Ключ к величию

Всю жизнь Альбусу твердили, что он существо, по своей природе абсолютно исключительное, одарённое разумом, способное изменить мир, едва вырвавшись из пелёнок. Твердили, что таким, как он, суждено было перевернуть этот мир с ног на голову, перешить его по новым лекалам, будто ветхое материнское пальто, десятилетиями пылящееся в чулане. Ему пророчили алхимические триумфы, премию Варнавы Финкли и благосклонность Николаса Фламеля — создателя философского камня, самого повелителя смерти. Дамблдор знал это, без зазрения совести купаясь в лучах славы и внимания. Даже в глубине души, где могла бы таиться тень сомнения в собственной исключительности, не мог отказать себе в сладости всеобщего обожания. — Язык у тебя, конечно, неплохо подвешен, но выглядишь подобно дешёвой тряпичной кукле. Или театральной марионетке. Та, что верит, будто её дёргают за нитки, не замечая ножа, уже перерезающего их. — Первое, что сказал ему Гриндевальд. Сначала Альбус счёл его ужасно дерзким. Притягательно красивым, расторопно бойким и ужасно дерзким. Гриндевальд был хаосом, воплощённым в острых юношеских скулах, буйном шквале энергии и неиссякаемом запасе философских суждений. По мере нахождения с ним в одном помещении Альбус, считавший себя знатоком человеческой души, успел поменять мнение дюжину раз, но к одному единственному выводу так и не пришёл. Личность Гриндевальда была за гранью его понимания. Некой энигмой, ворвавшейся в его жизнь и требующей немедленного решения. — Впервые за жизнь, Flammenkopf, я понял, что поторопился с решением. Всё-таки твой ум не настолько плоский, как я думал, — последнее, что сказал Гриндевальд после того, как вызвался проводить его до двери в первый день их знакомства у Батильды. Дамблдор знал, что должен был возмутиться, но вместо этого в ответ он лишь рассмеялся. Может быть впервые с того самого дня, как умерла мать. После знакомства с безупречно красивым Геллертом, которого совершенно точно не волновали глупые правила, Альбус впервые за долгие годы ощутил, что может дышать полной грудью. Обременяющие тени семейного дома рядом с Геллертом уходили на второй план, а мир сужался до одного мгновения, до одного его взгляда, до этого упоительного чувства свободы. Его больше не волновала ни Ариана, смиренно качавшаяся в углу своей кровати после приступа, ни Аберфорт с его вечным осуждением во взгляде. Дамблдору казалось, что он всю жизнь ходил с туго затянутым корсетом на рёбрах, и только теперь, когда чужие пальцы развязали шнурки, а в лёгкие хлынул долгожданный воздух, холодный и обжигающий, он зажил по-настоящему. Всё его прежнее бессмысленное существование казалось теперь бледной тенью, неправильным танцем марионетки, и только в присутствии Геллерта он чувствовал себя живым. — Не смей закапывать свой потенциал, Flammenkopf. Если позволишь себе тухнуть в этой дыре, то я, как только поднимусь и найду Дары, лично избавлю тебя от возможности лицезреть в зеркале своё нормальное отражение. Всё лицо исцарапаю, — шёпотом угрожал Гриндевальд, вплотную приближаясь к лицу и обхватывая альбусовы скулы, усыпанные бледными веснушками. Его изящные и цепкие пальцы позволили лишь с трудом кивнуть. Дамблдор не сопротивлялся, ведь он и правда был уверен, что достоин большего, чем Годриковая Впадина. Жалкое подобие жизни для его гения. Альбус Геллерта боялся. Особенно его гнева — неконтролируемого, всепожирающего, захватывающего целиком, лишённого жалости и сострадания. В ярости Гриндевальд походил на шуструю, взъерошенную дикую рысь, готовую вцепиться в глотку и при любом удобном случае прогрызть её насквозь. Он был гангреной или ядом, который пьёшь с восторгом, потому что сначала вкусом напомнил мёд. А избавиться от него при помощи глупых снадобий никак не получалось. Да и было необязательно, ведь Геллерт умел очаровать так, что ты напрочь забудешь обо всех своих недугах, вызванных в том числе и им самим. Когда Альбус считал себя человеком тонкой душевной организации, то глубоко ошибался. Он ей никогда не был, а считывать эмоции своих бывших посредственных товарищей, чей эмоциональный диапазон был приближен к нулю, оказалось слишком простой задачей. А вот Геллерт был особенным. Казалось, он мгновенно, по одному