Цена свободы

Покои в восточном крыле пропитаны тишиной, нарушаемой лишь шелестом шелковых занавесок. Утренний свет, пробиваясь сквозь резные деревянные решетки окон, ложится на мраморный пол четкими прямоугольниками. Воздух еще сохраняет утреннюю свежесть, но уже чувствуется — день становится знойным. Из сада доносится переливчатая трель дрозда, прерываемая воркованием голубей. Намгю сидит у низкого лакового столика, поджав под себя ноги. Одна из них уже почти цела, ко дню свадьбы будет как новенькая. Его ночнушка из тонкого льна сдвинута с одного плеча, обнажая тонкую бледную кожу. В руках он держит глиняную кружку с остывшим чаем, но не пьет, лишь водит пальцем по краю, ощущая шероховатость обожженной глины. Перед ним на столе стоит восковая лошадка — маленькая, с грубо вырезанной гривой, но тщательно проработанными ноздрями. Фигурку поставили так, что утренний свет скользил по ее бокам. Заяц, разбуженный утренними гостями, уже по-хозяйски прыгал где-то снизу, изучая углы комнаты, и наконец уселся под кроватью, сумев спокойно уснуть. — Ты не спишь, сын Пэкче. Голос звучит негромко, без привычной королевской повелительности. Инхо стоит в дверном проеме, опершись о косяк. На нем просторный халат из шелка, подпоясанный кожаным шнуром. Ни короны, ни перстней, ни стражи за спиной. Только редкая седина в черных волосах да небольшие морщины у глаз, которые сейчас прищурены от утреннего света. Намгю поднимает взгляд и замечает, как тень от оконной решетки ложится на лицо короля, рассекая его щеку на темные и светлые полосы. — Я… Да. Не спится. Какое-то странное сегодня утро. — Для всех утро странное, — Хван входит, его шаги почти не слышны на деревянном полу. Он подходит ближе, но не садится сразу, а останавливается за спиной принца, глядя на лошадку. Его дыхание ровное, спокойное. — Твоя? — Да. Мне вырезал слуга, когда я был маленьким, — Намгю проводит пальцем по спине игрушки, оставляя едва заметный след на воске. — Я тогда не мог ездить верхом, потому что боялся. Он сказал: «Твоя первая лошадь — не укусит». Смешно, да? Инхо издает тихий звук, похожий скорее на выдох, чем на смешок. — Хороший человек, если думал о тебе так просто, — он наконец садится напротив, с легкостью опускаясь на подушку. Его руки складываются перед собой, пальцы слегка сцеплены. — Я помню, твоя мать любила животных. Особенно птиц. У нее был голубь, кажется. Белый, да? Намгю на мгновение замирает, словно вспоминая что-то важное, а затем тихо кивает в знак согласия: — Его звали Хваран. Он любил сидеть у нее на плече. — Она была светлой женщиной, — Инхо говорит медленно, тщательно подбирая слова, будто боясь разрушить хрупкость воспоминаний. Кажется, он не столько разговаривает с Соном, сколько размышляет вслух. — Моя жена… была другой. Жесткая. С сильным характером. Но любила меня. По-своему, преданно. Иногда я думаю, что не заслуживал ее любви. Комната вновь погружается в тишину. Слышно только тихое воркование голубей из сада. Намгю не знает, что ответить на эти слова. Он чувствует, что любое его вмешательство разрушит хрупкую связь короля с прошлым. Потому молчит, позволяя королю продолжать свой монолог. Хван будто уносит их обоих в те далекие времена, в их общее, но уже потускневшее прошлое. — Ты знал, что твоя мать и моя жена умерли в один день? — спрашивает Инхо, его взгляд устремлен куда-то вглубь себя. — Да, — тихо отвечает Намгю, стараясь сохранить спокойствие в голосе. — Отец говорил, что она тяжело больна … но он не хотел, чтобы я волновался. Я был тогда совсем юн. — Чего это король Хван вообще начал эту тему? Неужели перед свадьбой захотелось пооткровенничать, чтобы укрепить узы? — Болезнь — это то, что говорят детям. Чтобы защитить их от правды, оградить от ужаса, — Инхо наклоняется чуть ближе к принцу, его голос становится тише, более хриплым, словно он делится сокровенной тайной. — Моя жена умерла в огне. Пламя охватило ее покои внезапно и беспощадно. Я не знаю, был ли это несчастный случай. Или… кто-то просто отвел взгляд в нужный момент. Слишком вовремя. Слишком удобно для кого-то. «К чему он клонит?» — парень встревожился, поправляя на себе ночнушку. Из-под кровати послышался шорох, но никто из них не обратил на это внимание. Хван поднимает взгляд и смотрит на Намгю. В его глазах плещется боль и давняя, но