Между светом и тьмой

Мы выехали из деревни, и пепел остался позади, но его тень всё ещё цеплялась ко мне, холодная и тяжёлая под кожанкой. Годжо вёл молча, его пальцы крепко держали руль, и я знала, что он всё ещё перебирает в голове эту энергию — Гетто, что мы чувствовали, но не могли поймать. Дорога тянулась через лес, потом выровнялась, и вскоре огни ближайшего города показались впереди — маленького, тихого, с низкими домами и тусклыми фонарями, что светили в утренней дымке.

***

Годжо свернул на главную улицу, и внедорожник мягко загудел, пока мы ехали мимо закрытых лавок и спящих улиц. Солнце только поднималось, и мои глаза горели от усталости — сутки в дороге и эта деревня выжали из меня всё. Я потёрла виски, и он заметил это, бросив на меня взгляд — короткий, но тёплый. — До утра ещё далеко, мелкая, — сказал он, и его голос был мягким, почти ласковым. — Давай перекусим перед тем, как искать ночлег. Ты выглядишь, будто сейчас вырубишься. Я кивнула, чувствуя, как желудок урчит в ответ, и пробормотала: — Да, что-то быстрое. — Он свернул к маленькому кафе на углу — круглосуточному, с потёртой вывеской "Еда 24/7" и окнами, запотевшими от тепла. Годжо припарковался, и я вышла, мои ботинки стукнули по асфальту, а утренний холод резанул по лицу, прогоняя сонливость. Мы вошли, и колокольчик над дверью звякнул в тишине. Внутри пахло кофе, жареным хлебом и маслом, и я вдохнула, чувствуя, как голод пробирается глубже. Женщина за стойкой — немолодая, с усталыми глазами — кивнула нам, и мы сели за столик у окна, потёртый, с трещинами на столешнице. Я взяла меню, но руки дрожали от усталости, и Годжо заметил это, его взгляд скользнул по мне, мягкий, но внимательный. — Эй, мелкая, — сказал он тихо, наклоняясь чуть ближе через стол, и его голос был с этой заботой, что я не ждала. — Давай я закажу за тебя, а? Ты сейчас уронишь это меню себе на лицо. — Он улыбнулся, слабо, но тепло, и, не дожидаясь ответа, махнул женщине. — Ей сэндвич с яйцом и чай, мне бургер и кофе. И побыстрее, она тут еле живая. Его тон был лёгким, но я видела, как он смотрит на меня, как будто проверяет, всё ли со мной в порядке. Я фыркнула, но тепло в груди стало ярче, и я пробормотала: — Я не еле живая, просто устала. — Мой голос был слабым, но я улыбнулась, глядя на него, и он хмыкнул, откидываясь на стуле. — Угу, конечно, — сказал он, и его глаза блестели, с этой насмешкой, что я знала, но за ней было что-то ещё — мягкое, почти нежное. Еда пришла быстро, и он подвинул мой сэндвич ко мне, чуть ближе, чем нужно, а потом взял свой бургер. — Ешь, а то я тебя сам покормлю, если будешь тормозить, — добавил он, и его улыбка стала шире, дразнящей, но я знала, что он серьёзен. Я закатила глаза, но взяла сэндвич — тёплый, с хрустящим хлебом и солоноватым яйцом, — и откусила, чувствуя, как голод отступает. Чай был горячим, с лёгким травяным запахом, и я обхватила чашку руками, греясь. Годжо ел свой бургер, глядя на меня, и я видела, как его плечи расслабляются, как он следит, чтобы я ела, и это было… мило, неожиданно мило. — Что? — сказала я, поймав его взгляд, и мой голос был с этой ноткой, что он всегда из меня тянул. — Ничего, — сказал он, проглотив кусок, и его голос стал мягче. — Просто проверяю, чтобы ты не уснула в тарелке. Ты мне нужна живая, когда будем искать ночлег. Он подмигнул, и я почувствовала, как щёки теплеют, но улыбнулась, слабо, но искренне, чувствуя, как его забота — его тепло — держит меня после этой деревни.

***

Мы сидели в кафе, и тепло сэндвича с яйцом грело мне руки, пока я откусывала кусок за куском, чувствуя, как голод отступает. Чай пах травами, и я держала чашку, вдыхая пар, что поднимался над ней, пока Годжо доедал свой бургер, откидываясь на стуле с этой своей лёгкостью, что я знала. Его кофе стоял наполовину пустой, и он смотрел на меня, с этой слабой улыбкой, что прогоняла холод деревни, хоть немного. Я допила чай, поставила чашку на стол, и тишина между нами была мягкой, почти уютной, несмотря на усталость, что тянула мои плечи вниз. Годжо вдруг хмыкнул, проглотив последний кусок, и его голос был лёгким, с этой дразнящей ноткой: — Ну что, Киеми, можно это считать свиданием? Кафе, еда, мы вдвоём — романтика, как в фильмах. — Он подмигнул мне, наклоняясь чуть ближе через стол, и его глаза блестели, синие и яркие, даже в тусклом свете кафе. Я замерла, сэндвич застрял в горле на секунду, и я сглотнула, глядя на него с прищуром. — Серьёзно? — сказала я, и мой голос был слабым, но с этой насмешкой, что он всегда из меня тянул. — Как у тебя хватает сил шутить после всего этого? Сутки в дороге, пепел, поиски, энергия Гетто, а ты про свидания. — Я скрестила руки, но уголок губ дрогнул, выдавая меня, и тепло в груди стало ярче, несмотря на моё притворное раздражение. Он улыбнулся шире, откинулся назад и провёл рукой по волосам, растрепав их ещё больше. — Когда ты рядом, у меня хватит сил перевернуть весь мир, — сказал он, и его голос стал мягче, почти серьёзным, но с этой искрой, что я знала. Его взгляд нашёл мой, и в нём было что-то — не просто шутка, а тепло, что резало меня глубже, чем я ожидала. Моя грудь сжалась, и я почувствовала, как щёки начинают гореть, но я фыркнула, отводя взгляд к окну, где утренний свет пробивался через запотевшее стекло. — Ну да, конечно, — сказала я, и мой голос был резче, чем нужно, но с улыбкой, что я не могла спрятать. — Переверни сначала эту чашку, герой, а потом говори про мир. — Я кивнула на его кофе, что он чуть не опрокинул, и он рассмеялся — громко, искренне, и этот звук прогнал остатки холода из меня. Мне было приятно, слишком приятно, и я знала, что он это видит, но я держала лицо, пряча это за своей насмешкой.

