Между светом и тьмой

Я шагнул к двери, и каждый шаг был как удар — не снаружи, а внутри, где что-то рвалось, ломалось, кричало, чтобы я остановился. Её голос — слабый, полный слёз, — эхом звучал в голове: «Не уходи». Я слышал, как она упала, как её колени ударились о пол, и моё сердце сжалось так, что я чуть не задохнулся. Я хотел обернуться, хотел броситься к ней, поднять её, держать её, остаться с ней — с Киеми, моим светом, моей всем, — но я не мог. Не мог остановить эту тьму, что текла во мне, как кровь, что я не мог смыть с рук.

***

Когда я закрыл дверь, её плач остался за ней, и я стоял в коридоре, один, чувствуя, как стены давят на меня. Мои кулаки сжались, ногти впились в ладони, и я чувствовал, как две силы борются внутри — одна тянула меня обратно к ней, другая толкала вперёд, в эту пропасть, что я не мог отвергнуть. Я любил её — любил так, что это болело, что это было единственным, что держало меня живым, — и я хотел остаться. Хотел взять её руку, упасть перед ней, сказать, что я попробую, что я буду бороться ради неё. Её тепло, её глаза, её голос — всё это было здесь, во мне, и оно кричало, чтобы я вернулся, чтобы я выбрал её. Но была и другая часть — тёмная, холодная, что росла с того дня, когда я держал её, умирающую, на той улице. Она шептала, что этот мир не стоит её, что он забрал её у меня, что он должен заплатить. Я видел её кровь, слышал её слабое дыхание, чувствовал, как она ускользала, и эта ненависть — к людям, к проклятиям, к этому порядку — стала моей второй кожей. Я хотел уничтожить всё — разорвать этот мир на куски, сжечь его, чтобы он больше никогда не коснулся её, не ранил её. И эта тьма была сильнее, чем я думал, сильнее, чем моя любовь, сильнее, чем я сам. Мои ноги двинулись вперёд, и я чувствовал, как они дрожат — не от слабости, а от этого противостояния, что разрывало меня. Я хотел остаться — хотел быть с ней, держать её, видеть её улыбку, слышать её смех, жить той жизнью, что мы могли бы иметь. Но каждый раз, когда я закрывал глаза, я видел её — лежащую в крови, умирающую ради тех, кто не стоил её, — и эта ярость вспыхивала, заглушая всё. Я не мог простить, не мог забыть, и эта тьма обещала мне покой — не светлый, а холодный, где я мог бы отомстить, где я мог бы защитить её, уничтожив всё, что угрожало ей. Я спустился по лестнице, и воздух снаружи ударил меня — холодный, резкий, — но я не чувствовал его. Моя грудь горела, мои мысли кружились, и я знал, что выбрал — не потому, что хотел, а потому, что не мог иначе. Я любил её, и эта любовь была светом, что всё ещё мерцал во мне, но тьма победила — она поглотила меня, и я шёл вперёд, чувствуя, как этот свет гаснет, оставляя только холод и эту жажду, что я не мог остановить. Когда я ушёл, я чувствовал её — Киеми, её слёзы, её голос, — и это резало меня, как нож, но я не обернулся. Я не мог. Потому что если бы я вернулся, я бы сломался, а если я останусь собой, я уничтожу всё, что она хотела спасти. И я выбрал тьму — не ради себя, а ради неё, даже если она никогда не поймёт.

***

Её слёзы, её голос, её рука, что тянулась ко мне, всё ещё жгли меня, но я заглушал это, давил, потому что не мог вернуться. Не теперь, когда я выбрал этот путь — холодный, тёмный, где я мог защитить её, уничтожив всё, что угрожало ей. Я завернул за угол, и там был Годжо — высокий, с этими своими очками, что блестели в тусклом свете, и с руками в карманах, как будто он просто ждал меня. Его взгляд — острый, пронизывающий — поймал мой, и я остановился, чувствуя, как внутри всё напрягается. Он шагнул ко мне, и я знал, что он не отпустит меня просто так. — Гетто, — сказал он, и его голос был ровным, но с этим тоном, что я ненавидел — как будто он видел меня насквозь. — Давай поговорим. Что с тобой творится? Что ты делаешь с Киеми? Я сжал кулаки, глядя на него, и слова застряли в горле. Что я мог сказать? Что я ухожу, потому что люблю её? Что я ненавижу этот мир, что чуть не забрал её, и не могу остановить эту тьму, что поглотила меня? Я открыл рот, но ничего точного не вышло — только тишина, что была громче любых слов. — Я… — начал я, и мой голос был хриплым, слабым. — Я не могу остаться. Не так. Годжо прищурился, и я видел, как его ухмылка пропадает, как его лицо становится жёстким. Он шагнул ближе, и его голос стал громче, резче, как удар. — Не можешь остаться? — переспросил он, и в его тоне была злость, что я редко слышал. — Это всё, что ты можешь сказать? Ты же хотел быть с ней, Гетто! Ты любил её — так любил, что готов был мир разнести, когда она умирала. Она вернулась, она жива, она любит тебя, а ты вот так просто берёшь и отпускаешь её? Его слова резанули меня, как нож, и я почувствовал, как что-то внутри ломается. Я хотел крикнуть, ударить его, сказать, что он не понимает, что это не просто, что я не отпускаю её легко — я разрываюсь, я умираю внутри, потому что не могу быть тем, кем она хочет. Но я молчал, глядя на него, и эта тьма во мне шевелилась, заглушая всё. Годжо шагнул ещё ближе, его глаза сверкали, и он накричал — громко, так, что голос эхом отлетел от стен. — Ты хотел её! Ты держал её, когда она умирала, и говорил, что не можешь без неё! А теперь, когда она здесь, когда она борется за тебя, ты просто уходишь? Ты так легко отпускаешь её, после всего, что она пережила ради тебя, ради нас? Я пошатнулся, как будто он ударил меня, и мои кулаки сжались сильнее, ногти впились в ладони до крови. Он был прав — я хотел её, любил её, и она была всем, но эта тьма… она была сильнее. Я не отпускал её легко — я разрывался, я ненавидел себя за это, но я не мог остановить то, что уже началось. Мои глаза встретили его, и я видел в них не просто злость, а боль — за неё, за меня, за то, что он не мог остановить. — Я не могу быть с ней, — сказал я наконец, и мой голос был холодным, чужим, как эта тьма, что говорила за меня. — Не так, как она хочет. Этот мир… он не заслуживает её. И я не заслуживаю. Годжо замер, глядя на меня, и я видел, как его руки сжимаются в кулаки, как он хочет ударить меня, но сдерживается. Я повернулся, шагая прочь, и чувствовал его взгляд в спину, но не обернулся. Эта тьма вела меня, и я знал, что она победила — не потому, что я хотел, а потому, что я не мог её остановить. Я любил её, но теперь я был только тенью, и эта тень не могла остаться с её светом.