все еще ноющая внутри скорбь. — Твой отец был рядом в ту ночь. Был неподалеку от ее покоев, но промолчал. Не предпринял никаких действий. Сердце Намгю болезненно сжимается, но он не позволяет своим эмоциям отразиться на лице. Он молчит, ожидая услышать продолжение. Инхо продолжает говорить, его голос звучит твердо, не нужно напрягаться, чтобы уловить скрытую печаль. — Я не обвиняю его, нет. Не думаю, что он был причастен к этому. Возможно, он не знал всей правды. Возможно, он не понимал, что происходит, — проходит десять секунд. Минута. Никто не торопится продолжать или отвечать. — Но ты сам скажи мне, Намгю: разве мы не обязаны защищать тех, кого любим? Разве мы не должны стоять на страже их жизни и безопасности? Грудь Намгю тяжело поднялась и опустилась. Казалось, воздуха стало меньше в комнате. Он не знал, что ответить. Не знал, во что верить. Все его детство, всю его юность отец был для него скалой, опорой, воплощением силы и справедливости, хоть с возрастом и выглядел глуповатым и наивным отцом. И вот теперь, как глубокая трещина, эта ничем не проверяемая мысль проползла в его душу, отравляя все. Ни подтвердить, ни опровергнуть. Цепляющаяся за сердце клешнями. Инхо встал, сухо глядя в окно. — Я не хотел говорить тебе это именно сейчас, незадолго до твоей свадьбы. Но, возможно, ты должен знать правду. Или, по крайней мере, то, что я считаю правдой. Сам решай, кому ты будешь доверять в дальнейшем. Кто достоин твоего доверия, а кто нет. Король наклонился и положил свою руку на плечо юноши — крепко и по-отцовски. Пальцы слегка сжали тонкую ткань ночнушки. И все же в этом касании чувствовалась не только отеческая забота, но и что-то настораживающее. — Ты уже почти мужчина. Король. Совсем скоро. И ты больше не просто чей-то сын. Ты тот, кто сам решит, кем ему быть. Каким правилам следовать, каким идеалам служить. И никто не вправе указывать тебе, что делать. Инхо ушел, оставляя принцу пищу для размышлений. Намгю остался сидеть в той же позе, в тишине, смотря в одну точку на столешнице, словно там можно было найти ответ на бред, который он только что услышал. Он тщательно перебирал в голове каждое слово, каждое движение Хвана, стараясь понять, что скрывается за этой неожиданной исповедью. Парень, конечно, не собирался слепо верить на слово человеку, которого его собственный отец просил опасаться и сторониться. Но, несмотря на все доводы разума, неприятный осадок осел где-то глубоко в сердце, отравляя радость предстоящего дня. Он машинально взял в руки восковую лошадку и начал медленно крутить ее, рассматривая на свету, как бы пытаясь найти изъяны не в самой фигурке, а в собственной жизни. Замечая каждую неровность, каждую царапинку на ее боку, он вспоминал детские годы. Сколько заботы и любви было вложено в эту простую игрушку, сколько заботы и любви было вложено в самого Сон Намгю. — Что мне теперь делать? — прошептал он себе под нос, обращаясь скорее к самому себе, чем к кому-то другому. Вопрос повис в воздухе, не находя ответа. Тяжелые стены дворца несли в себе запах воска и старого дерева, отполированного до блеска многими поколениями слуг. Полы скрипели под слишком тяжелым шагом чрезмерно усердных уборщиков. Менги ступал легко, совсем не слышно, только если самую малость. Тут половицы не скрипели, как скрипят там, где поселили его семью. В его руках лежал список с отметками по последним приготовлениям к грядущей свадьбе: кухня, наряды, усиление охраны, даже детальное расписание музыкантов, вплоть до их дыхательных упражнений. Он не знал, что ему делать, когда список подойдет к концу, поэтому решил пойти на опережение и доложить все сразу королю Когуре. Но когда он добрался до покоев Хван Инхо — дверь уже оказалась приоткрытой. Небрежно, на узкую щель. И внутри кто-то уже был. Мальчик замер, прислушавшись. Сердце сбилось с ровного ритма, переходя на нервную полудрожь. Инстинкт самосохранения кричал, приказывая развернуться и уйти, пока не стало слишком поздно, пока его не поймали с поличным. Но любопытство, проклятое детское любопытство, оказалось сильнее. Голоса, доносящиеся из-за двери, приковали его к месту. — Ты раскрывал его? — голос короля был ровным, безэмоциональным. Ни капли гнева, ни намека на упрек. Гнетущая отстраненность. — Нет, отец, — голос второго принадлежал Субону. Сухой, хрипловатый, с