Между светом и тьмой

Я проснулась, когда первые лучи света пробились через старые занавески, и комната была всё той же — тихой, полной теней прошлого. Мои глаза открылись медленно, тяжёлые, опухшие от слёз, и я чувствовала, как лицо горит — кожа была липкой, заплаканной, с солёными следами, что высохли за ночь. Я лежала на кровати, всё ещё сжимая в руке маленькую деревянную фигурку волка, что Гетто сделал для меня, и её острые края впились в ладонь, оставив красные следы.

***

Моё тело было как свинец — усталое, ломкое, и я села, чувствуя, как внутри всё рушится. Ночь разорвала меня — слёзы, крики, боль, что я думала оставить позади, но она жила во мне, глубже, чем я могла вырезать. Моя грудь болела, будто кто-то сжал её тисками, и я не могла дышать ровно — каждый вдох был рваным, полным этой пустоты, что я носила три года. Я посмотрела на фигурку, и слёзы снова жгли глаза, но я сжала губы, не давая им упасть — их больше не осталось. Я встала, шатаясь, и подошла к зеркалу у стола — моё лицо было чужим. Глаза красные, веки припухшие, волосы спутанные, мокрые от дождя и слёз, что я не вытерла. Я выглядела разбитой, и внутри было хуже — ужасное, гнилое чувство, что я не отпустила ничего, что я врала себе, думая, что стала сильнее. Гетто был тут, в этой комнате, в моём сердце, и я не могла вырвать его, как ни пыталась. Мои пальцы коснулись зеркала, и я прошептала, почти неслышно: — Что я делаю? — Голос был слабым, хриплым, и я не знала ответа. Я вернулась сюда, к Годжо, к Мегуми, к Утахиме, думая, что найду себя, но нашла только тень — ту Киеми, что любила Гетто, что сломалась, когда он ушёл. Я сжала фигурку в руке, чувствуя, как она режет кожу, и знала, что не могу убежать снова — но и остаться так, разбитой, я не могла. Я опустилась на пол, прислонившись к кровати, и смотрела в пустоту, чувствуя, как это ужасное состояние душит меня. Утро было тихим, но внутри меня был шторм, и я не знала, как выйти из него — только сидела, с заплаканным лицом, с этой болью, что была сильнее меня.

***

Я сидела на полу, прислонившись к кровати, и смотрела в пустоту, чувствуя, как ужасное состояние внутри сжимает меня всё сильнее. Фигурка волка лежала в моей руке, её острые края впивались в кожу, но я не отпускала — это было всё, что держало меня тут, в этой комнате, полной теней. Мои глаза горели, заплаканные, и я не слышала шагов, пока в дверь не постучали — тихо, мягко, как будто боялись спугнуть тишину.

***

Дверь открылась, и я подняла взгляд — Утахиме стояла в проёме, её лицо было спокойным, но в глазах мелькнула тревога, когда она увидела меня. Она замерла на миг, глядя на моё заплаканное лицо, на спутанные волосы, на фигурку в моей руке, и я почувствовала, как ком в горле становится больше. Она не сказала ничего, просто вошла, закрыла дверь и медленно подошла ко мне. Утахиме села рядом, на пол, её плечо коснулось моего, и я почувствовала тепло — не такое, как у Годжо, а мягкое, сестринское, что всегда было её частью. Она молчала, глядя на меня, и я видела, как её руки сжимаются на коленях, как будто она хотела обнять меня, но ждала. — Киеми, — сказала она наконец, и её голос был тихим, тёплым, как чай, что она всегда приносила. — Я понимаю, что тебе всё ещё сложно. И это нормально. Мои губы дрогнули, и я отвернулась, чувствуя, как слёзы снова жгут глаза. — Я думала, что справилась, — прошептала я, и мой голос был слабым, ломким, почти пропал. — Что отпустила его, что могу быть тут… но я не могу, Утахиме. Всё ещё болит. Я сжала фигурку сильнее, и она посмотрела на неё, на этот маленький кусочек Гетто, что я держала. Она положила руку на мою, мягко, но крепко, и я почувствовала, как её тепло пробивается через холод, что жил во мне. — Ты не должна справляться сразу, — сказала она, и её голос был твёрдым, но добрым. — Он был частью тебя, Киеми. И то, что ты плачешь, что тебе больно — это не слабость. Это значит, что ты любила его, и он всё ещё с тобой. — Её глаза блестели, и я видела, как она сглатывает, сдерживая свои слёзы. Я посмотрела на неё, и слёзы потекли снова, тихо, но неудержимо. — Я убегала, — выдохнула я, и мой голос сломался. — Три года, Утахиме, я думала, что оставила это, но оно тут, во мне. — Она кивнула, сжала мою руку сильнее, и я почувствовала, как её тепло держит меня, не давая упасть глубже. — Ты не одна, — сказала она тихо, и её голос был как свет в этой тени. — Мы тут, Киеми. Я, Мегуми, Годжо. Ты не должна бежать теперь. — Она улыбнулась — слабо, но так искренне, что я не выдержала и прижалась к ней, уткнувшись в её плечо, как ребёнок, и плакала, чувствуя, как её руки обнимают меня.

