Между светом и тьмой

Воздух у входа в академию стал тяжелее, как будто слова Годжо — "я уничтожу его своими руками" — повисли над нами, как туча, что готова разразиться. Я чувствовала их вес, его боль, что он прятал за этими синими глазами, и знала, что он не отступит, даже если это раздавит его.

***

Мегуми смотрел на нас ещё секунду, его взгляд был острым, как лезвие, а потом он кивнул, коротко, решительно, и сказал: — Я призову шикигами. Они будут охранять периметр. Если он придёт, мы узнаем первыми. — Его голос был ровным, но я видела, как его пальцы сжимаются, как он уже думает о тенях, что он выпустит. Он повернулся и пошёл к тренировочному полю, его шаги были быстрыми, твёрдыми, и я знала, что он не остановится, пока академия не будет под защитой. Утахиме выдохнула, её плечи напряглись, и она посмотрела на нас, её глаза были тёмными, но в них горела эта сила, что я уважала. — Я объявлю всем, — сказала она, и её голос стал жёстче. — Уровень опасности красный. Пусть каждая минута будет на счету — мы не знаем, когда он ударит. Все должны быть на чеку. — Она сжала кулаки, кивнула мне, Годжо, и пошла к главному залу, её шаги эхом отдавались по камням, пока она исчезала за дверью. Я осталась с Годжо, чувствуя, как его тепло рядом дрожит, как будто он держит себя на краю. Он смотрел вслед Мегуми, его руки были сжаты в кулаки, и я видела, как его челюсть напрягается, как он борется с чем-то внутри. Эта тень — Гетто, его друг, его прошлое — резала его глубже, чем я думала, и я не могла оставить его так. Моя грудь сжалась, и я шагнула за ним, пока он шёл к окну у входа, глядя на поля, где Мегуми уже призывал своих теней. — Годжо, — сказала я тихо, и мой голос был мягким, но твёрдым, как клинок, что я сжимала в руке. Он повернулся ко мне, медленно, и его глаза — синие, глубокие, как небо, что я видела в дороге, — нашли мои, и в них была буря, что он не мог спрятать. Я сглотнула, чувствуя, как слова жгут горло, и сказала: — Ты не должен брать это на себя. Если Гетто жив, я сама разберусь с ним. Это моя тень, моя вина, что я не остановила его тогда. — Мои пальцы впились в рукоять клинка, и я смотрела на него, чувствуя, как моё сердце бьётся быстрее, надеясь, что он отпустит эту ношу, что я видела в его плечах. Его лицо изменилось — улыбка, что я знала, пропала, и он шагнул ко мне, так близко, что я чувствовала тепло его тела, запах его куртки, смешанный с кофе, что он принёс утром. — Нет, Киеми, — сказал он, и его голос был низким, почти рычанием, а потом он сорвался, крикнул, и этот звук ударил меня, как ветер: — Я не позволю тебе! Ты не понимаешь, что это снова сломает тебя, а я в этот раз этого не допущу! Его глаза горели, синие, как пламя, и я видела, как его руки дрожат, как он сжимает их, чтобы не схватить меня, чтобы я услышала его. Моя грудь сжалась, и я чувствовала, как его слова бьют меня, как эта боль, что он нёс за меня, рвётся наружу. Он шагнул ещё ближе, и его голос стал тише, но резче, как лезвие, что он держал внутри: — Я искал тебя три года, Киеми. Три года я возвращался с пустыми руками, думая, что потерял тебя, что Гетто забрал тебя у меня, и я не успел. И теперь, когда ты тут, я не дам ему снова тебя сломать. Не дам тебе идти к нему одной. — Его дыхание было тяжёлым, и я видела, как его глаза темнеют, как он борется с этим, и это резало меня глубже, чем я могла вынести. Мои глаза защипало, и я сжала губы, чувствуя, как слёзы подступают, но я подняла взгляд, глядя в его лицо. — Я знаю, — сказала я тихо, и мой голос дрогнул, но я держала его. — Утахиме рассказала мне. Как ты искал, как не сдавался. Я знаю, Годжо. Моя рука поднялась, дрожа, и легла на его грудь, чувствуя, как его сердце бьётся под моей ладонью, быстро, сильно, и я видела, как его глаза расширяются, как он замирает под моим касанием. Он смотрел на меня, и буря в его глазах стихла, сменившись чем-то мягким, почти сломленным. — Киеми..., — прошептал он, и его голос был хриплым, тёплым, как свет, что я знала, и его рука поднялась, накрыв мою, прижимая её к своей груди. Мы стояли так, близко, слишком близко, и я чувствовала, как тепло его дыхания касается моих губ, как его взгляд держит меня, как будто я была всем, что он видел. А потом он наклонился, медленно, и его губы нашли мои — мягкие, тёплые, с этой нежностью, что я не ожидала, но что резало меня глубже, чем его крик. Я замерла, чувствуя, как моё сердце останавливается, а потом бьётся быстрее, и мои пальцы сжали его куртку, притягивая его ближе. Поцелуй был коротким, но глубоким, как будто он выливал в него всё — свою боль, своё тепло, свою решимость, — и я отвечала, чувствуя, как слёзы жгут глаза, но я не отстранялась. Когда он отстранился, его лоб упёрся в мой, и я слышала, как его дыхание дрожит, как моё, и его голос был шёпотом: — Я не потеряю тебя снова, Киеми. Мы сделаем это вместе. Мои щёки горели, и я кивнула, чувствуя, как его тепло обволакивает меня, как свет, что я не хотела терять. — Вместе, — прошептала я, и моя рука всё ещё лежала на его груди, чувствуя, как его сердце бьётся под моими пальцами, и я знала, что этот момент — этот поцелуй — был обещанием, что мы не сломаемся, не с этой тенью, что ждала нас. Мы стояли так, пока тени Мегуми вставали на полях, и я знала, что он со мной, как я с ним, и это было сильнее чем всё что нас ждало дальше.