едва уловимой дрожью. Уж он бы точно открыл, если бы осмелился. Но окрыть — означало перейти черту. Он не был к этому готов. Или, быть может, боялся узнать ответ. Но момент был упущен, а сейчас признаваться в этом бессмысленно. Менги прижался спиной к холодной стене, чувствуя, как каменная кладка проступает сквозь тонкую ткань его одежды. Он знал, что подслушивать нельзя, что его могли за это наказать. Возможно, даже очень жестоко. Но ноги словно приросли к полу, не давая сдвинуться с места. Мальчик не ушел. Внутри комнаты послышался тихий шелест бумаги. Инхо читал. Вероятно, то, о чем только что говорили. В комнате стало еще тише, даже пламя свечи, мерцающей где-то в глубине покоев, замерло, затаив дыхание в тревожном ожидании. — Вот как… — Хван произнес это так тихо, будто увидел перед собой не слова, написанные на бумаге, а собственное предательство, выжженное на бумаге. Или, может быть, наоборот — долгожданную победу, ради которой он шел так долго. — Старый друг, ты все-таки…— он не продолжил фразу. Но наступившая после этих слов тишина оказалась долгой и тяжёлой. Внутри неё, в этом тягучем молчании появилась догадка. Менги дышал через рот, стараясь делать это как можно тише, чтобы не выдать своего присутствия. В груди кольнуло неприятное предчувствие: Этот «друг» — это господин Сон Кихун? Отец принца Намгю? Если нет, то кто? — Субон, — король снова заговорил, обращаясь напрямую к своему сыну. — В моих покоях не осталось безопасных мест. Даже у стен есть уши, как ты мог убедиться. Если это останется у меня, одна неосторожная утечка — и все, к чему мы так долго шли, рассыплется прахом, — голос Инхо был спокоен, ровен, но в нем, за этой внешней невозмутимостью, слышалась тихая нервозность. — Спрячь это. У себя. И сделай так, чтобы никто даже не подозревал о его существовании. Никому не показывай. Понадобится — я скажу, когда и кому передать. До тех пор — забудь, что этот контракт существует. Забудь, что ты вообще слышал этот разговор. Менги замер, отстранившись от стены. Он не видел, что в свитке, но чувствовал нечто важное, нечто острое, как нож под рубахой. Бумага вернулась в руки Субона, и тот держал его с осторожностью, будто опасаясь порвать. — Ты — мой меч, Субон, — Инхо встал, подошел ближе к сыну. Тяжелым взглядом оглядел его. — Не просто мой сын. Меч. И ты не должен ошибаться. Цена ошибки слишком высока. Держи это у себя в голове. Принц молчал, глядя отцу в глаза. Он не склонил головы, не высказал ни покорности, ни протеста. Только в глазах мелькнуло что-то темное и непонятное. Мелькнуло и исчезло, оставив лишь маску непроницаемости. Легкий звук шагов возвестил об уходе Субона. Он развернулся и вышел, скользнув мимо Менги, словно тень. Мальчик затаил дыхание, боясь пошевелиться, боясь выдать себя. Однако, прежде чем Ли позволил себе расслабиться, принц неожиданно обернулся, почувствовав чужое присутствие. Его губы дрогнули в слабой усмешке. Глаза скользнули по фигуре Менги, прижавшейся к стене. Секунда, другая, и Хван, не говоря ни слова, скрылся в другом конце коридора, делая вид, что не заметил мальчика в тени. И тут до мальчишки начало приходить осознание. Осознание того, что если бы его заметили, то в конечном итоге обязательно линчевали. Менги остался стоять, как приклеенный к полу. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь гулким эхом в ушах. В висках стучало. Он не знал, что в свитке. Но теперь знал другое — король что-то задумал и осторожничает. А когда король боится — другие начинают умирать. В комнате пахло тушью и старой бумагой. Легкий аромат сандала едва ощущался, заглушенный запахом дорогого ладанника, который Инхо любил жечь во время работы. Король Хван сидел на полу, за рабочим столом из темного дерева, склонившись над свитком. Он слышал приближающиеся шаги еще до того, как раздался слабый стук в дверь. — Входи, Менги. Мальчик отодвинул тяжелую дверь, двигаясь медленно, с осторожностью. Он до сих пор не был одет в домашнее. Он старался выглядеть как настоящий королевский слуга, собранным и почтительным. Его темные волосы были аккуратно приподняты бирюзовой повязкой, открывая лицо. Но под глазами все-таки лежала тень усталости, он все еще чувствовал недомогание, которое только усилилось с порции утреннего чая. — Я… пришел отчитаться, Ваше