Между светом и тьмой

Я вернулся в своё укрытие — заброшенный дом на краю леса, где тьма была моим домом, а проклятия моими стражами. Путь с севера был долгим, но я не чувствовал усталости — только холод, что рос во мне, глубже, чем лёд тех пещер. Я видел её — Киеми, мою Киеми, что стояла над поверженным проклятием, с кровью на руках и огнём в глазах. Она была там, живая, сильная, и это резало меня, как лезвие, что я не мог вынуть. Я шёл обратно молча, с тенями за спиной, и каждый шаг был тяжёлым — не от пути, а от неё.

***

Я вошёл в дом, и дверь скрипнула, закрываясь за мной. Проклятия склонились, их глаза горели в темноте, но я не смотрел на них — я смотрел в пустоту, где её лицо всё ещё стояло передо мной. Она победила то проклятие, что я хотел приручить, и я не злился — я чувствовал что-то хуже. Эта любовь, что я носил в себе, этот лёд, что я думал заморозил её, треснул, когда я увидел её. Она была не той, кого я оставил — робкой, сломленной, — она стала сталью, и это делало меня слабее, чем я мог вынести. Я сжал кулак, чувствуя, как ногти впиваются в кожу, и шагнул к окну, где лес смотрел на меня чёрными глазами. Я оставил её, подстроил свою "смерть", чтобы она жила, чтобы забыла меня, но она не забыла — она выросла, стала сильнее, и я видел это в каждом её ударе. Моя любовь к ней была здесь, во мне, но она была ядом — не светом, что питал меня, а слабостью, что тянула назад. Я ненавидел себя за это — за то, что стоял в тенях, глядя на неё, за то, что не вышел, за то, что всё ещё чувствовал. Я должен был стать холоднее — холоднее, чем лёд, чем эти пещеры, чем эта тьма, что я строил. Она делала меня слабым — эти остатки чувств, что цеплялись за меня, как паутина, что я не мог сжечь. Я отвернулся от окна, призвал проклятие — уродливое, с когтями, что скребли пол, — и сжал его горло своей силой, чувствуя, как оно дрожит. Я должен был убить это в себе — эту любовь, эту тень её света, что жила во мне. Я не выйду к ней, не вернусь — я останусь здесь, в этой тьме, и стану тем, кем должен быть. Я отпустил проклятие, и оно рухнуло, тяжело дыша. Мой путь был ясным — я сломаю этот мир, что сломал нас, но без неё, без этих чувств, что ослабляли меня. Я видел её, убедился, что она жива, и этого хватило — теперь я заморожу её в себе, как память, что не должна трогать меня. Я шагнул к столу, где лежала карта, и знал, что начну снова — сильнее, холоднее, без неё.

***

События три года спустя

Три года прошло с тех пор, как я видел её в тех ледяных пещерах — три года, что заморозили всё, что было во мне живым. Я стоял в своём новом укрытии — не заброшенном доме, а крепости, что я построил в тенях, окружённый проклятиями, что склонились передо мной, как рабы перед королём. Моя сила выросла — холодная, безжалостная, как я сам, и этот мир дрожал под её тяжестью. Я стал тем, кем должен был — не человеком, не Гетто, что любил её, а тенью, что несла смерть.

***

Я убил в себе всё — эти остатки чувств, что цеплялись ко мне тогда, три года назад, когда я смотрел, как она сражается. Киеми была памятью, что я заморозил, как лёд, что не таял даже в огне. Я не думал о ней — не позволял себе. Она была мёртва для меня, как я был мёртв для неё, и эта правда стала моей бронёй. Моя любовь к ней умерла, и на её месте выросла ненависть — к шаманам, к академии, к этому миру, что сломал нас. Я не жалел — не мог, не хотел. Мои посредники стали армией — не просто тенями в подполье, а сетью, что тянулась через города, что шептала моё имя с страхом. Я призывал проклятия — десятки, сотни, сильные, что подчинялись мне без звука. Они были моими клинками, моими глазами, и я направлял их с холодной точностью. Я разрушал — задания шаманов, их укрытия, их надежды, — и каждый удар был как лёд, что замораживал их крики. Я не чувствовал радости, не чувствовал боли — только пустоту, что была моей силой. Я стоял у карты, что висела на стене — испещрённой метками, где я был, где я сломал, где я победил. Мой голос был холодным, как ветер зимой, когда я отдавал приказы — без гнева, без тепла, только расчёт. Я стал тем, кем был в глубине души — машиной, что двигалась к одной цели: уничтожить этот мир, что забрал её у меня, даже если она жила где-то там. Я не искал её, не думал о ней — она была тенью, что я стёр из себя, и это делало меня сильнее. Я шагнул к окну, глядя на лес, что простирался передо мной — чёрный, молчаливый, как мои проклятия. Три года я строил это — эту тьму, эту власть, — и знал, что не остановлюсь. Академия была следующей — я чувствовал её слабость, её трещины, и я сломаю её, как сломал всё остальное. Киеми, Годжо, Мегуми — они были прошлым, что я заморозил, и я не оглянусь назад. Я был холоден, как в тех историях, что рассказывают о монстрах, и этот холод был моим.