***

Тени Мегуми поднимались на полях, их силуэты чернели на фоне утреннего света, и я слышала, как его голос отдаёт команды, ровный, но твёрдый, пока шикигами занимали свои места вдоль стен академии. Утахиме ушла в главный зал, и я знала, что её слова уже разносятся по коридорам — красный уровень опасности, каждый на чеку, каждый готов. Воздух дрожал от напряжения, но я стояла у окна, всё ещё чувствуя тепло губ Годжо на своих, его дыхание, что смешалось с моим, и его слова — "вместе" — что горели во мне, как свет, что я не хотела терять. Его рука всё ещё лежала на моей, прижимая её к его груди, и я чувствовала, как его сердце бьётся под моими пальцами, сильно, ровно, как обещание, что он дал мне в этом поцелуе. Мои щёки горели, и я не могла отвести взгляд от его глаз — синих, глубоких, с этой нежностью, что я не ожидала, но что держала меня, как якорь. Но под этим теплом, под этим моментом, что я хотела сохранить, тень Гетто шевельнулась во мне, холодная, как пепел деревни, и я почувствовала, как вина впивается в меня, как нож, что я сама держала. Я люблю его — Гетто, с его тёплыми руками, с его смехом, что был мягким, как летний ветер, с его глазами, что смотрели на меня так, будто я была всем. Он был рядом, был моим, и я думала, что это навсегда, но его уже не было — не того Гетто, что я знала, что я держала в сердце три года, пока бежала от теней. Тот, что остался, что чувствовался в деревне, был чужим — холодным, тёмным, с этой энергией, что резала меня, как стекло. И я виновата — виновата, что не увидела, не остановила, не спасла его от этой тьмы, что он выбрал. Если бы я была сильнее тогда, если бы я осталась, может, он не стал бы этим, не оставил бы этот пепел, не сломал бы Годжо, что стоял передо мной теперь. Моя рука дрогнула под его пальцами, и я опустила взгляд, чувствуя, как слёзы жгут глаза, как эта вина душит меня. — Годжо, — прошептала я, и мой голос был слабым, почти сломленным, — это всё из-за меня. Если бы я не ушла тогда, если бы я остановила его… он бы не стал таким. Эта тень, эта деревня — это моя вина. — Мои пальцы сжали его куртку, и я чувствовала, как тепло его груди борется с холодом, что рос во мне. Он замер, и я слышала, как его дыхание сбивается, как он наклоняется ближе, его лоб снова упёрся в мой, и его голос стал твёрже, но мягче, как свет, что он всегда давал мне: — Киеми, нет. — Его рука поднялась, коснулась моей щеки, и его пальцы были тёплыми, почти горячими, вытирая слёзу, что я не смогла сдержать. — Ты не виновата. Он выбрал это сам — его тьму, его путь. Ты не могла его остановить, никто не мог. И я не дам тебе нести это одну. — Его глаза нашли мои, и я видела в них эту боль, что он нёс за меня, за Гетто, но и эту силу, что не гасла. Я сглотнула, чувствуя, как его слова пробиваются через эту вину, как его тепло обволакивает меня, и мои губы дрогнули в слабой улыбке. — Вместе, — повторила я, и мой голос был хриплым, но твёрже, и я подняла руку, накрыв его ладонь на своей щеке, чувствуя, как его кожа греет мою. Он кивнул, и его улыбка — слабая, но настоящая — вернулась, и я знала, что он не отпустит меня, как я не отпущу его. Мы отстранились, медленно, и я вытерла глаза рукавом, чувствуя, как клинок в другой руке становится легче, как будто его слова, его поцелуй, сняли часть этой тени с меня. — Пойдём, — сказала я тихо, и мой голос был мягким, но решительным. — Надо готовиться. Он придёт, и я… мы должны быть готовы. — Я посмотрела на него, и он кивнул, его рука скользнула к моей, сжав её на миг, прежде чем отпустить. — Да, Киеми, — сказал он, и его голос стал лёгким, но с этой глубиной, что я знала. — Мы справимся что бы не случилось, ты не останешься в этот раз одна. Я обещаю. Он подмигнул, и я чувствовала, как тепло в груди становится ярче, как его лёгкость прогоняет остатки вины, что цеплялись ко мне. Мы повернулись шагая к полям, где Мегуми уже заканчивал с шикигами, их тени стояли вдоль стен, как стражи, что ждали ночи.

***

Я знала, что эта тень — Гетто, тот, кого я любила, кого я потеряла три года назад, — могла быть живой, могла быть где-то там, в этом пепле, что мы нашли в деревне. Но мы не знали наверняка, и эта неуверенность сжимала моё сердце, как холод, что я не могла прогнать. Если это он, если он всё ещё тот, кого я помнила — с его тёплыми руками, с его смехом, что я носила в себе, — я не знала, что сделаю. Выберу ли я его, того, кого любила, чья тень всё ещё держала меня, или Годжо — его тепло, его руку, что сжала мою на миг, его губы, что я всё ещё чувствовала, его свет, с которым я могла бы быть в безопасности? Моя грудь болела от этого вопроса, и я не знала ответа. Его присутствие рядом — твёрдое, живое — было рядом, но я не знала, хватит ли мне его, чтобы забыть тот страх, ту тень, что могла ждать нас впереди, или я снова потеряюсь в ней, как три года назад.