Величество, — сказал Менги, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя он был чуть тише обычного. Инхо не поднял головы от бумаги. — Отчитайся. Ли сделал глубокий вдох, собираясь с мыслями. Он старался говорить четко и по существу, как его учили. — Свадебные одежды доставлены, Ваше Величество. Ткани проверены, швы надежные. Слуги сообщили, что к утру все блюда будут выложены. Кухня полностью готова, и имеется даже запасное угощение на случай непредвиденных обстоятельств. Барабаны для церемонии установлены на площадке, как Вы и приказывали. Охрана усилена. Принц Хван… он лично проверял план расстановки стражи. Он доложил, что все в полном порядке, — Менги выдохнул, чувствуя, как напряжение немного отступает. — Кажется… все. Инхо наконец-то оторвал взгляд от письма и посмотрел прямо на Менги. Его взгляд был долгим и пристальным. В нем не было злости, скорее что-то похожее на нежность. И от этого мальчику стало еще страшнее. — Ты сделал то, что я просил. Все как надо, — Инхо ухмыльнулся, его улыбочка была добрее, чем видел у своей родной мамки за всю жизнь. — ты не подвел. Ли опустил глаза, пытаясь игнорировать лисий взгляд на себе. Он уже тысячу раз пожалел о том, что вызвался копаться во всей этой интрижке. Хотелось просто вернуться домой, в Пэкче, вместе с мамой и сестренкой. Лишь бы не тут, не в компании очень подозрительных людей, от которых у мальчика мурашки по коже. В животе похолодело, и ему стало особенно не по себе. Инхо встал из-за стола, поправил одежду и подошел к слуге. Положил руку ему на плечо — точно так же, как утром это сделал с Намгю. — Ты хороший мальчик, Менги, — тихо произнес король. — Послушный. Умный. И не мешаешь важным вещам идти своим чередом. Ли не ответил. Он чувствовал тяжесть руки на своем плече. Она не давила, но будто прорастала в него, как паразит, лишая возможности пошевелиться. Он не понимал, что происходит, но нутром чувствовал — эта фальшивая похвала не сулит ничего хорошего. Инхо слегка наклонился, его лицо оказалось совсем близко. Менги невольно втянул голову в плечи, стараясь казаться меньше. Что этому Хвану вообще нужно от него? Что он хочет услышать? — Ты ведь был сегодня со своим принцем, да? У него все хорошо? Менги помедлил. В горле пересохло. Хотелось ответить что-то простое, что не вызовет вопросов, но король смотрел так внимательно, что казалось, будто видит его насквозь. — Я… Из-за дел во дворце, толком не пересекался с ним сегодня. Но, мы виделись с ним за обедом, — Ли Менги нахмурил бровки. — Он… был чем-то озадачен. Инхо кивнул, словно услышал именно то, что ожидал: — Понятно. А ты ему веришь? Глаза на мгновение широко раскрылись, Менги ошарашено глянул на короля, недоумивая прокручивая заданный вопрос. Что за вопрос? Конечно, он верит принцу! Он же служит ему, предан ему. Да и Намгю всегда был добр к слуге, в большинстве случаев справедлив. Но почему король Когуре спрашивает об этом? Что пытается узнать? В голове мелькнула мысль о том, что его проверяют. Проверяют его верность, его честность. «Вот же хитрый старик!» — мысленно возмутился мальчишка, но вслух произнес тихо и почтительно: — Конечно. Он — мой принц. Хван улыбнулся. Улыбка коснулась только его губ, не затронув глаз. Какое-то подобие ласки, от которой бросало то в жар, то в холод. Инхо слегка склонил голову. — Ты ведь на правильной стороне, правда? — Менги готов поклясться, что мог осязать это давление не только морально, но и физически. Странная манипуляция, словно он спрашивал: «Ты ведь мой, да?» — как отец, который знает, что сын мог случайно увидеть слишком много. Сердце забилось быстрее. Кажется, из этих покоев он сегодня не выйдет живым. Что он должен был ответить? В голове промелькнули обрывки фраз, возможные варианты, но ни один не казался достаточно правильным. — Да, Ваше Величество… — прошептал он, стараясь сохранить голос ровным. Хван выпрямился, улыбка исчезла с лица, сменившись выражением деловитой сосредоточенности. — Хорошо. Как скажешь. Тогда ступай, поспи, приведи себя в порядок. Выгляди как человек Пэкче на церемонии, но помни — здесь ты под защитой Когуре, — потрепав Ли по макушке, Инхо кивает ему и выпроваживает к выходу. — Скоро твой принц станет моим зятем. Удивительно, правда? Менги кивнул, стараясь не выдать своих истинных чувств. Он поклонился и