Между светом и тьмой

Я стоял на крыше, держа Киеми, и дождь стихал, оставляя нас мокрыми, но ближе, чем я мог мечтать. Её слёзы смешались с моими, её боль резала меня, и я знал, что не отпущу её снова — не после этой ночи, не после того, как она сказала, что я её дом. Она посмотрела на меня, глаза красные, но живые, и прошептала: — Проводи меня до комнаты. — Её голос был слабым, хриплым, и я кивнул, чувствуя, как её рука сжимает мою.

***

Мы спустились по лестнице, и каждый её шаг был моим — я держал её, не давая упасть, чувствуя, как её тепло пробивается через холод, что жил во мне три года. Коридор был тёмным, тихим, и я смотрел на неё — мокрые волосы прилипли к её лицу, одежда цеплялась за кожу, но она была красива, как всегда, даже в этой боли. Мы дошли до её старой комнаты, и я остановился, глядя, как она стоит у двери, маленькая, но сильная, как тот волк, что Гетто вырезал для неё когда-то. Моя грудь сжалась, и я вспомнил его — Гетто, стоящего у дерева, с этой фигуркой в руках, смеющегося, пока она дразнила его. Тогда я смотрел на них, чувствуя, как моё сердце трескается, но я улыбался, потому что она была счастлива. Теперь он был тенью, а я был тут, и я шагнул к ней, обнимая её — крепко, притянув к себе, как будто мог удержать её от всего, что ломало её. — Я скучал по тебе, мелкая, — прошептал я в её волосы, и мой голос дрогнул, полный трёх лет, что я носил в себе. — Ты даже не знаешь, как сильно. — Она обняла меня в ответ, сильнее, чем я ожидал, и я почувствовал её тепло, её дыхание на моей шее. Это было как с Гетто — тот момент, когда он взял её за руку, и я видел, как её глаза загорелись, как она полюбила его. Теперь она была тут, со мной, и я знал, что это не то же — не первая любовь, а что-то глубже, что я боялся потерять. — Я тоже, — сказала она тихо, почти шёпотом, и я отстранился, глядя на неё. Её лицо было заплаканным, но в нём было что-то — не Гетто, а я, и это резало меня. Я улыбнулся — слабо, мягко, — и отпустил её, чувствуя, как её тепло уходит с моими руками. — Спокойной ночи, Киеми, — сказал я, и она кивнула, закрывая дверь. Я стоял ещё миг, слушая тишину, и знал, что она будет плакать — не из-за меня, а из-за него, и я не мог забрать эту боль, но я буду рядом, сколько бы она ни ломалась. Я ушёл, чувствуя её за этой дверью, и знал, что утро придёт — с ней, с нами, с этой тенью, что мы несли вместе.

***

Я стоял у её двери ещё миг, чувствуя, как её тепло уходит из моих рук, и слушал тишину, что легла между нами после её "спокойной ночи". Она закрыла дверь, и я знал, что она там — одна, с этой комнатой, полной прошлого, что я не мог забрать. Моя грудь сжалась, и я повернулся, шагая по коридору, но её образ — мокрая, заплаканная, но живая — горел перед глазами. Я скучал по ней, как по воздуху, три года, и теперь она была тут, но всё ещё так далеко.

***

Я дошёл до своей комнаты, закрыл дверь и рухнул на кровать, не снимая мокрой одежды — холод был мне всё равно, я его не чувствовал. Мои руки легли на лицо, и я выдохнул, чувствуя, как её слова — "ты мой дом" — режут меня, как нож, что я сам вонзил. Она сказала это, но я знал, что Гетто всё ещё там, в её сердце, в её слёзах, что я слышал на крыше. Я не мог заменить его, не хотел, но я хотел быть рядом — держать её, даже если она плачет не по мне. Я вспомнил его — Гетто, его смех, его руки, что вырезали того волка, его взгляд, когда он смотрел на неё. Тогда я стоял в стороне, улыбался, потому что она была счастлива, но внутри я ломался, зная, что люблю её, и не мог сказать. Теперь он был мёртв, а я был тут, и я ненавидел себя за то, что отпустил её тогда, когда она сломалась. Мои пальцы сжались в кулаки, и я ударил по кровати, чувствуя, как злость — на себя, на него, на время — жжёт меня. — Дурак, — прошептал я в темноту, и мой голос был хриплым, полным того, что я не говорил ей. Я должен был держать её, должен был искать её раньше, а не бродить по северу, цепляясь за тени её следов. Я чувствовал его там — Гетто, его энергию, что она назвала в деревне, но думал, что мне показалось, что это просто моя вина играет со мной. Теперь я не был уверен, и это грызло меня — что, если он жив? Что, если он вернётся за ней? Я сел, глядя в окно, где ночь была густой, как моя тень. Она плакала там, за стеной, я знал это — её боль была громче тишины, и я хотел ворваться, обнять её, забрать это, но не мог. Она должна была пройти через это сама, а я… я буду ждать, как ждал её три года, как ждал её на крыше, пока дождь смывал нас. Моя любовь к ней была глубокой, старой, и я не отпущу её снова — не теперь, когда она вернулась. Я лёг, закрыв глаза, и её лицо — заплаканное, но сильное — было последним, что я видел, прежде чем ночь утянула меня. Утро придёт, и я буду рядом — для неё, для нас, для этой тени, что мы несли вместе.