Между светом и тьмой

Мой клинок лежал в пыли, голубое пламя угасло, как моя сила, что рвалась из меня, и я стояла на коленях перед ним — Гетто, моей любовью, моим врагом, чья кровь текла, тёмная, как ночь, что он выбрал. Его тело лежало на развороченной земле, его грудь вздымалась слабо, и я чувствовала, как мир рушится, как моё сердце ломается, потому что я сделала это — я убила его, но его глаза всё ещё держали мои, как тогда, когда мы были одним. Слёзы хлынули, горячие, неудержимые, и я не могла остановить их, не могла остановить боль, что рвала меня, как мой удар, что рвал его.

***

Я наклонилась к нему, мои руки дрожали, и слёзы капали на его лицо, смешиваясь с его кровью, с пылью, что покрывала нас обоих. — Дурак, — выдохнула я, и мой голос был хриплым, полным агонии, что жгла меня. — Какой же ты дурак, Гетто. — Мои слова были как нож, что я вонзила в себя, и я смотрела в его глаза, тёмные, угасающие, но всё ещё его, всё ещё мои. — Я могла тебя спасти, помочь тебе, но ты… ты не дал мне этой возможности. Моя грудь сжималась, и я ненавидела его за это, за его выбор, за его тьму, что заставила меня стать его концом. Он шевельнулся, его дыхание было слабым, хриплым, как ветер, что умирал в ночи, и его губы дрогнули, формируя моё имя: — Киеми… — Его голос был тише, чем шёпот, но он резал меня, как лезвие, что я не могла выдернуть, и я видела, как его рука, покрытая кровью и грязью, медленно поднялась, дрожащая, тяжёлая, но живая. Он поднёс её к моему лицу, его пальцы коснулись моей щеки, тёплые, несмотря на холод, что был им, и я замерла, чувствуя, как его кровь оставляет след, как его прикосновение жжёт меня, как память, что я не могла забыть. — Ты всё ещё любишь меня, — сказал он, и его голос был хриплым, но твёрдым, как его взгляд, что держал меня, даже умирая. — Как и я тебя. — Его слова были ударом, что рвал меня, и я хотела крикнуть, хотела отрицать, но слёзы текли сильнее, и я знала, что он прав, что часть меня всё ещё любила его, даже теперь, даже после всего. Его рука дрогнула, пальцы соскользнули, оставив тёплый след на моей коже, и его глаза потухли, его дыхание затихло, и я почувствовала, как он ушёл — Гетто, мой Гетто, умер, и ночь стала тише, как будто оплакивала его. Я разрыдалась, мои плечи затряслись, и слёзы падали на его грудь, на его кровь, что была моей виной, моей любовью. Я прислонила свой лоб к его телу, уже холодному, уже не живому, и мои волосы смешались с его, как когда-то в наших ночах. — Надеюсь, ты там найдёшь умиротворение, — шепнула я, и мой голос был слабым, полным боли, что я несла, как его кровь, что осталась на моём лице. — Надеюсь, ты найдёшь то, что я не могла тебе дать. Мои слова были молитвой, что я не верила, но хотела, чтобы она дошла, чтобы он, где-то там, был свободен от тьмы, что забрала его от меня. Я сидела там, мои руки сжимали его куртку, и слёзы текли, оставляя следы в грязи, в крови, что была его, моей. Я чувствовала Годжо где-то рядом, его свет, его тепло, что звал меня, но я не могла поднять взгляд, не могла оторваться от него, от того, кем он был, кем мы были. Моя щека горела, где его рука коснулась меня, и я ненавидела, как этот след был последним, что он дал мне, как его любовь была последним, что он сказал. Я плакала, и ночь держала меня, как он больше не мог.

***

Я сидела на коленях перед ним, мои руки сжимали его холодную куртку, и слёзы текли, горячие, бесконечные, как кровь, что запеклась на его груди. Гетто был мёртв — его глаза, что держали меня, потухли, его голос, что звал моё имя, затих, и я чувствовала, как мир рушится, как моя душа рвётся, потому что я убила его, мою любовь, мою тень. Мой лоб всё ещё касался его, и я шептала, задыхаясь от слёз: — Надеюсь, ты найдёшь покой… — Но слова были пустыми, как ночь вокруг, и я ненавидела себя за них, за всё, что я сделала, за всё, что не смогла. Я не слышала шагов, но почувствовала его — Годжо, чей свет был моим якорем, даже когда я тонула в своём горе. Он опустился на колени рядом со мной, его тепло было так близко, что я задрожала, и я подняла глаза, встретив его взгляд — синий, мягкий, полный боли, что он нёс за меня. Он не сказал ничего, но его руки медленно накинули его куртку на мои плечи, тяжёлую, тёплую, пахнущую им, и этот жест был громче слов — он говорил, что не уйдёт, что будет рядом, даже если я разобьюсь. Я сжала ткань, мои пальцы впились в неё, и слёзы хлынули сильнее, потому что его тепло было тем, что я не заслуживала, но так отчаянно хотела. — Киеми… — шепнул он, и его голос был хриплым, полным любви, что он не скрывал, и я хотела ответить, хотела крикнуть, но мой голос утонул в рыданиях, что рвали меня. Небо треснуло, и дождь хлынул — холодный, резкий, как лезвия, что били по моей коже, по его куртке, по телу Гетто, что лежало передо мной. Капли смешивались с моей кровью, с его кровью, с грязью на моём лице, где остался след его руки, и я задрожала, чувствуя, как дождь смывает меня, но не мою боль. — Почему… — вырвалось из меня, и мой голос был криком, что рвался в ночь, в дождь, в его свет, что держал меня. — Почему он не дал мне спасти его?! — Я кричала, мои кулаки били землю, и слёзы текли, как потоки, что заливали нас, и я ненавидела всё — Гетто за его выбор, себя за мой, мир за то, что заставил нас дойти до этого. Годжо не двигался, его рука легла на моё плечо, тёплая, твёрдая, и я чувствовала, как его свет обнимает меня, даже когда я ломалась. Я не заметила, как они подошли, но услышала шаги — мягкие, осторожные, сквозь шум дождя. Мегуми и Утахиме стояли рядом, их силуэты темнели в лунном свете, что пробивался сквозь тучи. Они увидели его — Гетто, его тело, его кровь, что стекала в грязь, — и замерли, их лица были тенями, но их глаза нашли мои, и я видела в них не слова, а обещание, что резало меня глубже, чем их молчание. Они не говорили, не спрашивали, просто встали рядом, Мегуми слева, Утахиме справа, и их присутствие было как стена, что не даст мне упасть, как клятва, что они не бросят меня, не дадут мне уйти, даже если я захочу. Дождь бил сильнее, и я плакала, мои крики рвались, как мой голос, что звал его, что звал всех, кого я потеряла. — Я могла… — шептала я, и мои слова тонули в воде, в грязи, в его куртке, что грела меня. — Я могла спасти его… — Но Годжо сжал моё плечо, его пальцы были моим якорем, и я знала, что он не даст мне утонуть, как Мегуми и Утахиме не дадут мне исчезнуть. Я смотрела на Гетто, на его лицо, что было моим, и чувствовала их — моих друзей, мою семью, что стояли за мной, и их тепло было светом, что я не могла потерять, даже если в моё сердце было место для его тьмы.

