Между светом и тьмой

Я шла рядом с Годжо по коридорам академии, и каждый шаг отдавался в груди — мягко, но глубоко, как эхо, что я не могла заглушить. Его голос, лёгкий и тёплый, всё ещё звучал во мне — слова о дереве, о Мегуми, о тех днях, что я оставила позади. Мы направлялись в его комнату, и я не знала, что чувствую — эмоции смешивались, как краски, что я не могла разделить. Это была радость, грусть, тоска, и всё сразу, что кружилось во мне, как ветер в этих старых стенах.

***

Коридоры были такими же — каменные, с мягким светом фонарей, что падал на пол, и я узнавала каждый угол, каждый звук. Я чувствовала тепло этого места, что когда-то было моим домом, и радость от того, что оно всё ещё стояло, всё ещё жило. Но с ней шла грусть — за то, что я потеряла, за Гетто, чья тень мелькала в моих мыслях, за те дни, что не вернуть. Я скучала — по нему, по его тихому голосу, по его теплу, что я не могла забыть, даже став другой. Годжо шёл рядом, и я бросила взгляд на него — высокий, с этой улыбкой, что не исчезала, и я чувствовала тоску по нему тоже. По тому, как он звал меня мелкой, как смотрел на меня, будто знал всё, что я прятала. Я скучала по Утахиме — её мягкости, её силе, что держала нас вместе, и по Мегуми — моему братишке, что смотрел на меня с такой верой, что я боялась её сломать. Эти стены помнили нас, и я чувствовала их всех тут, даже если они были где-то в других комнатах. Моя рука коснулась клинка на поясе, и я сжала его, но не сильно — просто чтобы держаться за что-то. — Всё такое же, — сказала я тихо, почти себе, но знала, что он услышит. — Как будто я не уходила. — Мой голос был мягким, и я не смотрела на него, только вперёд, где коридор вёл к его комнате. Эмоции кружились во мне, и я не знала, что с ними делать — радоваться, что я тут, грустить о прошлом или тосковать по тому, что могло быть. Мы остановились у двери, и он открыл её, пропуская меня внутрь. Я шагнула, чувствуя, как запах дерева и бумаги обволакивает меня, и огляделась — его комната, такая знакомая, с разбросанными вещами и этим уютом, что он всегда приносил. Моя грудь сжалась, и я повернулась к нему, глядя в его глаза. — Я не знаю, что чувствую, Годжо, — сказала я, и мой голос дрогнул, но я не отвернулась. — Радость, что вы все тут, грусть, что я ушла, тоска… по вам, по Гетто. Это всё сразу. Я стояла, чувствуя, как эти эмоции текут через меня, и ждала — не знаю чего, может, его слов, может, просто его тепла. Это место было моим, и они были моими, и я не могла больше прятаться от этого.

***

Я стояла в комнате Годжо, чувствуя, как тепло этого места обнимает меня, и смотрела на него, ожидая, что он скажет. Мои слова — про радость, грусть, тоску — повисли в воздухе, мягкие, но тяжёлые, и я не знала, как он их примет. Его глаза были на мне, тёплые, глубокие, и я видела в них что-то, что всегда было там — понимание, что не нуждалось в словах. Моя рука всё ещё лежала на клинке, но я убрала её, положив на стол рядом, как будто отпуская часть себя. — Я не думала, что вернусь, — сказала я тихо, глядя на него, и мой голос был мягким, почти ломким. — Три года я была там, одна, строила себя, но… это место, вы все — вы не отпускали меня. — Я шагнула к окну, глядя на двор, где старое дерево стояло в темноте, и чувствовала, как эмоции текут через меня, как река, что я не могла остановить. Я повернулась к нему, и он всё ещё смотрел, не торопя, не перебивая, просто слушая. — Когда я узнала про деревню, про угрозу академии, я не могла остаться в стороне, — продолжила я, и мой взгляд упал на его стол, где лежали бумаги, такие знакомые. — Но быть тут… это всё вернулось. Радость, что вы живы, грусть, что я потеряла столько времени, тоска по Гетто, по тому, как всё было. Я скучала по тебе, Годжо, по Мегуми, по Утахиме — больше, чем думала. Моя грудь сжалась, и я сглотнула, чувствуя, как слёзы жгут глаза, но я не дала им упасть. Он шагнул ближе, и я не отступила — просто стояла, чувствуя, как его тепло рядом успокаивает меня. — Я не знаю, что делать с этим, — сказала я, глядя ему в глаза, и мой голос был тише, но твёрже. — Я стала другой, но тут я всё ещё та Киеми, что любила вас всех. И это путает меня. Я замолчала, чувствуя, как комната вокруг нас дышит — старые стены, его вещи, этот запах, что был домом. Моя тоска по Гетто была острой, как нож, но радость от того, что Годжо был тут, что Мегуми и Утахиме где-то рядом, смешивалась с ней, делая её легче. Я не знала, останусь ли, но сейчас я была тут, и это было важно. — Ты скажешь что-нибудь? — спросила я мягко, с лёгкой улыбкой, что сама удивила меня. — Или просто будешь смотреть? Я ждала, чувствуя, как его присутствие держит меня, и знала, что его слова — какими бы они ни были — помогут мне найти себя в этом хаосе чувств.

