Между светом и тьмой

Я шагал по узкому коридору своего укрытия, старые доски скрипели под ногами, и холодный воздух цеплялся за кожу, как верный пёс. Тени прислужников следовали за мной, бесшумные, как дым, их глаза блестели в полумраке — пустые, но ждущие. Карта была в моей голове, выжженная, как шрамы на теле, и я не нуждался в бумаге, чтобы знать каждый путь, каждый поворот, что вёл к ним — к академии, к деревне, к их жалкому свету. Я остановился у окна, узкого, с треснувшим стеклом, и посмотрел на лес, где ночь была моей, а их надежды тонули в пепле.

***

Дверь позади скрипнула, и один из прислужников вошёл — мелкий, сгорбленный, его голос был шёпотом, но я слышал каждое слово: — Они в деревне. Копаются в грязи, ищут тебя. — Он замер, ожидая, и я усмехнулся, холодно, почти без звука, чувствуя, как её имя — Киеми — скользит во мне, как лезвие, что я сам вонзил. — Копаются? — переспросил я, и мой голос был низким, с этой насмешкой, что я не скрывал. — Как мило. Она с её клинком и он с его бесконечной уверенностью. Что ж, пусть роются в пепле, как собаки за костью. Что они нашли? — Я повернулся к нему, скрестив руки, и видел, как его плечи дрожат, как он боится моего взгляда, но я не двигался, ждал, наслаждаясь этим. — Ничего, — сказал он, и его голос был тише, чем шорох ветра за окном. — Они ходят, смотрят. Она говорит, что чувствует твою энергию. Годжо тоже — он хмурится, не верит, но чувствует. Мы держимся далеко, как ты велел. Они не знают, что мы тут. — Он опустил голову, и я видел, как его пальцы сжимаются, как будто он ждёт удара. Я рассмеялся — коротко, холодно, и этот звук был как лёд, что трескается под ногами. — Конечно, она чувствует, — сказал я, и мой голос стал острее, с этой издёвкой, что я не сдерживал. — Киеми всегда была такой — цеплялась за тени, что я оставлял. А Годжо… бедный, великий Годжо, не хочет верить, что я могу быть лучше, чем его глаза видят. — Я шагнул к прислужнику, и он отступил, почти споткнувшись, но я остановился, глядя на него сверху вниз. — Вы сделали правильно, что держитесь далеко. Их сила учует вас, если вы дадите им шанс. Они думают, что знают меня, но я — это ветер, что они не поймают. Я отвернулся, глядя в окно, и представлял её — Киеми, с её упрямством, с её теплом, что я оставил, и Годжо рядом, его свет, что я хотел бы раздавить. Они искали меня в этом пепле, в этой деревне, что я стёр с лица земли, но я не оставил им ничего — ни следа, ни кости, только эхо, что дразнило их, как насмешка. Мои прислужники следили издалека, прячась в тенях леса, и я знал, что они видели её шаги, её усталость, его сомнения — жалкую пародию на охоту. — Они уезжают, — сказал другой прислужник, его голос донёсся из угла, и я повернулся, чувствуя, как угол рта дрогнул в усмешке. — Она хотела вести машину, но он отказался — упрямый, как всегда. Говорят о городе, о том, чтобы поспать до утра. — Он замолчал, и я кивнул, медленно, наслаждаясь этим. — Пусть едут, — сказал я, и мой голос был холодным, как сталь, с этой тенью насмешки. — Пусть спят, думают, что они в безопасности. Следите за ними, но не смейте подходить близко. Я хочу знать, куда они побегут дальше, когда их свет начнёт меркнуть. — Мои пальцы сжались в кулак, и я чувствовал, как их слабость — их вера друг в друга — была моим оружием, что я ещё не обнажил.

***

Я шагнул обратно к центру комнаты, глядя на тени, что двигались за мной, и шепнул, почти себе: — Ищи меня сколько хочешь, Киеми. Ты найдёшь только то, что я позволю. — Мои прислужники растворились в темноте, унося мой приказ, и я остался один, с этой хладнокровной уверенностью, что их свет — это всего лишь свеча, что я задушу, когда придёт время.