***

Дождь лил, как слёзы неба, что оплакивали его — Гетто, чьё тело лежало передо мной, холодное, неподвижное, как тень, что я любила и убила. Мои руки сжимали его куртку, но она была уже не его, а Годжо, чьё тепло обнимало мои плечи, как обещание, что он не уйдёт. Я плакала, мои крики рвались в ночь, смешиваясь с водой, что смывала кровь с моего лица, след его руки, что всё ещё горел на моей коже. — Я могла спасти тебя… — шептала я, и мой голос был слабым, поломанным, как моё сердце, что билось, несмотря на боль, что хотела утянуть меня за ним. Годжо сидел рядом, его колено касалось моего, и я чувствовала его свет, синий, мягкий, что держал меня, даже когда я ломалась. Он не говорил, но его рука лежала на моём плече, твёрдая, живая, и я знала, что он здесь, что он всегда будет здесь, как звезда, что не гаснет, даже в бурю. Мегуми и Утахиме стояли за мной, их тени были стеной, что не даст мне упасть, и их молчание было громче слов — они обещали мне семью, что я потеряла, но нашла снова. Дождь бил по нам, но они не двигались, и я чувствовала их тепло, их веру, что была моим светом, даже когда я тонула в своём горе. Я подняла глаза, мои слёзы смешались с каплями, и посмотрела на Гетто — его лицо, что было моим, теперь было спокойным, как будто он нашёл покой, что я молила для него. — Прощай, — шепнула я, и мой голос был тише, чем дождь, но твёрже, чем моя боль. — Я любила тебя, но я не могу нести твою тьму. Мои пальцы разжались, его куртка соскользнула, и я отпустила его, не физически, но внутри, где он держал меня так долго. Я чувствовала, как что-то ломается, но и как что-то заживает, как рана, что кровоточила, но теперь дышала. Годжо сжал моё плечо, и я повернулась к нему, мои глаза нашли его, и в них была не только боль, но и искра, что он называл мной. — Киеми, — сказал он, и его голос был хриплым, полным любви, что он не прятал. — Ты не одна. Никогда не будешь. — Его слова были как луч, что пробился сквозь тучи, и я кивнула, не доверяя своему голосу, но чувствуя, как его свет заполняет меня, как он даёт мне силы встать. Я поднялась, мои ноги дрожали, но я стояла, его куртка грела меня, как его вера, что не гасла. Мегуми шагнул ближе, его глаза были тёмными, но мягкими, и он сказал, тихо, но твёрдо: — Мы здесь, Киеми. Всегда. Утахиме кивнула, её рука коснулась моей, лёгкая, но тёплая, и она улыбнулась, несмотря на дождь, несмотря на слёзы, что блестели в её глазах. — Ты наша, — шепнула она, и её голос был как песня, что я забыла, но вспомнила. Дождь стихал, капли становились мягче, и я смотрела на них — Годжо, Мегуми, Утахиме, — мою семью, что выбрала меня, как я выбрала их. Я повернулась к Гетто в последний раз, моя грудь сжалась, но я не плакала больше. — Я буду жить, — сказала я, не ему, а себе, и моё сердце билось, медленно, но сильно, как свет, что я несла. — Ради вас, ради меня. — Я шагнула вперёд, их тепло окружило меня, и ночь стала светлее, как будто луна знала, что я не упаду. Мы ушли, оставив его тело в пыли, в дожде, что смывал нашу войну. Я чувствовала след его руки на моей щеке, но он был легче, как память, что я могла нести, не ломаясь. Годжо шёл рядом, его плечо касалось моего, и я знала, что он не отпустит меня, как Мегуми и Утахиме не дадут мне уйти. Моя тень осталась с Гетто, но мой свет был с ними, и я шагала вперёд, в новую ночь, где я могла дышать, даже если моё сердце всё ещё пело о нём.