***

Мы встали, оставив пару мятых купюр на столе, и вышли из кафе, колокольчик звякнул за нами. Улица была тихой, только редкие машины проезжали мимо, и я вдохнула холодный воздух, чувствуя, как он бодрит меня, пока мы шли к внедорожнику. — Поехали искать ночлег, — сказал Годжо, садясь за руль, и я кивнула, забираясь на пассажирское сиденье, всё ещё ощущая это тепло от его слов, что грело меня сильнее, чем чай. Мы проехали пару улиц, и он остановился у небольшого отеля — двухэтажного, с потёртой вывеской "Комнаты на ночь" и мигающей лампочкой над входом. Внутри пахло старым деревом и чистящим средством, и за стойкой стоял парень — молодой, с сонными глазами и растрёпанными волосами. Годжо подошёл к нему, опершись локтем на стойку, и сказал: — Нам нужен номер. Два, если есть. — Его голос был лёгким, но я видела, как его плечи чуть опустились от усталости. Парень почесал затылок, глядя в журнал. — Свободен только один, — сказал он, и его голос был хриплым, как будто он только проснулся. — С двухместной кроватью. Больше ничего нет, извините. — Он пожал плечами, и я почувствовала, как моё лицо теплеет снова, но теперь от неловкости. Я шагнула вперёд, сжимая ремень клинка, и сказала быстро: — Тогда я останусь в машине. Там посплю. — Мой голос был твёрдым, но я знала, что он звучит чуть резче, чем нужно, и я бросила взгляд на Годжо, ожидая, что он согласится. Он повернулся ко мне, и его брови поднялись, а потом он рассмеялся — тихо, но с этой ноткой, что я знала. — Не переживай, — сказал он, и его голос был мягким, но дразнящим. — Я приставать не буду, обещаю. Я слишком устал, чтобы даже думать об этом. Давай бери ключ, и пошли. — Он взял ключ у парня, бросив ему монету, и кивнул мне на лестницу, его улыбка была тёплой, но усталой. Мы поднялись на второй этаж, и он открыл дверь номера — маленького, с выцветшими обоями и запахом старой мебели. В центре стояла двухместная кровать, застеленная серым одеялом, а у стены — узкий диван, потёртый, с подушкой, что выглядела старше меня. Я замерла, глядя на это, и Годжо шагнул внутрь, бросив сумку на пол. — О, диван, — сказал он, и его голос оживился, с этой лёгкой насмешкой. — Я на нём, мелкая. Бери кровать, тебе нужнее. — Он плюхнулся на диван, вытянув ноги, и посмотрел на меня, как будто это было решено. Я покачала головой, чувствуя, как усталость смешивается с этим теплом, что он всегда во мне будил. — Нет, давай я, — сказала я, и мой голос был мягким, но твёрдым. — Я меньше тебя, мне будет удобнее. А тебе на диване не поместиться, Годжо, ты же как шкаф. — Я скрестила руки, глядя на него, и видела, как его глаза блестят, как он готовит ответ. Он встал, шагнул ко мне, и его улыбка стала шире, почти дразнящей. — Не по-мужски это, Киеми, — сказал он, и его голос был низким, с этой шутливой ноткой. — Девушка на диване, а я на кровати? Да меня Мегуми засмеёт, если узнает. Ложись, а то я тебя сам уложу. — Он подмигнул, и я фыркнула, чувствуя, как щёки горят, но отступила к кровати, сдаваясь. — Ладно, шкаф, — сказала я, садясь на край кровати, и мой голос был слабым, но с улыбкой. — Но если ты храпеть будешь, я тебя пну. — Я сняла ботинки, чувствуя, как ноги гудят, и легла, натянув одеяло до подбородка. Годжо хмыкнул, устраиваясь на диване, и я слышала, как он ворчит, пытаясь уместить свои длинные ноги, но не жалуется. — Спи, колючка, — сказал он тихо, и его голос стал мягче, почти нежным. — Завтра разберёмся с этим всем. — Я закрыла глаза, чувствуя, как усталость тянет меня вниз, и его слова — его забота — грели меня, как свет, что я не хотела терять.