***

Я чувствовала как мои слова растворяются в тишине, и смотрела на него, ожидая хоть чего-то — его голоса, его взгляда, что-то, что поможет мне понять себя. Я стояла в комнате Годжо, чувствуя, как мои слова растворяются в тишине, и смотрела на него, ожидая хоть чего-то — его голоса, его взгляда, что-то, что поможет мне понять себя. Он шагнул ближе, и я видела, как его глаза смягчаются, как будто он собирался сказать что-то важное. Моя рука дрогнула, и я сжала её, чувствуя, как тепло комнаты, его тепло, обволакивает меня, как одеяло, что я не хотела сбрасывать. — Киеми, — начал он тихо, и его голос был мягким, но дрожал, как будто он боялся сломать этот момент. — Я не могу молчать. Три года я держал это в себе, смотрел на тебя сейчас, слушал тебя, и… я люблю тебя. — Он замолчал, глядя мне в глаза, и я почувствовала, как воздух уходит из груди. Его слова упали на меня, нежные, но тяжёлые, и я не знала, что делать с ними. Он шагнул ещё ближе, и я видела, как его руки сжимаются, как будто он хотел коснуться меня, но сдерживался. — Не как сестру, не как мелкую, — продолжил он, и его голос стал чуть громче, но всё ещё тёплым. — Я люблю тебя, потому что ты — это ты. Сильная, упрямая, та, что ушла и вернулась. Я не мог сказать это раньше, но теперь ты тут, и я не хочу прятать это. Моя грудь сжалась, и я почувствовала, как слёзы жгут глаза — не от боли, а от чего-то, что я не могла назвать. Я смотрела на него, на этого Годжо, что всегда был рядом, что звал меня мелкой, что держал меня, когда я падала, и теперь стоял передо мной, открытый, уязвимый. — Годжо… — выдохнула я, и мой голос был слабым, почти шёпотом. — Я… я не знаю, что сказать. Он улыбнулся — не той своей яркой улыбкой, а мягкой, грустной, что резала меня глубже. — Не говори ничего, если не хочешь, — сказал он, и его взгляд был тёплым, но полным надежды. — Я просто хотел, чтобы ты знала. Ты моя семья, Киеми, но ты больше, чем это. Всегда была. Я шагнула к нему, не думая, и коснулась его руки — лёгко, почти боясь. Моя тоска по Гетто была тут, во мне, но рядом с ней росло что-то новое — радость, что Годжо был жив, что он любил меня, что он не молчал. — Я не знаю, что чувствую, — сказала я тихо, глядя ему в глаза, и слёзы всё-таки упали, но я не вытерла их. — Но я рада, что ты сказал. Это… это много значит. Я не отпустила его руку, чувствуя, как его тепло течёт ко мне, и стояла, не зная, что будет дальше. Моя грусть, моя тоска, моя любовь к этому месту, к нему, к Мегуми и Утахиме — всё смешалось, и я не хотела разбирать это сейчас. Он смотрел на меня, и я знала, что он ждёт — не ответа, а просто меня, и это было достаточно.