быстро ретировался из комнаты, почти не дыша, пока не оказался в коридоре. Только когда дверь за ним задвинулась, он позволил себе сделать глубокий выдох. И в этот момент он понял: больше всего ему сейчас страшно точно не за свадьбу. Не за еду и охрану. А за то, что король смотрел на него так, будто он знает. Тем временем у себя король вновь садится за карту, проводит линию от Пэкче до Когуре — ровную. Прямую, как надрез, дорогу и улыбается ей, как чему-то осуществимому. Солнце, едва пробудившись, легко коснулось вершин деревьев, раскинувшихся в фамильном саду Когуре. Первые лучи, пробиваясь сквозь густую листву, превращали изумрудную росу, покрывавшую каждую травинку, в россыпь крошечных золотых искр. В главном здании дворца, несомненно, уже кипела жизнь. Слуги спешили с приготовленными подносами, чиновники обсуждали дела насущные, а придворные дамы, наряженные в шелка, спешили занять свои места. Но здесь, в укромном, дальнем уголке сада, у небольшого, зеркального пруда, где лениво колыхались в прозрачной воде красные и золотые карпы, царила тишина. Но эта тишина была пронизана едва уловимым, но отчаянным звуком: тихими, будто подавленными всхлипами. Намгю, вынужденный с раннего утра по настоянию Менги «подышать свежим воздухом, а не портить и себе и другим настроение своим недовольством», бесцельно брел по извилистым узким тропинкам. Его взгляд, обычно острый и внимательный, сейчас устремлен куда-то вниз, фокусируясь лишь на переплетении корней, выступающих из земли, и на мелких камушках, что устилали дорогу. Он снова и снова прокручивал в голове обрывки странных намеков, которые бросал ему отец, вспоминая тяжелый, испытывающий взгляд Инхо, который, казалось, видел его насквозь. И, конечно, мысль о предстоящей свадьбе, которая с каждым днем приближалась, не оставляла его ни на минуту. Внезапно, из-за изогнутого поворота тропинки, скрытого пышной зеленью азалий, донесся тихий, но отчаянный звук — кто-то плакал. Звук был настолько приглушенным, плачущий изо всех сил старался не выдать своего присутствия, глотая слезы. Намгю остановился, прислушиваясь. Хлюпанье, прерывающееся глубокими, вздыхающими звуками, казалось, исходило от самого сердца сада. Кто мог находиться здесь в такой ранний час и предаваться столь горьким скрытым слезам? Любопытство, смешанное с непонятной тревогой, заставило его сделать несколько шагов вперед, следуя за источником звука. Он осторожно обогнул куст цветущей камелии, стараясь ступать как можно тише, чтобы не нарушить хрупкое уединение плачущего. И тогда он увидел ее… На резной деревянной скамье, расположенной в тени раскидистого вишневого дерева, сидела Сэми. Ее обычно изящное тело, было сжато в комок. Колени плотно прижаты к подбородку, образуя оборонительный барьер, а лицо, спрятанное в мягких складках ее дорогого, расшитого золотыми нитями ханбока, мелко вздрагивало. Рядом валялось свидетельство ее внезапной отрешенности — раскрытая книжка по этикету. — Принцесса? — неуверенно позвал Намгю, его голос прозвучал тише, чем он сам ожидал. Он сделал осторожный шаг вперед. — Сэми? Девушка вздрогнула и резко вытерла лицо тыльной стороной рукава. Движение было поспешным, но не могло скрыть явного — алых, опухших век и влажных ресниц, что блестели в тусклом свете, пробивающемся сквозь листву. Она попыталась принять вид, будто ее внимание полностью поглощено наблюдением за ленивым, грациозным движением карпов в пруду, но голос, неустойчивый и прерываемый, выдал ее без труда: — Чего ты хочешь? Уходи. — Тебя все ищут, — сказал Намгю, не демонстрируя намерения уходить. Напротив, он осторожно присел на дальний, свободный край скамьи, оставляя между ними достаточно пространства. — Служанки носятся по всему дворцу, твои тетушки в панике. Уже думают, что ты снова сбежала в лес, — он помолчал, наблюдая, как она отчаянно пытается взять себя в руки, как ее грудь тяжело вздымается, а кулачки, которые она украдкой сжимала у колен, судорожно разжимались. — А ты тут сидишь… что случилось? — Ничего не случилось! — буркнула Сэми, но эта бравада была мгновенно сломлена, и голос снова дрогнул, предавая истинное состояние. — Просто… утром проснулась и все… Вот так. Намгю внимательно следил за ней. Он увидел, как она сжимает и разжимает пальцы. Этот жест пробудил в юноше смутное воспоминание, такое