Между светом и тьмой

Я сидел в своей комнате, глядя в пустоту — не на стены, не в окно, а куда-то, где ничего не было, кроме тьмы, что жила во мне. Прошло два месяца с тех пор, как Киеми выписали, и она становилась сильнее — я видел это, слышал её смех, чувствовал, как её рука сжимает мою. Она возвращалась к жизни, шаг за шагом, но я… я уходил всё дальше, и не знал, как остановиться.

***

Мои мысли были как яд — чёрные, густые, они текли через меня, оставляя только пустоту. Я смотрел на неё каждый день, видел её глаза, что искали меня, её голос, что звал меня обратно, но я не мог ответить — не так, как она хотела. Я любил её — любил так, что это разрывало меня изнутри, — но эта любовь смешивалась с ненавистью, что я не мог отпустить. Ненависть к этому миру, что чуть не забрал её, к людям, ради которых она упала, к себе, что не смог её защитить. Она выжила, но я всё ещё видел её кровь на своих руках, слышал её слабое дыхание, и это не уходило. Она пыталась достучаться до меня — я чувствовал это в каждом её слове, в каждом касании, в её взгляде, что был полон тревоги. Вчера она сидела рядом, её рука легла на моё плечо, и она спросила, в порядке ли я. Я хотел сказать ей правду — что я не в порядке, что я теряюсь, что я не знаю, как быть, — но слова застряли, и я только кивнул, солгав ей, солгав себе. Я видел, как её глаза блестят от слёз, и это резало меня сильнее, чем любое проклятие, но я ушёл, потому что не мог дать ей больше. Никто не понимал. Киеми смотрела на меня с надеждой, но она не видела этой тьмы, что росла во мне, не слышала, как она шепчет, что этот мир не стоит её. Годжо приходил — хлопал меня по плечу, говорил что-то, пытался вытащить меня из этого, но его слова были пустыми. Он не знал, каково это — держать её, умирающую, и знать, что ты бессилен. Утахиме была с ней, помогала ей, и я был благодарен, но даже она не видела, что я чувствую. Они все думали, что я могу просто вернуться, просто забыть, но я не мог. Я чувствовал себя один — не потому, что они бросили меня, а потому, что никто не понимал, каково это — жить с этой болью, с этой ненавистью, что стала частью меня. Моя кожа была холодной, лицо бледным, и я видел синяки под глазами в зеркале, но это было не просто усталость. Это было что-то глубже — как будто я умирал внутри, даже когда она была жива. Я хотел быть с ней, хотел держать её, смеяться с ней, как раньше, но каждый раз, когда я смотрел на неё, я видел тот день, и это тянуло меня вниз. Я встал, подошёл к окну, глядя на пустую улицу. Киеми хотела меня вернуть, и я знал, что она не сдастся — она была такой, упрямой, сильной, — но я не знал, смогу ли я вернуться. Эта стена между нами росла, и я строил её сам, не потому, что не любил её, а потому, что боялся — боялся, что если я отпущу эту тьму, она поглотит нас обоих. Я сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, и думал, что, может, мне лучше уйти — не от неё, а от всего, чтобы она могла жить без этой тени, что я стал.