся назвать, но хотел всем сердцем.