далекое, но такое яркое. Он вдруг вспомнил, как сам, будучи совсем маленьким, забивался в самый дальний темный чулан, когда отец бывал особенно суров. Вспомнил, как никто никогда не приходил его утешать. — Боязно, да? — спросил он тише, не издеваясь, искренне. Сэми замерла, затем кивнула, снова отвернувшись, пряча свое лицо в складках ханбока. — Глупо, правда? Я, принцесса, которая из лука стреляет лучше любого мальчишки, а от одной мысли о свадьбе впадаю в истерику. — Не глупо, — неожиданно для самого себя сказал Намгю. Он наклонился, подобрал с земли небольшой, гладкий камешек и бросил его в пруд. Карпы, встревоженные всплеском, расплылись в разные стороны. — Я тоже боюсь. Сэми резко повернула к нему удивленное и заплаканное лицо. — Ты? Тебе-то чего бояться? Тебе же только подписывать бумаги да детей производить. Тебя не отправят в чужую страну, где все смотрят на тебя, как на диковинку, и только ждут, когда ты оступишься! Тебя не заставят навсегда забыть, кем ты был, кто ты есть… — голос снова начал повышаться, но тут же сменился сдавленным кашлем, и она инстинктивно сдавила горло рукой, пытаясь унять ком, который снова встал поперек. — А ты думаешь, мне легко? — Намгю невесело усмехнулся. — Меня с самого детства готовили быть… вот этим, — он презрительно махнул рукой в сторону главного корпуса дворца. — Королем. А я всегда был плохим сыном, плохим наследником. И теперь мне предстоит стать еще и плохим мужем для принцессы, которая, я уверен, заслуживает гораздо лучшего. Меня ждет жизнь, которая будет проходить по чужим правилам. И я понятия не имею, как мне со всем этим справиться. Каждый день я просыпаюсь с комом в горле! Он говорил это, глядя на мелькающие в воде красные и золотые чешуйки карпов, впервые за всю свою жизнь озвучивая свой страх вслух. В наступившей тишине между ними, нарушаемой лишь тихим плеском воды, повисло неозвученное понимание. Сэми перестала плакать. Слезы, которые еще секунду назад жгли её щеки, остановились последней слезинкой, одиноко скатившейся к подбордку и канув в небытие. Она смотрела на него, на своего нелепого, взъерошенного жениха, который сидел, сгорбившись, как побитый щенок, и говорил о том страхе, что глодал саму принцессу. — Мне страшно, что я перестану быть собой, — прошептала девица, голос все еще был хриплым от слез, но в нем проскальзывала твердость. — Что та Сэми, которая хоть как-то чувствовала себя живой… что и она умрет. А останется только… Госпожа Хван. Твоя послушная жена. Тихая, такая, какой меня хотят видеть. Он рискнул взглянуть на неё. Девушка все так же смотрела на него, но в ее глазах не было брезгливости, которую он, возможно, ожидал увидеть. Это было узнавание. Будто она вдруг увидела в нем отражение себя самой. — Мы оба в одной лодке, — шмыгнула носом Сэми. — И эта лодка, похоже, тонет. — Значит, придется грести вместе, — Намгю пожал плечами, пытаясь изобразить шутливый жест, но получилось искренне почему-то. — Обещаю… — он запнулся, подбирая слова, — я не буду тебе мужем-тираном, которого ты боишься. Мы как-нибудь… придумаем. Что-нибудь. Он протянул ей не носовой платок — у него его, естественно, не было — а чистый, хоть и сильно помятый, край своего рукава. Сэми колебалась всего секунду, оценивая этот нелепый, но такой искренний жест. Затем, принимая его, она осторожно провела по нему своим лицом, вытирая остатки слез. На ее губах появилась слабая, почти незаметная улыбка. — Спасибо, — сказала она, ее голос звучал намного спокойнее. — Наверное, думаешь теперь, что я дура… — Дурак тут я, раз так разболтался, — Намгю встал, отряхиваясь от невидимой пыли, — но ладно. Пойдем? А то на нас сейчас отправятся спасательные отряды, — принц робко протянул ей свою руку, чтобы та встала. Сэми хихикнула и положила свою ладонь в его.

