Между светом и тьмой

Мы выехали из города, и внедорожник Годжо мягко загудел под нами, унося нас прочь от этого маленького отеля, от дивана, где он ворочался, и кровати, что всё ещё хранила тепло моего сна. Утро было серым, небо затянуто тучами, и слабый свет солнца едва пробивался через них, рисуя длинные тени на дороге. Я сидела, сжимая клинок на коленях, и смотрела в окно, где лес сменялся полями, а потом снова лесом — густым, тёмным, с ветками, что гнулись от ветра, как будто тянулись к нам.

***

Годжо вёл молча, его пальцы лежали на руле спокойно, но я видела, как его взгляд иногда скользит ко мне — короткий, тёплый, как будто проверяет, тут ли я. Кофе, что он принёс, всё ещё грело мои руки через стакан, и я сделала глоток, чувствуя, как горечь бодрит меня, прогоняя остатки сна. Дорога была долгой — часов шесть, если без остановок, — и я знала, что он устал, но он не жаловался, только бросил мне эту свою улыбку, когда я спросила, не хочет ли он отдохнуть. — Я в порядке. — сказал он тогда, и его голос был мягким, но с этой дразнящей ноткой, что я знала. — Ты спи, если хочешь, я довезу. Я не спала. Не могла. Тень деревни — этот пепел, эта энергия Гетто — всё ещё витала во мне, холодная, как ветер за окном, и я чувствовала её, даже тут, в тепле машины. Мои пальцы теребили рукоять клинка, и я думала о нём — о том, что он сделал, о том, что я чувствовала, и о том, как Годжо смотрел на меня там, в деревне, с этой болью, что он не хотел показывать. Дорога тянулась, асфальт сменялся гравием, и я видела, как поля становятся шире, как облака расходятся, открывая кусочки неба, синего, как его глаза. Это успокаивало, хоть немного, и я знала, что он рядом — его тепло, его шаги, что шли за мной даже в этом пепле. Мы проехали мост через реку, вода блестела под солнцем, что наконец пробилось, и я бросила взгляд на Годжо. Он поймал его, как всегда, и улыбнулся — слабо, но искренне. — Что, Киеми? — сказал он, и его голос был лёгким, почти насмешливым. — Уже соскучилась по академии? Или по моему голосу? — Он подмигнул, и я фыркнула, отворачиваясь к окну, но тепло в груди стало ярче, как будто его слова могли прогнать эту тень. — По тишине соскучилась, — ответила я, и мой голос был слабым, но с улыбкой, что я не могла спрятать. Он хмыкнул, и я слышала, как он тихо смеётся, и этот звук был как свет, что я не хотела терять. Дорога стала ровнее, леса отступили, и вскоре стены академии показались вдали — высокие, тёмные, знакомые, как мои ботинки, что гудели от шагов.

***

Мы подъехали к воротам, и Годжо остановил машину, двигатель затих, но я чувствовала, как напряжение возвращается, как тень Гетто шевелится во мне снова. Мы вышли, и холодный воздух ударил в лицо, пахнущий травой и камнем, и я шагнула вперёд, к главному зданию, где Мегуми и Утахиме уже ждали нас у входа. Их лица были серьёзными, но я видела в них эту веру, что я знала, и Годжо кивнул им, его шаги были лёгкими, но я чувствовала его усталость. — Ну что? — сказал Мегуми, и его голос был ровным, но глаза скользили по нам, ища ответы. Утахиме стояла рядом, её руки сжаты, и я знала, что она ждёт того же. Я выдохнула, чувствуя, как слова царапают горло, и сказала тихо: — Мы ничего не нашли. Ни следа, ни зацепки. Только пепел и разрушения. — Моя рука сжала клинок, и я посмотрела на них, чувствуя, как их взгляды тяжелеют. — Но его энергия… Гетто… она всё ещё там. Я чувствовала её, и Годжо тоже. Она витает, как тень, что не уходит. — Мой голос дрогнул, но я держала его, глядя на Мегуми, на Утахиме, и знала, что они верят мне. Годжо шагнул ближе, его рука легла мне на плечо, лёгко, но твёрдо, и он добавил: — Это правда. Я не хотел верить, но там что-то есть. Его отголосок, его тень. Мы не знаем, что это значит, но это не просто память. — Его голос был твёрдым, но я слышала в нём эту нотку — боль, что он скрывал, и тепло, что он давал мне. Утахиме кивнула, её глаза сузились, и она сказала: — Тогда он жив. Или что-то его. Мы должны быть готовы. Мегуми молчал, но я видела, как его кулаки сжимаются, как он думает, и я знала, что он согласен.

***

Годжо вдруг убрал руку с моего плеча, шагнул вперёд, и его голос стал ниже, холоднее, как сталь, что я редко слышала: — Если Гетто жив, я уничтожу его своими руками. — Он повернулся к нам, и его глаза — синие, яркие, как небо за окном машины — были твёрдыми, но в них было что-то ещё, что-то глубокое, что резало меня. — Он был моим лучшим другом, да. Но это… — он сжал кулаки, и его голос дрогнул, но только на миг, — это переходит все рамки. Деревня, этот пепел, эта тень — если это он, я не дам ему больше шанса. Не после всего. Я замерла, чувствуя, как его слова падают на меня, как камни, и видела, как Мегуми смотрит на него, как Утахиме опускает взгляд, но никто не спорит. Его боль была тут, в этом воздухе, в этом тоне, что он не мог спрятать, и я знала, что он говорит правду — он сделает это, даже если это раздавит его. Моя грудь сжалась, и я шагнула к нему, тихо, почти неслышно, и сказала: — Годжо… — Мой голос был слабым, но он повернулся ко мне, и его глаза смягчились, хоть чуть-чуть. — Киеми, — сказал он, и его голос стал тише, но твёрже, — я серьёзно. Если он жив, если он это сделал, я закончу это. Для тебя, для всех нас. Он посмотрел на меня, и я видела в нём эту решимость, эту тень прошлого, что он нёс, и это тепло, что он давал мне, даже сейчас. Я кивнула, не находя слов, и чувствовала, как его рука снова легла мне на плечо, лёгко, но крепко, как будто он держал нас обоих. Мегуми наконец заговорил, его голос был ровным, но острым: — Тогда нам надо готовиться. Если он жив, он придёт. — Он посмотрел на меня, на Годжо, и я знала, что он прав — эта тень не уйдёт сама, не после того, что мы чувствовали. Утахиме кивнула, её руки разжались, и она сказала: — Соберём всех. Проверим защиту. Если он ударит, мы будем ждать. Её взгляд нашёл мой, и я видела в нём эту веру, что я знала, и я кивнула, чувствуя, как клинок в моей руке становится тяжелее. Я посмотрела на Годжо, чувствуя, как его тепло рядом держит меня, и знала, что мы не одни — не сейчас, не с этой неизвестностью, что ждала нас. Но его слова — "я уничтожу его своими руками" — всё ещё звучали во мне, холодные и тёплые одновременно, и я знала, что он сделает это, даже если это сломает его. И я не хотела, чтобы это сломало его, но я не могла остановить его — не сейчас, не с этой правдой, что мы несли.