Measure of a man|Мера человека

18 мая 2011 г. Нарцисса выглядела как призрак, заключенный между двумя мирами. В пять часов утра, когда сад был погружен в темноту, ее дрожащая тень скользила по траве. Одинокая уличная лампа мерцала, а луна словно специально подсвечивала ее силуэт. Белая шелковая ночная рубашка свисала ниже колен, и ветер трепал ее, как тихий развевающийся флаг. Ноги были обнажены, а распущенные светлые локоны рассыпались по плечам. Забытый халат валялся у ее ног. Гермиона могла видеть происходящее через раздвижную стеклянную дверь. Лицо Нарциссы было безучастным. Пустым. Кожа была настолько бледной, что казалась почти прозрачной. Глаза были молочного цвета, совершенно ледяные. Она была словно не в себе. Благодаря исследованиям с утра пораньше и записям, сделанным во время их с Тео беседы с Чарльзом о возможных причинах изменчивых показателей Нарциссы, Гермиона не спала, когда зачарованный пергамент, отслеживающий показатели ее пациентки, начал дрожать — знак беды. Она переместилась по камину за считанные секунды. Зрелище, открывшееся Гермионе, было совсем не таким, как она ожидала. Малфой. Он стоял лицом к стеклянной двери, сцепив руки за спиной, и наблюдал за матерью. Высокий и импозантный, единственное, что было в нем не так, — это то, чего она не замечала, пока не приблизилась. На его щеке красовался синяк, а под глазом — фингал. Но Гермиона больше не удостоила Малфоя взглядом, уже доставая из своей зачарованной сумки волшебную палочку и зелье для успокоения пациента. — Как долго она там? — Понятия не имею. Я застал ее в таком состоянии, когда вернулся домой. Ах, с его ночной работы в Уэльсе. Она сомневалась, что он спал. Гермиона зарылась поглубже — ее рука полностью погрузилась в сумку — и стала рыться в поисках последней необходимой вещи: — И как давно ты вернулся? — Тридцать минут назад. — Ты пытался... — Грейнджер, по состоянию моего лица можно точно понять, что я пытался, а что нет. — В его тоне прозвучали резкие нотки, которые не понравились ей. По покрытому синяками лицу Малфоя невозможно было понять, что он чувствует. Он сделал шаг назад: — Это происходит не в первый раз. Я не буду отвлекать тебя от твоей работы. Когда он повернулся, одна рука все еще была у него за спиной, в то время как другой — правой — он потянулся к плечу, сжимая, словно пытаясь снять напряжение. Он был ранен? Обращаясь к его удаляющейся фигуре, она сказала: — Я понимаю, что ты не хочешь вмешиваться, но это не только моя работа. Это ее жизнь, и она твоя мать. Было бы полезно узнать о ее болезни с твоей точки зрения. Малфой не остановился и не отреагировал, исчезнув из виду за застекленными двойными дверями кабинета рядом с лестницей. Шторы опустились, и он исчез, оставив Гермиону наедине с Нарциссой. Гермиона со вздохом оглядела пустую комнату, собралась с духом и вышла. Предрассветный воздух был свежим; ветерок был прохладнее, чем она ожидала, отчего чувствовала себя немного хрупкой. Трава под ногами, которую она ощутила, медленно сойдя с булыжников, была мягкой. Инцидентов было не так много, но достаточно, чтобы Гермиона научилась лучше обращаться с Нарциссой. Она знала, что нужно сохранять спокойствие и отвечать кратко, без резких движений, знала, что не нужно наклоняться, чтобы поднять халат, а следует использовать заклинание; так она и поступила. Гермиона собиралась наложить на халат согревающие чары — Нарцисса, должно быть, была ледяной — когда женщина резко обернулась. Физически она была цела и невредима, но глаза ее по-прежнему оставались пустыми. Потерянными. Призрачными. Губы дрожали. Не из-за страха, а потому, что она что-то шептала себе под нос. Гермиона не могла расслышать. Нарцисса несколько раз моргнула, и Гермиона подумала, что она приходит в себя, но нет. Она выглядела слишком счастливой, чтобы видеть Гермиону. Улыбка на лице Нарциссы была медленной и знакомой. Нежной. — Меда. У Гермионы перехватило дыхание. Каждая крупица логики и исследований в ее голове подсказывала ей, что она совсем не похожа на Андромеду, но Нарцисса видела именно ее. Призрак из ее прошлого и тень из