***

Менги уже третий час носился по дворцу, неся в руках кипу образцов тканей, которые госпожа Кан требовала немедленно показать принцессе. От недосыпа и постоянной суеты он чувствовал, что его сознание плывет, а в ушах навязчиво звенело. Утомленный и рассеянный, на очередном повороте в длинной галерее он, совершенно не глядя под ноги, врезался во что-то твердое и угловатое. — Айщ! — раздался возглас прямо над его головой, болезненный и удивленный. Менги отшатнулся, теряя равновесие, и в итоге плюхнулся на гладкий, отполированный пол. Драгоценные лоскуты шелка, которые он так внимательно нес, разлетелись вокруг него, как осенние листья. Прямо перед ним, потирая голень, стоял Хван Субон. На его обычно непроницаемом, бесстрастном лице читалась редкая для него эмоция — неподдельное раздражение. — Ты вообще смотришь, куда бежишь? — процедил Субон сквозь зубы, его взгляд скользнул по позолоченному хаосу, разбросанному на полу. — Простите, господин Хван, я и не… — Менги засуетился, судорожно начал сгребать разлетевшиеся ткани, пытаясь привести хоть какой-то порядок. И тут он почувствовал резкую жгучую боль в ладони. Он пригляделся: осколок разбитой, видимо, упавшей с тумбы при их столкновении, изящной вазочки для кистей, впился ему глубоко в мякоть ниже большого пальца. Из раны выступила темная кровь. — Ой-ей. — Ну вот, — сказал Субон без тени сочувствия. — Теперь ещё и истечешь тут. Встань. — Да я сейчас, просто тряпочкой… — Менги попытался потянуться к самому дешевому из лоскутов, чтобы хотя бы временно перевязать раненую руку. — Не смей! — рыкнул Субон, и Менги мгновенно замер, испугавшись резкости голоса. — Это парча. За один такой клочок тебя на месяц отправят на поле картошку копать. Давай сюда свою клешню. Не спрашивая больше разрешения, Хван схватил Ли за запястье и потащил за собой в ближайшую нишу. Это оказалась маленькая служебная комната, предназначенная для хранения уборочного инвентаря. В воздухе сквозил запах мыла и пыли. — Сиди, не дергайся, — приказал принц, усадив слугу на перевернутое ведро. Сам же он подошел к полке, порылся среди всякого хлама и достал пузырек с мутной, зеленоватой жидкостью и относительно чистую, но грубую, явно неновую тряпицу. — Это… это что? — робко спросил мальчик, с тревогой глядя на пузырек. — То, чем скоту копыта промывают, — без тени улыбки ответил Субон, смачивая тряпку в жидкости. — Дешево и сердито. Годится и для твоих лап. Он снова взял Менги за руку, крепко, стараясь, чтобы та не дрожала от боли и страха, и без всякого предупреждения провел мокрой тряпкой по ране. Менги невольно взвыл и резко дернулся, пытаясь отстраниться. — Спокойно! — прикрикнул на него Субон, его голос звучал резко, но не злобно, скорее, как пресечение. — Ты же не на бойне! Сам виноват — носился как угорелый. Должен был смотреть. В твои годы я уже карту местности в голове держал, а ты углы не видишь. Он говорил строго, поучающе, совсем как старший брат, и при всем этом его пальцы, двигаясь с ловкостью и аккуратностью, осторожно извлекали мелкие осколки из раны. Он плотно прижал смоченную тряпку, чтобы остановить кровь, и принялся уверенно завязывать узел, который должен был надежно держать повязку. — Эх, Менги, Менги, — вздохнул он, и в его голосе впервые за все это время прозвучало что-то похожее на усталое снисхождение. Он видел перед собой не обычного нелепого слугу, а неразумное дитя. — Из тебя воин, как из этого ведра — ваза для хвадо. Руки-крюки, внимания ноль. Отец твой, наверное, в гробу перевернулся, глядя на тебя. — Мой отец был хорошим воином, — огрызнулся Менги, почувствовав, как его обида пересиливает боль и страх. — И потому погиб, — холодно парировал Субон, затягивая последний узел. — Урок первый: смотри под ноги. Урок второй: если уж напоролся — не реви, а действуй. Не сиди, разинув рот, и не пачкай королевскую парчу. Он наконец отпустил его руку. Повязка сидела туго и выглядела откровенно некрасиво, но, судя по всему, должна быть надежной. — Все. Можешь идти продолжать свой крестовый поход против порядка в моем дворце. Менги осторожно встал, разглядывая свою забинтованную ладонь. Боль немного поутихла, оставив после себя лишь легкое жжение и чувство унизительной неловкости. — Спасибо, господин Хван. — Не за что, — Субон уже вытирал руки о другую, сухую тряпку. — Просто в следующий раз, если поранишься, иди прямиком к старшим. А то еще подумают, что я тебя здесь пытал. Он вышел из тесной комнатушки, не оглянувшись. Менги постоял ещё минуту, покусывая нижнюю губу, пытаясь собраться с мыслями. Потом аккуратно, стараясь не испачкать их своей новой неудобной повязкой, собрал разбросанные ткани. Он вышел в коридор и вдруг осознал, что больше не хочет плакать от усталости и страха. Хотелось, чтобы эта дурацкая повязка как можно скорее перестала напоминать о пережитом