Нежные ушки

      Оророн прижимает уши.       — Что? — устало спрашивает Ифа.       — Кофейный перегар.       — Вайобы всемогущие! — На такой случай у Ифы на столе всегда стакан с чистой водой. Иногда там разведены таблетки для заврианов… случайно. Не очень вредные для людей… чаще всего.       Сегодня там, кажется, только вода… но на всякий случай Ифа сначала нюхает, потом пробует кончиком языка, а потом уже пьёт.       Оророн приподнимает уши, но недостаточно. Теперь они… ну, скорее параллельны полу.       — А теперь что?       — Перчатки. Почему ты в них?       — Я разводил порошок. — Ифа указывает себе за спину. На столе для готовых лекарств стоит ёмкость… прямо говоря, жбан жижи для промывания заврианских носов, потому что тепетлизавр очередного гостя снова рылся в цветах, на которые у него аллергия. Ифа сто раз ему говорил в этих цветах не рыться. Помогло ли это им обоим? Конечно же, нет. Тепетлизавры отлично помнят, где Ифа хранит витаминные лакомства. Что такое аллергия, они запоминать не желают. Зачем, если Ифа волшебным образом может запретить им чихать. Он ведь каждый раз так делает, но сначала из чистой вредности зачем-то льёт им в нос противную травяную жижу. С ней наличие чихания точно никак не связано.       — Сними, — повторяет Оророн.       Ифа стягивает перчатки. Давно привык сидеть в них целыми днями, но без них, конечно, приятнее. Так что для Оророна он делает это с удовольствием, к тому же ему нравится, как внимательно Оророн следит за каждым движением.       Впрочем, когда Ифа бросает перчатки в контейнер для отходов (с очень плотно подогнанной крышкой, чтобы детёныши заврианов не наелись фонтейнского латекса и не добавили ему работы), Оророн продолжает пристально смотреть. И уши у него всё ещё прижаты.       — Что не так? — смиренно интересуется Ифа.       — Ты зелёный.       Ифа откидывается на спинку стула и взмахивает руками (свободными от перчаток, так что, возможно, теперь он менее зелёный, чем был).       — Я устал!       — Иктомизавры сказали, ты сидишь здесь с ночи.       — Со вчерашнего вечера.       — И ты не спал. — У Оророна встревоженно вздрагивают уши. — В зёлёном примесь фиолетового. Ты переутомился.       — Дорогой, — начинает Ифа тем тоном, которым обычно обращается к заврианам (и детям, которых родителям лень везти до лекаря).       Лицо у Оророна делается обиженным.       — Не называй меня «дорогой», у меня плохие ассоциации с этим тоном.       Ифа закидывает голову и сдвигает шляпу на лоб. Шляпу, кстати, надо почистить, потому что вчера на неё кто-то чихнул… и выплюнул травяной отвар… вместе с молочным зубом, который всё ещё торчит где-то под пером. Ифа не модник, шляпу он носит только затем, чтобы такой же молочный зуб не вонзился ему в череп. Иначе ему самому придётся ехать к лекарю (возможно, по пути промывая нос чьим-нибудь детям). На лекаря у него времени нет. К вечеру обещали привести завриана, у которого в плече застряла пуля. Вчера Ифа передавал ему обезболивающие лакомства и мазь от воспаления, чтобы за сутки пути не начались осложнения; надежда только на то, что, пока Часка моталась туда-обратно, в рану не успела попасть инфекция…       — Ты стал синим, — печально сообщает Оророн.       — Я скоро стану синим буквально, — ворчит Ифа. — Нам нужен второй ветеринар. Или хотя бы выспавшийся первый.       — Невыспавшийся ветеринар никому не поможет, — рассудительно замечает Оророн. Ифа слышит, как он постукивает кончиками пальцев по столу и как берёт какой-то пузырёк.       — Не трогай это.       — Ядовитое?       — Хуже. Слабительное.       — Ох.       — Да, у меня был тяжёлый день. И будет день ещё тяжелее. — Ифа указывает себе за спину через другое плечо. Там жбан с противорвотным. — Я бы с удовольствием отдохнул… часов двенадцать…       Главное — не зевать, потому что тогда у него слишком надолго закроются глаза, и он, вероятно, уснёт прямо сейчас.       Накидка Оророна шелестит о кресло для посетителей (и самых маленьких и несчастных пациентов, но Ифа пару часов назад предусмотрительно почистил обивку в надежде, что Оророн к нему заглянет).       — Ифа. — У Ифы слух никогда не был слишком острым; скорее, он заточен на определённые звуки (сигнализирующие, что кому-то срочно нужна помощь), но то, как Оророн произносит его имя, заставляет почувствовать себя… не только ветеринаром. — Можно тебя поцеловать?       Он почему-то до сих пор каждый раз спрашивает, будто сам не видит, как аура Ифы мгновенно меняет цвет.       — Пожалуйста, — тихо просит Ифа.       Оророн снимает с него шляпу и аккуратно кладёт на стол (на самое чистое место), прижимается губами к его лбу, между бровей, там, где Ифа уже забыл, как расслаблять мышцы. Такой заботливый, что немного хочется плакать.       Ифа бы не отказался, чтобы вокруг него бегали с водой, веером и полотенцами, пока он лежит на сене и тоненько ноет на одной ноте, что устал, хочет спать, не хочет пить лекарство, и что все остальные заврианы в загоне его раздражают. Иктомизаврик с зашитым ухом сейчас занят именно этим. Пластырь со шва он, кстати, тоже требует снять. Ифа на его месте даже не ныл бы. Он был бы хорошим заврианом и пользовался шансом поспать.       — Ифа, — ласково зовёт Оророн и касается его скул, бережно гладит виски, — твоя аура вот-вот станет чёрной.       — Мне самому не нравится, — печально вздыхает Ифа.       — Ты соскучился. — Оророн смотрит на него растроганно и, стряхнув капюшон, поднимает ушки торчком. — Тебе меня не хватало. Мне нравится, как ты обо мне думаешь. Ты такой искренний, Ифа.       Ифа не сказал бы лучше, чем Оророн читает по его лицу, ауре, цвету эмоций и вибрации его духа. Самому Ифе кажется, что его дух сейчас лежит где-то в царстве теней и неприлично рад даже такому отдыху. Оророн нашёл бы его и там, чтобы утешить. Кто-нибудь из пациентов нашёл бы его ещё раньше и выволок в солнечную жизнь с просьбой срочно дать бутылку зелья от несварения. Слава алхимикам Мондштадта, что они это зелье варят в промышленных объёмах (и как только успевают). Кстати, надо заказать новую партию, и поскорее, Ифа совсем забыл, что остался всего один жбан…       — Снова думаешь о работе. — Оророн не упрекает, просто констатирует факт. — Может, проветримся? Тебе бы отсюда выйти…       — Если я встречу снаружи хоть одного здорового завриана, то умру от радости, и даже Мавуика меня не вернёт.       Оророн так искренне смеётся, будто Ифа на самом деле хорошо пошутил.              С Оророном Ифе повезло. Не только потому, что у них крепкая духовная связь, и не только потому что Оророн потрясающий, настолько добрый, что Ифа почти сразу полюбил его всем сердцем. Вряд ли его сердце на кого-то реагировало с такой силой до или после. По крайней мере, он не припомнит.       Помимо широкого спектра романтических эмоций, которые Ифа испытывает при одной мысли об Оророне, ему повезло и с практической стороны.       Благодаря родству с иктомизаврами Оророн очень, очень здоровый. У него повышенная температура тела и высочайшая резистентность к подавляющему большинству инфекций. Даже скверна действует на него медленнее, чем на других.       В какой-то мере (с медицинской точки зрения в том числе) это делает его ещё сексуальнее.       Оророн своей сексуальности совершенно не осознаёт. Всё, что он делает, идёт от сердца (это дополнительно увеличивает его сексуальность раз в десять).              Накидку Оророн оставляет в кабинете, потому что вид его голых плеч очищает ауру Ифы за пару минут… или секунд, если за последние сутки удалось поспать хотя бы часа четыре.       — Сегодня не было ничего интересного, — рассказывает Оророн. Они идут под руку, и он нежно поглаживает Ифу по сгибу локтя. — В моём садике тоже всё в порядке. Недавно расцвела одна хризантема, светлее обычных. Напоминает о тебе.       У Ифы щемит где-то в левой половине груди. Он уже забыл, что там что-то есть.       — Из-за цвета?       — Тебе правда интересно?       Об этом он тоже каждый раз спрашивает, потому что выслушивать его пространные рассуждения о живой природе хочется далеко не всем. К сожалению. Ифе рассказы Оророна кажутся бесценными.       — Конечно. Всегда.       Оророн смотрит на него с нежностью, и его улыбка такая… доверчивая. Святые Семеро… Ифа поминает Архонтов, только когда у него на руках пытается кто-нибудь умереть — и когда благодарит всё сущее за существование Оророна.       — Дело не в цвете. Она скорее лиловая, чем бледно-оранжевая или жёлтая, а ты… я бы не смог описать твой цвет так легко, но в том, как она держала свой бутон, когда только-только собиралась распуститься, в том, как растут её листья, и в форме её лепестков… не могу объяснить, всё это вызывает во мне тёплые чувства. Когда я нашёл семечко на вершине недалеко от Очканатлана, его туда, наверное, принёс ветер, я почувствовал, что цветок вырастет таким же смелым, стойким и уверенным, как ты. Так же открыто и честно смотрящим на мир. То же самое я подумал, когда увидел тебя.       — Можно, мы прямо здесь займёмся любовью? — севшим голосом спрашивает Ифа. У Оророна действительно лучше спрашивать, потому что спектр его романтических состояний намного шире человеческого. Иногда он говорит комплименты, думая о моркови, а иногда говорит о моркови и после деликатного вопроса, можно ли обнять, валит Ифу на сено где-нибудь в пустом загоне (около которого они почему-то часто приходят в романтическое настроение… вот как сейчас).       Оророн поворачивается к Ифе и удивлённо дёргает ушами.       — Разве я не за этим к тебе прилетел?              До Оророна Ифа был уверен, что у него вполне определённые предпочтения в сексе. Оророн расширил его предпочтения — и представление о сексе в целом.       Например, Ифа был уверен, что пощипывание ушей не может возбуждать. Тем более чужих ушей.       — М-м-м, — тихо выдыхает Оророн, позволяя Ифе поглаживать самые кончики. По тому, как затуманивается его взгляд, Ифа уже научился различать степени возбуждения; на этой можно медленно продвигаться к основанию ушек, туда, где они самые чувствительные; за ними кожа становится чувствительной прямо перед оргазмом, раньше там гладить бесполезно. В брачных играх иктомизавров уши всегда задействованы очень активно; Ифа много раз наблюдал, как пары соприкасаются, пощипывают и поглаживают друг друга, вероятно, используя такой груминг как аналог поцелуев.       Целоваться Оророн тоже научился, но ушки — это другое. Его родной язык любовных прикосновений.       — Ты такой… чистый сейчас, — шепчет Оророн ему в губы и подсовывает голову под его ладони. Ифа обхватывает его ногами и прикрывает глаза. Никого другого он не касался так много и с таким наслаждением. — Твоя аура прозрачная как воздух после дождя и на вкус почти такая же… Когда ты хочешь меня, пахнешь ливнем, под которым хочется вымокнуть, подставив ему лицо… Может, даже открыв рот, чтобы напиться…       Понимание комплиментов Оророн Ифе тоже значительно расширил.       — Если хочешь меня выпить… — Он облизывается, на пробу касаясь губ Оророна языком. — Я к твоим услугам.       — Нет, — улыбается Оророн и легко касается его челюсти, прося открыть рот пошире, — ты так приятно пахнешь, что я хочу тебя облизать.              Между скромностью и откровенностью у Оророна нет никакой границы. Вернее, для него таких понятий вообще не существует. Он знает смысл, но никогда не чувствовал сам, скорее, смирился, что для людей вокруг эти слова означают что-то важное. У Ифы в юности были проблемы с постижением той тонкой индивидуальной грани, за которой секс превращается в недопустимое бесстыдство; в мире Оророна этой грани никогда не было, и секс стал… нет, не священным, но чем-то близким к ритуалам, где всё запретное никакого отношения к взаимодействию любовников не имеет.       Задрав майку до шеи, Оророн вылизывает его живот и трётся грудью о член. То, как он считывает малейшие движения Ифы, даёт ему безграничную власть. В ауре он, наверное, тоже что-то видит, но Ифе до сих пор неловко спрашивать. Возможно, кристальная прозрачность с запахом озона безнадёжно сдаётся под наплывом бесконечных похабных мыслей.       Будь Оророн таким невинным, как кажется, если смотреть со стороны, Ифа бы умер от стыда, зная, что все его фантазии можно довольно детально рассмотреть. Он, вообще-то, и не знал. И тем более не догадывался, что Оророну так понравятся цветные картинки с собственным участием, считанные из его ауры. Для него это было не оскорбление и не вторжение в личное пространство, а что-то вроде рекламы. Так он Ифе и сказал, хотя они тогда ещё даже не познакомились, — и умирать от стыда стало поздно.       — Подвинься, — просит Оророн. — И повернись на бок.       Иктомизавры довольно ленивые. Ифа никогда не думал, что их способность издали подхватывать флогистоны, перемещать предметы силой взгляда и атаковать волнами звука связана именно с нежеланием лишний раз перемещаться с насиженного места, а когда встретил Оророна, как-то очень отчётливо это понял.       Вылизав и погладив все эрогенные зоны, которые Ифе хотелось подставить (даже если он сам об этом не думал), Оророн мгновенно теряет потребность активно двигаться. Он ложится у Ифы за спиной, нежно утыкается носом ему в затылок и вкладывает член между его ягодиц.       Вкладывает. Глубже ему не хочется.       Ифа в такие моменты каждый раз думает, что умрёт от спермотоксикоза прямо в загоне под деревянной крышей, скорчившись на толстой хлопковой попоне. Почему-то они с Оророном оказываются здесь намного чаще, чем, например, в постели.       — Люблю, как ты обо мне думаешь. — В нежных вибрациях, с которыми Оророн разговаривает в моменты близости, так много нежности, восхищения и обожания. Ифа не смог бы сформулировать словами бесконечные оттенки этого чувства, и надеется, что Оророн способен постичь его ощущения с помощью синестезии. В признаниях Ифа никогда не был особенно хорош, да и не факт, что для Оророна они бы много значили. — Какие приятные вещи ты хочешь со мной сделать…       Желания Ифы он воспринимает скорее как комплименты, а не руководство к действию. Довольно быстро это тоже стало казаться сексуальным, потому что любовник, выросший в человеческом культурном контексте, мог бы за весёлые картинки из Ифиного воображения и пощёчину отвесить.       — Когда ты так меня хочешь, — продолжает Оророн, повторяя языком контур его татуировки на шее; Ифа замирает, возбуждённо дрожа, когда подставляет горло, чтобы Оророн слегка прикусил кожу тонкими клыками, — когда представляешь звуки, которые я мог бы под тобой издать…       Его чуткие пальцы скользят вдоль рёбер, касаются живота, и Ифа нетерпеливо подставляет член.       — Подрочи мне, — стонет он, — пожалуйста…       Если не попросить, Оророн может ненавязчиво ласкать его ещё пару часов. Иктомизавры, впрочем, могут неделю только тем и заниматься, что сидеть рядом и пощипывать друг друга за уши.       — Вот так? — Оророн обхватывает его член у основания, очерчивает большим пальцем выступающую вену. Ифа вздрагивает всем телом, напрягается, как перетянутая струна, и Оророн доводит его до оргазма за пару прикосновений.       Он, кажется, до сих пор не вполне верит, что такой стресс может быть необходимой частью любовных ухаживаний.       — Хочешь, чтобы я для тебя что-нибудь сделал? — спрашивает Ифа, отдышавшись у него в объятиях. Что удивительно, спать ему теперь совершенно не хочется. Присутствие Оророна по необъяснимой причине бодрит лучше, чем любые тонизирующие напитки.       — Хм? — безмятежно переспрашивает Оророн, поглаживая его носом по затылку. Там у Ифы спонтанно образовалась новая эрогенная зона. — Сделать?       — Поласкать тебя ртом? Или руками? Или…       — Зачем? Давай полежим так.       Ифа фыркает.       — Так мило, что тебе это кажется забавным, — выдыхает Оророн ему в волосы. В задумчивости он поглаживает Ифу по лобку и основанию члена, и Ифа даже рад, что годы юношеской горячности остались позади, и перезагрузка после оргазма занимает больше десяти минут. По крайней мере, в своём возрасте он способен получать удовольствие не только от яростных фрикций, и его впечатления от секса стали намного богаче… Тоже благодаря Оророну, иначе он бы до сих пор любил секс, больше похожий на драку. Очень по-натлански. Очень не по-оророновски.       — Сегодня не хочешь кончить?       — Может быть, завтра.       Может быть, завтра он над этим подумает и отложит ещё на недельку.       — Оророн.       — М?       — Можно погладить ушко?       Оророн тянет его на себя и порывисто кладёт голову ему на грудь.       — Покусай немного, — застенчиво просит он.       Для него это глубоко личное.       Его твёрдый член упирается Ифе в бедро.       Может, на следующей неделе они что-нибудь с этим сделают.       

27.03.2025