***

Я прижалась к Утахиме, уткнувшись в её плечо, и слёзы текли по её куртке, горячие, неудержимые. Её руки обнимали меня, мягко, но крепко, и я чувствовала, как её тепло просачивается в меня, как свет, что пробивался через тень, что душила меня всю ночь. Её слова — "ты не должна справляться сразу" — звенели во мне, и я плакала, не сдерживаясь, позволяя боли выливаться, как воде, что я держала слишком долго. — Я так устала, — выдохнула я, и мой голос был слабым, рваным, почти пропал в её плече. — Устала убегать, устала притворяться, что всё в порядке. — Мои пальцы сжали фигурку волка и не отпускала — это было всё, что осталось от него, от Гетто, и я не могла отпустить. Утахиме гладила мою спину, тихо, и я слышала её дыхание — ровное, спокойное, как якорем, что держал меня тут. — Ты не притворялась, — сказала она мягко, и её голос был тёплым, как всегда. — Ты просто пыталась жить, Киеми. И ты тут, с нами. Это уже многое значит. — Она отстранилась чуть-чуть, глядя мне в глаза, и я видела в них столько — не жалость, а любовь, что она всегда давала нам всем. Мои слёзы замедлились, и я сжала её руку, чувствуя, как её слова оседают во мне, как камни, что строили что-то новое. — Я не знаю, как быть тут, — призналась я, и мой голос дрожал, но был честным. — Всё напоминает о нём. Эта комната, вы, Годжо… Я думала, что смогу, но я ломаюсь, Утахиме. Я опустила взгляд на фигурку, и она коснулась её пальцами, лёгко, как будто боялась спугнуть память, что я держала. — Ты не ломаешься, — сказала она тихо, но твёрдо. — Ты чувствуешь. И это больно, но это твоя сила, Киеми. Ты любила его, и он был частью тебя. Мы все потеряли его, но ты… ты несёшь его больше всех. — Её голос дрогнул, и я увидела, как её глаза блестят, как она сглатывает слёзы, что она прятала ради меня. Я посмотрела на неё, и что-то во мне треснуло — не от боли, а от тепла, что она давала. — Спасибо, — прошептала я, и мой голос был слабым, но настоящим. Я прижалась к ней снова, обнимая её, и чувствовала, как её руки держат меня, как будто собирали меня по кусочкам. Мы сидели так, на полу, в этой комнате, полной прошлого, и я знала, что не одна — не теперь, когда она была тут, когда Годжо был за дверью, когда Мегуми ждал меня. Слёзы высыхали, и я дышала глубже, чувствуя, как её тепло гасит этот ужас внутри, хоть немного. Я не отпустила Гетто, не могла, но с ней рядом я начинала верить, что смогу жить с этой тенью — не убегать, а идти вперёд.

***

Я сидела на полу, прижатая к Утахиме, и слёзы медленно высыхали, оставляя только слабую дрожь в груди. Её тепло было рядом, её руки держали меня, и я чувствовала, как ужас внутри отступает — не уходит, но становится тише, легче. Я дышала глубже, слушая её ровное дыхание, и знала, что она права — я не одна, и это давало мне силы, хоть немного. Я отстранилась, вытирая лицо тыльной стороной ладони, и посмотрела на неё — её глаза были тёплыми, полными света, что я любила в ней всегда.