***

Я стоял в центре зала своей крепости — тёмного, холодного, где стены были покрыты тенями, что шевелились от дыхания проклятий. Передо мной собрались мои посредники — люди, что стали моими руками в этом мире, и их лица были бледными, глаза опущены. Я созвал их не просто так — сегодня я решил нанести удар, не по академии, ещё нет, а по деревне, что была первой раной в моей жизни. Моя деревня — место, где я родился, где я жил, где люди смотрели на нас, магов, как на грязь, где их смех и камни были моим детством. Они издевались над нами, и теперь они заплатят.

***

Я шагнул к столу, где лежала карта — старая, потрёпанная, но я знал каждый её изгиб. Мой голос был холодным, как лёд, что покрывал те поля: — Деревня на западе. Они ненавидят нас, всегда ненавидели. Я хочу, чтобы она исчезла. Полностью. Один из посредников — худой, с шрамом на лице — поднял взгляд, его голос дрожал: — Это ваша деревня, да? Там нет шаманов, только люди. Зачем? Я посмотрел на него, и он сжался под моим взглядом — пустым, без гнева, но острым, как клинок. — Затем, что они не заслуживают жить, — сказал я тихо, и каждое слово падало, как камень. — Они били нас, плевали на нас, называли проклятыми. Я родился там, и они сделали меня таким. Теперь они увидят, что такое настоящий страх. Я провёл пальцем по карте, отмечая точки — дома, улицы, амбар, где я прятался от их кулаков. — Мы используем проклятия, — продолжил я. — Быстрые, сильные. Они войдут ночью, тихо, и к утру там не останется ничего — ни людей, ни стен. Вы подготовите путь, разведку, уберёте свидетелей. Я хочу, чтобы это было чисто. Они кивнули, не споря — они знали, что спорить со мной нельзя. Я отвернулся, глядя в окно, где лес стоял чёрной стеной. Эта деревня была началом — моей ненависти, моей тьмы, — и я уничтожу её, как уничтожил в себе всё, что было слабым. Киеми не было в моих мыслях — я выжег её, как выжег свои чувства, и теперь я был холоден, как зима, что убивала без жалости. Это не месть — это необходимость, шаг к тому, чтобы сломать этот мир, что сломал меня. — Идите, — сказал я, не оборачиваясь. — Завтра ночью. Никаких ошибок. Они ушли, шаги их были быстрыми, и я остался один — с картой, с тенями, с этим холодом, что был мной. Я сжал кулак, чувствуя, как сила течёт по венам, и знал, что эта деревня станет пеплом — первой, но не последней. Я не оглянусь назад — ни на неё, ни на прошлое, — только вперёд, к тьме, что я выбрал.

***

Ночь пришла быстро — тьма легла на лес, как покрывало, что скрыло мою крепость от мира. Я стоял у выхода, глядя на небо, где луна была тонкой, как лезвие, и не чувствовал ничего — ни предвкушения, ни сомнений, только холод, что был моим дыханием. Проклятия ждали позади — быстрые, уродливые, с когтями, что блестели в тенях, и я кивнул им, без слов, без звука. Они знали своё дело, как я знал своё. Посредники доложили — разведка сделана, деревня спала, ничего не подозревая. Всё было готово. Я шагнул вперёд, и тени последовали за мной — бесшумные, как смерть, что я нёс. Путь до деревни был коротким — поля, что я помнил, теперь покрывал снег, и ветер выл, заглушая шаги. Я не смотрел на них с теплом, как мог бы когда-то, — это была просто земля, что скоро станет пеплом. Мы вошли в деревню с запада — дома стояли тёмными, окна слепыми, и я чувствовал их дыхание, их слабость, их жизни, что я заберу. Я поднял руку, и проклятия разошлись — как волны, что смывали всё на своём пути. Они врывались в дома, тихо, без рычания — только хруст костей, глухие вскрики, что гасли в ночи. Я шёл по главной улице, не ускоряя шаг, не оглядываясь. Дом, где я родился, был впереди — старый, с покосившейся крышей, и я остановился перед ним. Дверь скрипнула, когда я вошёл, и увидел их — старика и женщину, что спали, не зная, что их время кончилось. Я призвал проклятие — маленькое, с глазами, что горели, — и оно скользнуло к ним. Я отвернулся, слыша их последний вздох, и вышел, не чувствуя ничего. Огонь вспыхнул за мной — посредники поджигали дома, как я приказал, и дым поднимался в небо, чёрный, как моя тьма. Я стоял в центре деревни, глядя, как она горит, как проклятия добивали тех, кто пытался бежать. Крики были слабыми, быстро гасли, и я не моргнул — это было не удовольствие, не месть, а работа, что я выполнил. Они издевались над нами, били нас, и теперь они были ничем — пылью, что ветер унесёт к утру. Я повернулся к лесу, когда всё закончилось — дома тлели, тела лежали в снегу, и тишина вернулась, холодная и чистая. Мои проклятия вернулись ко мне, их когти были в крови, но я не похвалил их, не кивнул — просто пошёл назад, и они следовали. Эта деревня была стёрта, как я и хотел, и я не чувствовал ни капли тепла от этого. Мой план двигался вперёд — это был первый удар, но не последний, и я знал, что академия будет следующей. Я был ледяной пустотой, и этот мир узнает мой холод.