***

Я стояла перед Годжо, всё ещё держа его руку, и его слова — "Я люблю тебя" — звенели во мне, мягкие, но такие сильные, что я не знала, как их удержать. Мои слёзы блестели на щеках, но я не прятала их, чувствуя, как его тепло рядом даёт мне опору. Мы молчали, глядя друг на друга, и я пыталась понять, что растёт во мне — не ответ, а что-то глубже, что я не могла назвать. Но тишина вдруг лопнула — дверь комнаты распахнулась, и я обернулась, чувствуя, как сердце подпрыгнуло.

***

Утахиме и Мегуми стояли в проёме, и их шаги замерли, как будто время остановилось. Утахиме держала поднос с чашками — наверное, чай, как всегда вечером, — а Мегуми, уже выше, чем я помнила, смотрел на меня широко открытыми глазами. Они замерли, будто не веря своим глазам, и я видела, как их лица меняются — от удивления к чему-то большему, что я не могла уловить сразу. Моя рука соскользнула с Годжо, и я шагнула назад, чувствуя, как тепло комнаты становится гуще. — Киеми? — голос Утахиме был тихим, почти дрожащим, и она поставила поднос на стол, не сводя с меня глаз. Её лицо смягчилось, и я увидела в ней ту же теплоту, что помнила — добрую, сильную, как старшая сестра, что всегда была рядом. Мегуми не говорил ничего, только смотрел, и я чувствовала его взгляд — острый, но полный чего-то, что резало меня. Он вырос, ему уже четырнадцать, но в его глазах я видела того мальчика, что звал меня своей семьёй. — Вы… — начала я, но голос дрогнул, и я замолчала, не зная, что сказать.Моя грудь сжалась, и я почувствовала, как радость, грусть и тоска, что жили во мне, вспыхивают ярче. Они были тут, живые, настоящие, и я не знала, как вместить это в себя. Утахиме шагнула ко мне, медленно, и её глаза блестели — не от слёз, а от чего-то тёплого. — Ты вернулась, — сказала она тихо, и её голос был мягким, как объятие. Мегуми всё ещё молчал, но сделал шаг вперёд, и я видела, как его руки сжимаются, как будто он хотел что-то сделать, но не знал что. Я смотрела на них, чувствуя, как Годжо рядом молчит, но его присутствие держит меня, и не могла двинуться — только стояла, полная их тепла, их взглядов, их жизни, что я оставила. — Я… я тут ненадолго, — сказала я наконец, и мой голос был слабым, но честным. — Но я рада вас видеть. Очень. — Мои глаза жгли слёзы, и я не прятала их, глядя на них, на мою семью, что замерла передо мной, будто боясь, что я исчезну.

