Между светом и тьмой

Я стоял в коридоре, глядя, как Гетто уходит, и чувствовал, как злость кипит во мне — горячая, резкая, как удар тока. Его слова — «Я не могу быть с ней» — звенели в голове, и я сжал кулаки так, что суставы хрустнули. Этот идиот, этот упрямый, сломанный идиот, просто взял и ушёл — от неё, от меня, от всего, что мы пытались сохранить. Я кричал на него, выложил всё, что думал, но он смотрел на меня этими пустыми глазами, и я знал, что не достучался — он уже был где-то, где я не мог его вытащить.

***

Я пнул стену, оставив вмятину, и выдохнул, чувствуя, как гнев смешивается с чем-то тяжёлым — не просто злостью, а беспомощностью, что я ненавидел больше всего. Я был сильнейшим, мог разнести проклятия одним взглядом, но не мог остановить это — не мог вытащить Гетто из этой тьмы, что пожирала его, не мог дать Киеми то, что она хотела. Всё рушилось, и я не знал, что делать, а это бесило меня ещё больше. Я развернулся и пошёл искать её — Киеми, потому что если Гетто ушёл, то она… я даже думать не хотел, что с ней. Мои шаги гремели по коридорам, и я знал, где её найти — под тем старым деревом у заднего двора академии, где она любила сидеть, когда всё становилось слишком. Я вышел наружу, холодный воздух ударил в лицо, и увидел её — маленькую, сгорбленную фигурку под голыми ветками, её плечи дрожали, и я слышал тихие всхлипы, что резали меня, как нож. — Киеми, — сказал я, и мой голос был хриплым, без этой дурацкой ухмылки, что я обычно тащил с собой. Она подняла голову, и я увидел её лицо — мокрое от слёз, глаза красные, и она выглядела такой потерянной, что я чуть не отвернулся, потому что не мог это видеть. Я шагнул ближе, опустился на корточки перед ней, и сжал челюсть, чтобы не наорать на весь мир. — Эй, — сказал я мягче, чем хотел, и положил руку ей на плечо. — Как дела, мелкая? Что случилось? Она всхлипнула, вытирая лицо рукавом, и её голос был слабым, сломанным. — Он ушёл, Годжо. Я пыталась… я говорила ему, что люблю его, что я здесь, но он ушёл. Он сказал, что не может остаться. Я сжал её плечо сильнее, чувствуя, как злость на Гетто вспыхивает снова, но теперь с примесью боли — за неё, за него, за эту чёртову ситуацию. Я знал, что он ушёл — видел это в его глазах, слышал в его словах, но слышать это от неё, видеть её такой, было хуже чем я думал. — Этот идиот, — выдохнул я, и мой голос дрогнул, несмотря на попытку звучать твёрдо. — Я только что говорил с ним. Кричал на него, пытался достучаться, но он… он как будто уже не здесь. Я не знаю, что делать, Киеми. Она посмотрела на меня, и её слёзы текли снова, но она не отвернулась. — Я тоже не знаю, — прошептала она. — Я думала, что смогу его вернуть, но он… он ушёл, и я не знаю, как его остановить. Я сел рядом с ней, под деревом, и чувствовал, как холод земли пробирает меня, но не двигался. Я был зол — на Гетто, на себя, на этот мир, что сломал их, — но больше я был растерян, потому что не мог это исправить. Я посмотрел на неё, на её дрожащие руки, и сказал, хоть и знал, что это звучит пусто: — Мы что-нибудь придумаем. Он любит тебя, Киеми. Он просто… потерялся. Но я здесь. Мы разберёмся. Она кивнула, слабо, и я знал, что она не верит — не совсем, — но я не ушёл. Я сидел с ней, слушая её тихие всхлипы, и думал, что если не могу остановить Гетто, то хотя бы не дам ей сломаться одной.