настоящего. Образ. Мираж. Она знала, что делать, что нужно было сказать, но желание поправить Нарциссу было сильным. Гермиона глубоко вздохнула и отправилась вместе с ней в путешествие. Назад, в то время, когда ее жизнь была проще, разум — цел, а сестра — рядом. — Цисса, — ласково произнесла Гермиона, стараясь как можно лучше подражать манере речи Андромеды. — Тебе не холодно? Она дотронулась до ее обнаженной руки и поняла, что нет, ей не холодно. Ведьма была невероятно теплой. Заклинание. Инстинктивно она оглянулась через плечо, почти ожидая увидеть кого-то еще. Но никого не было. — На улице так красиво. — Нарцисса возвела глаза к небу. Гермиона никогда раньше не слышала, чтобы звучала так счастливо. — Пожалуй я, останусь. Еще ненадолго. — Скоро наступит утро. Тебе следует зайти в дом. Нарцисса медленно опустила голову. Взгляд был одновременно и манящим, и с оттенком печали. Она прикоснулась к лицу Гермионы с такой нежностью, что та не могла пошевелиться, заглянула ей в глаза и шагнула ближе. — Я знаю, что ты не настоящая. — Голос Нарциссы дрогнул: — Я знаю, что ты галлюцинация. Как и все остальные. Как и все остальные. От этих слов по спине Гермионы пробежал холодок. В уголках глаз Нарциссы появились слезы: — Но я рада, что ты сейчас здесь. Хотя бы для того, чтобы я увидела тебя снова. Нарцисса обмякла, не оставив Гермионе другого выбора, кроме как притянуть ее к себе и опустить их обеих на колени в траву. Боль Нарциссы была громкой в утренней тишине. Она тянула и сжимала, вырезала и лепила форму, давила на хрупкое тело, пока то не разбилось вдребезги. Слушать ее всхлипывания было так же мучительно, как и осознавать, что она, скорее всего, не вспомнит этот эпизод. Гермиона погладила ее по волосам: — Все в порядке, теперь я здесь. Грудь Гермионы сдавила боль, тяжесть, мешающая нормально дышать. Ничего страшного, просто это воспоминание останется с ней на дни. Недели. Месяцы. Ее желудок сжался, когда она попыталась сдержать неуклонно подступающий к горлу комок. Человеческий фактор в уродливой, жестокой болезни, наблюдать за которой было несправедливо и больно. Ужасно испытывать это на собственном опыте. Жестокое напоминание о том, что вся жизнь Нарциссы менялась независимо от нее, и были моменты ее путешествия, о которых она никогда не вспомнит. Как то, что она рыдала о сестре. Ударила своего сына. И, боги, она была самым невыносимым человеком, с которым Гермиона когда-либо сталкивалась, но ее долг — быть терпеливой. Проявлять понимание. Быть доброй... даже когда Нарцисса не была такой. И это отрезвляло. Заземляло. Гермиона держала Нарциссу, пока та не успокоилась, пока ее хватка не ослабла, пока она не овладела собственным разумом настолько, чтобы действовать самостоятельно. Холодок пробирал ее до костей, а пальцы дрожали, пока она пыталась откупорить флакон. — Цисси, к-кого еще ты видишь? Гермиона боялась услышать ответ на этот вопрос, но, тем не менее, должна была его задать. Должна была знать. Нарцисса подняла голову, и Гермиона осторожно вытерла ей слезы, прошептав заклинание. В ее голосе слышалась эмоция, которую она так хорошо скрывала в течение дня: ужас. — Тех, кто, насколько я знаю, мертвы. Темный лорд, он был здесь, такой же реальный, как и ты... Гермиона сглотнула. Малфой. Страдание и растерянность начали проступать на лице Нарциссы; то немногое, что оставалось, быстро поблекло. Гермиона знала, что будет дальше, она уже испытывала это однажды. Воинственность. Паника. Страх. — Выпей. Это поможет им уйти. — Ты ненастоящая. Почему я должна тебе доверять? — Потому что я... — Гермиона запнулась, пытаясь найти причину. Она не хотела лгать, но ей также было нужно, чтобы она послушалась: — Просто доверься мне. Пожалуйста. Каким-то чудом Нарцисса доверилась и дрожащими руками поднесла флакон к губам. Успокоительное подействовало быстро, и вскоре Гермиона отлевитировала ее обратно в дом и уложила в постель. К тому времени, как она закрыла дверь спальни Нарциссы и попросила Зиппи сообщить ей, когда та проснется, Гермиона была измотана до предела. Как физически, так и эмоционально. В ее голове