***

Я стояла, глядя на Утахиме и Мегуми, и чувствовала, как их взгляды — тёплые, удивлённые — держат меня, не давая уйти. Моя грудь была полной, эмоции кружились во мне, и я не знала, что сказать, но не пришлось — Утахиме шагнула ко мне, и её руки вдруг обняли меня, мягко, но крепко, как будто она боялась, что я растворюсь. Я замерла, чувствуя её тепло, её запах — знакомый, как дом, — и закрыла глаза, позволяя этому моменту быть. — Киеми, — сказала она, и её голос был мягким, чуть дрожащим от радости. — Я так рада, что ты тут. Ты даже не знаешь, как я скучала по тебе, как мы все скучали. — Она прижала меня сильнее, и я услышала, как она тихо смеётся — не громко, а нежно, как будто не могла поверить, что я настоящая. — Ты вернулась, и это… это всё, что я хотела. Она отстранилась, глядя на меня с этой улыбкой — доброй, тёплой, что я помнила с тех дней, когда она была моим якорем. Мои губы дрогнули, и я хотела что-то сказать, но не успела — Мегуми шагнул вперёд, молча, без слов, и вдруг обнял меня. Его руки были сильнее, чем я помнила, выше, чем тогда, три года назад, и я почувствовала, как он прижимается ко мне, как будто боялся отпустить. Он вырос, но в этом объятии был тот же Мегуми, мой братишка, что смотрел на меня с верой. — Я скучал, сестрёнка, — сказал он тихо, почти шёпотом, и его голос был низким, но таким родным, что мои глаза тут же наполнились слезами. Я не могла остановить их — они побежали по щекам, горячие, настоящие, и я обняла его в ответ, крепко, чувствуя, как его слова режут меня, но не болью, а теплом. Он назвал меня сестрёнкой, как раньше, и это сломало что-то во мне — стену, что я строила три года, чтобы не чувствовать. — Мегуми… — выдохнула я, и мой голос дрогнул, почти пропал. Я уткнулась лицом в его плечо, чувствуя, как слёзы текут, но не стыдилась их. Утахиме стояла рядом, и я видела, как её глаза блестят, как она улыбается, держа руку у груди. Годжо был тут, за моей спиной, и я знала, что он смотрит, но не вмешивается — даёт нам этот момент, что был нашим. Я отстранилась чуть-чуть, глядя на Мегуми, на его лицо — серьёзное, но мягкое, — и вытерла слёзы тыльной стороной ладони. — Я тоже скучала, — сказала я тихо, глядя на него, на Утахиме, чувствуя их тепло вокруг. — По вам всем. Это… это больше, чем я думала. Мой голос был слабым, но честным, и я не прятала его, стоя тут, с ними, в этой комнате, что была домом.

***

Я стояла, всё ещё чувствуя тепло объятий Мегуми, его тихие слова — "Я скучал, сестрёнка" — звенели во мне, и слёзы едва высохли на щеках. Утахиме смотрела на меня, её глаза блестели от радости, и вдруг её лицо изменилось — эта знакомая забота, что я помнила, вспыхнула в ней, как свет. Она шагнула ближе, хлопнув в ладоши, и её голос стал мягким, но быстрым, полным тревоги. — Киеми, ты наверное устала, да? — начала она, глядя на меня с этой тёплой суетой, что всегда была её частью. — Столько времени в дороге, ты же голодная, наверное? Ох, надо тебя накормить, ты выглядишь так, будто не ела нормально! — Она повернулась к подносу с чашками, что принесла, и тут же начала оглядываться, как будто искала что-то ещё, чтобы мне предложить. Я смотрела на неё, и вдруг что-то во мне дрогнуло — не грусть, не тоска, а что-то лёгкое, тёплое. Я рассмеялась — невольно, тихо, но искренне, и этот звук удивил даже меня. — Если честно, — сказала я, вытирая последние слёзы с лица и глядя на неё с улыбкой, — я сейчас съем всё, что дадут. — Мой голос был мягким, чуть хриплым от эмоций, но в нём была радость, что я не могла скрыть. Утахиме замерла, а потом рассмеялась в ответ — её смех был звонким, добрым, и она махнула рукой. — Тогда сиди, я сейчас принесу что-нибудь! У нас есть остатки ужина, и чай уже тут, ты же любишь чай, да? — Она посмотрела на меня, и я кивнула, чувствуя, как её забота обволакивает меня, как тёплый плед. Мегуми всё ещё стоял рядом, и я видела, как уголок его губ чуть дрогнул — не улыбка, но что-то близкое, пока он смотрел на нас. Годжо прислонился к стене, скрестив руки, и его взгляд был тёплым, с этой лёгкой улыбкой, что говорил, что он счастлив видеть нас такими. Я села на стул у стола, чувствуя, как усталость догоняет меня, но она была лёгкой, почти приятной, потому что я была тут, с ними. — Спасибо, Утахиме, — сказала я тихо, глядя на неё, и моя улыбка стала мягче. — Я… я правда рада быть тут. Мои эмоции — радость, грусть, тоска — всё ещё были со мной, но теперь они были теплее, легче, благодаря им. Я смотрела на них — мою семью, — и знала, что этот момент останется со мной, даже если я уйду снова.