лишь вздоху, мог узнать всё о человеке. Будто тот был книгой, а он прирождённым чтецом, улавливающим смысл между строк. — Только благодаря гениям, готовым отбрасывать шаблоны, наш прогнивший мир будет претерпевать хоть какие-нибудь изменения, — лёжа под раскидистым деревом, чьи узловатые скрюченные ветви покачивались от ветра, задумчиво изрёк Геллерт. Он швырнул сборник сказок Барда Бидля в густую траву и подогнул бледные, почти прозрачные руки, напоминающие извилистые корни дерева, под светловолосую голову. В одно мгновение он перекатился на бок, и мятая рубашка бесстыдно распахнулась, обнажая впалый живот с чёткими тенями рёбер там, где ткань ещё тщетно пыталась прикрыть срам. Худые бока дышали ровно и хищно, точно у лиса, затаившегося перед прыжком. А глаза, в которых читалось абсолютное понимание происходящего, светились наглым озорством: — Ну, что скажешь, Flammenkopf? Поделись же девственно чистой мудростью своей умной головушки... — Я тоже так считаю, — выпалил Альбус, насильно отрывая взгляд от бледной кожи, запрещая воображению дорисовывать острые линии рёбер, розовые соски юношеской груди и узкие бёдра. Дамблдор всё чаще ловил себя на том, что безмолвно соглашается с каждым словом Геллерта. Это осознание леденило кровь: никогда прежде он не чувствовал себя столь беспомощным перед другим человеком. Слова Гриндевальда действовали сильнее любых заклятий, острее самого «Империо», оставляя после себя сладковатую горечь, которая разъедала его прежнее «Я». Альбус убеждал себя, что всё это не слабость. Это стратегия. Геллерт — ключ к величию, а ради величия можно было и потерпеть. Геллерт сорвался к воде. С упоительной бесстыдностью, движением, полным кошачьей грации, он сбросил приталенный жилет. Белая рубашка с мятым воротником последовала за ним, соскользнув с бледных плеч. В этом жесте было и кокетство, и расчёт. Альбус знал, что первобытное желание сбросить оковы, раствориться в парном молоке озера было вовсе не главным. Каждый сантиметр обнажённой кожи Гриндевальда становился для Альбуса священным текстом, который он изучал с благоговением еретика перед запретной иконой. Стыд жёг его щёки, но глаза жадно впитывали игру света на впалом животе, тени между рёбер, каплях воды на ключицах, когда Геллерт с хохотом бросался в воду. Откровенно говоря, не искать подтекста в действиях Геллерта было невозможно. Казалось, юноша делал всё, чтобы вывести Альбуса из равновесия: то прижимался грудью к его спине, когда Дамблдор склонялся над древним фолиантом, то шептал на ухо за столом, обдавая ушную раковину тёплым дыханием, то нарочито касался его бёдер кончиками пальцев, листая манускрипты с тёмными заклятиями из запретной части библиотеки Батильды. — Ты опять задумался, — прошипел Гриндевальд, когда Альбус отвлёкся от изучения ветхих страниц тяжёлого фолианта. Его холодные ладони прижались к груди Дамблдора, словно пытаясь нащупать жалкие трепетания сердца сквозь рёбра. — О чём? О высоком? О вечном? Или, — губы — на вид обманчиво мягкие, растянулись в ухмылке, обнажая острые клыки. — обо мне? Ответа не последовало. Только предательская дрожь в коленях, мелкая и назойливая. Но это был далеко не страх. По крайней мере, не тот, каким пугаются обычные люди и глупые маглы. Не животный, примитивный страх. Это было чем-то иным. Геллерт улыбался медленно, словно растягивая момент, наслаждаясь каждой секундой его молчания. А потом громко рассмеялся, по-звериному некрасиво, безобразно, широко раскрывая рот и оголяя ровные резцы. Когда он смеялся, звук его смеха походил на звон разбитого стекла. Такой же резкий и пронзительный, заставляющий внутренности сжиматься. Смех оборвался так же резко, как начался, подобно ножу, снимающему шкуру с ещё тёплой туши. Геллерт откинулся назад в изящном, почти театральном жесте, но его цепкие пальцы с ногтями, отточенными как кинжалы, не отпускали свою добычу. Они продолжали свой медленный путь по мерно вздымающейся груди Альбуса. Пальцы замерли лишь у основания шеи, где тонкая веснушчатая кожа скрывала жизнь, и вдруг, змеиным движением обвили её, сжимаясь в холодном ожерелье. Подушечки прижались к пульсирующей сонной артерии, и под ними забилась почти осязаемо искушаемая горячая