***

Она улыбнулась — слабо, но искренне — и сказала мягко: — Пойдём на завтрак, Киеми. Тебе нужно поесть, собраться с силами. — Её голос был добрым, с этой заботой, что она всегда несла, и я кивнула, чувствуя, как её слова тянут меня вверх, из этой тени, что держала меня всю ночь. Я встала, шатаясь чуть-чуть, и Утахиме поднялась следом, поддерживая меня за локоть. Мои ноги были слабыми, но я шагнула к зеркалу, глядя на своё заплаканное лицо — красные глаза, спутанные волосы, бледность, что делала меня чужой. Я провела рукой по волосам, пытаясь привести их в порядок, и вдруг вспомнила — я не взяла с собой вещей, ничего, кроме клинка и этой боли, что несла в груди. — У меня нет одежды, — сказала я тихо, глядя на своё отражение, и мой голос был слабым, почти виноватым. Утахиме шагнула к шкафу у стены, открыла его, и я замерла, глядя на неё. — Тут есть твои старые вещи, — сказала она, и её голос был мягким, но с этой тёплой ноткой, что резала меня. — И форма. Я стирала их каждый раз, когда приходила сюда убирать. Надеялась, что они когда-нибудь снова будут твоими. — Она достала аккуратно сложенную рубашку, тёмные брюки, старую форму академии, что я носила три года назад, и посмотрела на меня с этой улыбкой, что была полна веры. Моя грудь сжалась, и я почувствовала, как слёзы снова жгут глаза, но это были другие слёзы — не от боли, а от её тепла, от того, что она не забыла меня, не отпустила. — Ты… ты хранила их? — прошептала я, и мой голос дрогнул. Я подошла, взяла рубашку из её рук, и ткань была мягкой, пахла чистотой, домом, что я оставила. — Конечно, — сказала она тихо, и её глаза блестели. — Я знала, что ты вернёшься, Киеми. Мы все знали. — Она положила руку на моё плечо, и я прижала рубашку к груди, чувствуя, как её забота обволакивает меня, как одеяло, что я не заслуживала, но так хотела. Я отвернулась, вытирая слёзы, и начала переодеваться — медленно, чувствуя, как старая форма обнимает меня, как будто я снова была той Киеми, что жила тут. Утахиме стояла рядом, молча, и я знала, что она ждёт меня — не торопит, просто есть. Я пригладила волосы, посмотрела в зеркало и увидела себя — всё ещё заплаканную, всё ещё сломленную, но уже не такую потерянную. — Пойдём, — сказала я тихо, и мой голос был твёрже, чем раньше. Она кивнула, и мы вышли, оставив тень комнаты позади, но взяв её тепло с собой.

***

Я вышла из комнаты за Утахиме, чувствуя, как старая форма обнимает меня, мягкая и знакомая, и её тепло шло со мной по коридору. Мои шаги были всё ещё слабоватыми, но её присутствие рядом давало мне опору, и я держалась за это, пока мы не дошли до столовой. Дверь была приоткрыта, и я услышала тихие голоса — знакомые, родные, что резали меня и грели одновременно.

***

Мы вошли, и я увидела их — Годжо и Мегуми уже сидели за столом. Годжо лениво откинулся на стуле, держа чашку чая, и его глаза нашли мои, мягкие, но внимательные, как будто он знал, что я плакала всю ночь. Мегуми сидел прямо, серьёзный, как всегда, и я заметила, что рядом с ним было свободное место — моё место, что он занял для меня. Перед ним стояла тарелка с рисом, овощами и кусочком рыбы, аккуратно приготовленная, и я замерла, глядя на это. — Киеми, — сказал Мегуми тихо, и его голос был низким, но тёплым. Он кивнул на стул рядом с собой. — Садись. Я принёс тебе еды. — Его глаза встретились с моими, и я видела в них что-то — не слова, а эту веру, что он всегда держал для меня, как те конфеты, что он покупал каждый день. Моя грудь сжалась, и я почувствовала, как слёзы снова жгут глаза, но я сглотнула, не давая им упасть. Я подошла, села рядом с ним, и Утахиме устроилась напротив, рядом с Годжо. Мегуми подвинул тарелку ко мне, и я посмотрела на еду — простую, но такую знакомую, как те утра, что мы проводили вместе. — Спасибо, — сказала я тихо, и мой голос был слабым, но искренним. Он кивнул, не говоря ничего, но его плечо коснулось моего, лёгко, как обещание, что он тут. Годжо смотрел на меня, и я чувствовала его взгляд — тёплый, но с этой тенью, что была на крыше. — Выглядишь как утопленник, мелкая, — сказал он с этой своей улыбкой, но в его голосе не было насмешки, только тепло. Я слабо улыбнулась в ответ, взяла ложку и начала есть, чувствуя, как еда согревает меня, хоть немного. Утахиме поставила чай передо мной, и я кивнула ей, чувствуя, как их присутствие — Мегуми рядом, Годжо напротив, Утахиме с её заботой — собирает меня по кусочкам. Я ела молча, слушая, как они говорят — о чём-то простом, о дне, что ждал нас, — и знала, что не одна. Мегуми занял мне место, принёс еду, и это было больше, чем я могла сказать — он ждал меня, как всегда, и я чувствовала это в каждом его движении.