Между светом и тьмой

Прошло два месяца с тех пор, как меня выписали, и я чувствовала себя лучше — не как раньше, но уже могла ходить без боли, дышать без тяжести, даже смеяться, не боясь, что швы разойдутся. Шрамы остались — длинные, рваные, через живот, — но они больше не кровоточили, и врачи сказали, что скоро я смогу вернуться к тренировкам. Это было как свет в конце тоннеля, и я цеплялась за него, стараясь вернуть себе жизнь. Утахиме стала моим спасением за это время. Она приходила почти каждый день — приносила еду, помогала с бинтами, пока я не могла сама, и часто оставалась на ночь, когда я ворчала, что мне скучно одной. Мы говорили обо всём — о её прошлом, о моих дурацких привычках, о том, как она терпит Годжо, — и я ловила себя на том, что улыбаюсь чаще, чем ожидала. Она стала подругой — настоящей, близкой, и я была благодарна за её тихую силу, что держала меня на плаву. Но Гетто… с ним всё было иначе. Он был рядом — приходил, сидел со мной, иногда помогал, — но с каждым днём я чувствовала, как он ускользает. Его глаза, что раньше горели, когда он смотрел на меня, теперь были пустыми, далёкими, и он молчал — не просто тихо, как раньше, а так, будто слова умерли в нём. Его лицо всё ещё было бледным, под глазами синяки, и я видела, как он теряется в своих мыслях, уходит туда, где я не могла его достать. Я пыталась вернуть его — разговаривала, касалась его руки, спрашивала, что с ним, но каждый раз он отвечал коротко, кивал, иногда улыбался — слабо, неубедительно, — и уходил. С каждым разом стена между нами росла — невидимая, но твёрдая, и я чувствовала, как она давит на меня, как страх, что я теряю его, даже будучи живой. Я переживала — не могла не переживать, — потому что он был моим, и я любила его, и эта любовь болела, когда он смотрел сквозь меня. Однажды вечером он пришёл — просто сел на диван, глядя в окно, и я не выдержала. Я подошла, села рядом, положила руку на его плечо, чувствуя, как он напрягся. — Гетто, — сказала я тихо, но твёрдо. — Поговори со мной. Пожалуйста. Я вижу, что ты… что ты уходишь. Я не хочу тебя терять. Он повернулся ко мне, и его взгляд был тяжёлым, как будто он нёс что-то, что я не могла понять. Он сжал мою руку, но не ответил сразу, и я видела, как его губы дрогнули, будто он хотел сказать, но не мог. — Я здесь, — сказал он наконец, но его голос был пустым, и я знала, что это ложь. Я сжала его руку сильнее, чувствуя, как слёзы жгут глаза, но он только покачал головой и встал, уходя к двери. Я смотрела ему вслед, и моё сердце сжималось — он был рядом, но так далеко. Годжо заметил это тоже. Он пришёл на следующий день — с этой своей ухмылкой, но глаза были серьёзными. Он плюхнулся на диван, бросив мне пакет с конфетами, и кивнул в сторону двери. — Он опять как призрак, да? — спросил он, и я вздохнула, кивая. Годжо потёр шею, глядя в потолок. — Я пытался с ним говорить. Он слушает, кивает, но… он не здесь, Киеми. Я не знаю, как его достать. — Я тоже, — прошептала я, и мой голос дрогнул. Годжо посмотрел на меня, и его ухмылка пропала. — Я попробую ещё, — сказал он, вставая. — Но ты… не отпускай его. Он любит тебя, просто… потерялся. Я кивнула, чувствуя, как тревога сжимает грудь. Гетто уходил в себя, и я боялась, что эта стена станет непреодолимой, даже если мы все пытались его вернуть.