дне. И чтобы в следующий раз, если он снова увидит Субона на своем пути, он просто успел вовремя отпрыгнуть в сторону. Провожая принцессу по тихим коридорам до самых дверей ее личных покоев, Намгю чувствовал странную непривычную легкость. Страх, который еще совсем недавно сдавливал грудь, никуда не делся, но он сжался, отодвинулся на задний план, уступив место новому, острому, щемящему и почему-то теплому чувству … Они остановились перед массивной, украшенной искусной резьбой дверью. Из-за нее уже доносились встревоженные голоса служанок, перешептывающихся в спешке. — Ну, я… — начала Сэми, вдруг смутившись, её взгляд заметался, собираясь с мыслями. — Да, — кивнул Намгю. Он задержал на ней взгляд на секунду дольше, чем было нужно, ощущая, как меняется между ними атмосфера. А потом, движимый каким-то внезапным, дурацким порывом, который он сам не мог объяснить, поднес два пальца к своим губам и сделал вид, что посылает ей невидимый поцелуй. Получилось нелепо, но именно это, кажется, и было его целью. Сэми замерла, ее глаза округлились от неожиданности. Сразу после по ее губам пробежала легкая дрожь, и она фыркнула, сдерживая смешок. По девичьему лицу пробежала озорная детская улыбка, которая моментально осветила его. Она сделала шаг вперед, шутливо подняла руку и легко, но ощущаемо шлепнула его ладонью по губам, затыкая болтуна. — Вот тебе и воздушный поцелуй, — сказала она, и в голосе девчонки снова зазвучали знакомые, дерзкие нотки вызова. — Получай осязаемый. Не дожидаясь его реакции, она толкнула дверь и скрылась в своих покоях, оставив после себя лишь тихое эхо своего смеха. Перед тем, как исчезнуть, она бросила на прощание: — И не зевай на тренировке! А то опять старик заругает! Дверь за ней закрылась, оставив Намгю одного в тишине коридора. Он стоял еще мгновение, прикасаясь кончиками пальцев к губам. Там, где секунду назад была ее ладонь, теперь ощущалось легкое, но настойчивое жжение. Оно было не болезненным, скорее смешным и сбивающим с толку, заставляя его самого глупо ухмыльнуться. В своей комнате его встретил Намсу. Заяц мирно жевал капустный лист, сидя на полу. Непривычная суета дворца осталась далеко за дверью. Намгю скинул верхнюю одежду, легкую, но уже ощутимо в дневном воздухе, сел на пол спиной к кровати и вытащил из-под нее тот самый брусок ивы, который спрятал ранее. Он повертел его в руках, ощущая приятную гладкость дерева. Мысль о том, чтобы сделать лук самому, пришла к нему всего неделю назад, и тогда она показалась ему абсурдной. Зачем? Он медленно провел пальцами по волокнам древесины, представляя, как Сэми держала в руках свой старый, истрепанный лук. Как пальцы привычно ложились на тетиву. Как она целилась, полностью сосредоточенная. Этот лук, который он хотел сделать, не будет заменой чему-то потерянному. Он будет напоминанием. Знаком того, что он видел ее настоящей. Что он принял ту ее часть: дикую, непослушную, сильную. И что он, каким бы неумехой он ни был в этом деле, хочет дать ей что-то в ответ. Не драгоценность из королевской сокровищницы, а вещь, в которую будет вложен его собственный труд. Пусть даже кривая и неказистая. Сон взял в руки простой нож, приставил острое лезвие к бруску ивы и, с силой надавив, сделал первый, еще неуверенный надрез. Стружка, тонкая и пахнущая лесом, мгновенно скукожилась и упала ему на колени, осыпав их мелкими белыми хлопьями. У него ничего не получится. Он знал это. Лук, скорее всего, сломается при первой же попытке натянуть тетиву или окажется совершенно бесполезным. Сэми, возможно, посмеется над его неуклюжей попыткой. Но в этом жесте, в этой попытке создать что-то для нее своими руками, было своего рода признание в любви. Он сделал еще один рез, затем ещё. С каждым новым движением страх перед будущим, перед неизвестностью, не исчезал совсем, но у него появился достойный противник. Это было тихое, сосредоточенный скрежет ножа по дереву, этот монотонный звук, который заглушал все тревожные мысли. И ещё — упрямая, настойчивая мысль: «Пусть будет криво. Но будет от меня». И здесь, на полу, в облаке мелкой деревянной пыли, принц Сон Намгю на этот час, на этот короткий миг, переставал быть наследником престола. Он становился просто парнем, который очень хотел сделать девушке подарок. И в этом было что-то свое, странная, тихая свобода.