кровь. — Знаешь, почему ты особенный, Альбус Дамблдор? — Гриндевальд шелестел словами, как листьями, и опалял жаром красные уши. Его узкие бёдра, обтянутые плотной тканью брюк, тяжело опустились на колени Альбуса, заставив кровать заскрипеть под их общим весом. — Потому что ты моё отражение. И ты знаешь это. Альбус насилу сглотнул комок жгучего стыда и сладостного предвкушения, который застрял в горле, как и слова, вертящиеся на языке. Геллерт пах великолепно. Пах потом, кровью и пергаментом старинного фолианта, лежавшего перед ними. — Глаза... — голос Альбуса сорвался на хриплый шёпот, а руки потянулись к золотистым локонам на голове Геллерта. — Они зеркало души. А в моих отражаешься только ты. Альбус понимал всё с пугающей ясностью. Он чувствовал эту самую искру, что плясала в зрачках Гриндевальда. Не жалкая вспышка, которую величают «талантом». Не бледное сияние посредственности, довольствующейся аплодисментами глупцов. Нет. Это был настоящий огонь — грязный и неукротимый, который оставлял на стенах души копоть высокомерия и ожоги ненасытной жажды власти. И прежде чем разум успел возмутиться, он набросился на этот насмешливый изгиб губ. Со стороны, должно быть больше походила не на поцелуй, а скорее на укус или акт насилия. Такой же отрывистый и поспешный, с ударяющимися зубами и привкусом крови на языке, будто Дамблдор вор, крадущий момент слабости. Яркая вспышка боли запечаталась в сознании, оставив после себя дрожь, знакомую тем, кто впервые произнёс непростительное. Геллерт ответил мгновенно и стал раздеваться первым. С тем же животным бесстыдством он рванул ворот рубашки, а пуговицы в то же самое мгновение зазвенели по полу. Альбус не знал был ли это порыв беспалочковой магии или просто животная страсть. Геллерт и не думал скрывать своего возбуждения, в нём не осталось ни намёка на того юношу, что неделю назад резвился в озёрных волнах. Тогда его смех звенел, а пальцы, расстёгивая ворот рубашки, двигались с небрежностью, будто он сбрасывал не одежду, а все условности этого жалкого мира. Теперь же он рвал ткань молча, с какой-то звериной методичностью, и Альбус с ужасом осознавал, что это не просто пуговицы летят на пол с тонким звоном. Это рвётся та последняя преграда, что отделяла его от глубокой пропасти. Ни философских речей о новой эре, ни революционных идей, ни привычных насмешек. Лишь прерывистое дыхание в темноте, въевшийся в простыни запах пота и жгучее понимание, того что Геллерт требует. Он притянул Альбуса ближе, обвив ногами, и тот ощутил, как дрожит его живот. Геллерт водил по нему ногтями грубо, выцарапывая на коже очередное тёмное заклятье. Потом было только горячее дуновение на шее, влажные губы, скользящие по ключице, и светлые пряди, рассыпавшиеся по подушке, когда Геллерт перевернулся на спину. Альбус зажмурился, но даже сквозь веки видел тот взгляд. А после тишина. Альбус лежал на боку, растрёпанный и довольный, с полуприкрытыми глазами, наблюдая за Геллертом. Тот сидел на кровати, обнажённый, в лучах закатного солнца, чесал золотистую голову — венец мятежного ангела, низвергнутого с небес. Геллерт и был ангелом, но не тем, что сходит с церковных фресок в сиянии кротости. Нет, это был скорее падший ангел из апокрифов. Альбусу казалось, что тот самый первый укус украл у него что-то важное. Не невинность, он ведь и раньше не был невинен. Но ту самую мнимую чистоту, ту удобную ложь, которой Гриндевальд так умело попользовался. Теперь на пальцах Дамблдора навсегда остался липкий смрад их общего греха. Альбус понимал, что ему стоило запомнить этот момент, но не сейчас. Позже, когда останется один, когда придётся стирать с губ привкус Геллерта. Он любил его. Не просто желал, не просто боготворил, а любил, как любят собственного палача — с благоговением, достойным алтаря. А Геллерт? Геллерт любил их. Их общий огонь, их безумные идеи, тот новый мир, который они рисовали по ночам в письмах, словно дети, гадающие, какими станут, когда вырастут. Он любил власть, хаос, ту искру, что горела между ними. Любил отражение их общего величия в глазах Альбуса. Тот священный трепет, что рождается, когда смертный магл впервые видит лик божества. Но Альбуса — точно нет. Ведь боги не любят, они позволяют любить себя.