крутилось несколько идей о том, как эффективно использовать команду паллиативной помощи, которая должна была вернуться в начале следующей недели. Возможно, для ее стадии болезни это было слишком рано, но Нарцисса нуждалась в круглосуточном наблюдении, и для этого было недостаточно одного лишь зачарованного пергамента, который контролировал ее жизненные показатели. Должен быть кто-то, кто мог бы вернуть ее в норму и определить причины приступов. Помочь ей. И днем, и ночью. Гермиона все еще размышляла о логистике, когда вернулась на кухню и обнаружила, что Малфой кладет свою ежедневную записку на стул Скорпиуса. — Полагаю, твоя попытка увенчалась успехом. — Он не поднял глаз, но в его голосе звучала такая же усталость, какой себя чувствовала она сама. — Да. — Гермиона помолчала. —Ты вообще собираешься спать? Она должна была спросить, потому что, если подумать, он проводил дни в Министерстве, а ночи в Уэльсе, выискивая с командой возможное убежище Пожирателей Смерти. Малфой, что называется, поджигал свечу с обоих концов… и это было заметно. Он стал выглядеть осунувшимся и неестественно бледным. По его позе и выражению лица Гермиона поняла, что он не спал несколько дней, если не дольше. — Тебя это не касается. Что ж, его голос звучал так же резко, как и всегда. — Да, полагаю, это так. — Гермиона полезла в свою сумку и достала два флакона, которые могли помочь ему пережить этот день, — животворящий эликсир и охранное зелье. Нахмурившись, она взяла третье — болеутоляющее, и положила их все на край стола: — Одно — от боли. Два других — для тебя. Они не заменят настоящий отдых, но без какой-либо помощи ты станешь опасен для всех, включая самого себя Уж Гермиона знала. Она оказалась в Мунго после того, как слишком часто искушала судьбу. — Мне не нужны твои зелья, Грейнджер. Как и твоя жалость. Она сжала кулаки, прежде чем сделать глубокий, успокаивающий вдох, оставляя флаконы на столе, намекая, что предложение по-прежнему в силе. — Я не жалею тебя и определенно не завидую твоей жизни. Возьмешь ты их или нет, Малфой, мне все равно. Я пытаюсь помочь, но у меня сегодня нет сил терпеть твое отношение. Твоя мать... — А что с ней? — Она отдыхает, а я... — За кого она тебя приняла? — спросил он. Гермиона вздохнула, проведя шершавой рукой по щеке: —За Андромеду, но я сомневаюсь, что она что-то вспомнит. — К счастью для нее. — Его фырканье было горьким, раздраженным, ироничным. Состояние глаза Малфоя ухудшилось — болезненный на вид, свежий синяк расползался по скуле и исчезал на правом виске. Отметину на левой стороне лица Малфой безуспешно пытался залечить. Кровоподтек тянулся от виска к щеке, красный и опухший, выделяясь на бледной коже. Она сочувствовала ему из-за того, что, вероятно, произошло, когда он пошел помогать своей матери, из-за того, что ее болезнь делала с ним. Не то чтобы он когда-нибудь признается в этом. — Я уже сказал, мне не нужна твоя жалость, Грейнджер. И прежде чем ты начнешь это отрицать, мне не нужна легилименция, чтобы услышать твои мысли громко и ясно. Гермиона пробивалась сквозь его защиту, делая шаг за шагом, пока между ними не остался только стол. — Прости меня за то, что переживаю за тебя, я постараюсь этого не делать. Но если ты присядешь, я смогу тебя вылечить. — Я в порядке. Поджав губы, Гермиона сначала потерла руку, а затем уперла ладони в бока: — Ты ужасен в исцеляющих чарах, Малфой. И ты точно не в порядке. — Он оставался непроницаемым, как стоическая маска, если бы не подергивание челюсти. — Она рассказала мне, что видела, за кого приняла тебя. Это, должно быть, было... — Я не собираюсь обсуждать это с тобой. Он резко вышел из комнаты. После его ухода Гермиона хмуро смотрела на пустое место, на котором он только что сидел. Все прошло примерно так, как и ожидалось. Два из трех оставленных ею зелий исчезли. Гермиона не увидела, когда он успел взять оба флакона. Болеутоляющее зелье осталось нетронутым.

***

Гермиона занялась приготовлением чая и завтрака, собираясь остаться до пробуждения Нарциссы. Сидя у острова и листая книгу рецептов в поисках идей для ланча, она украдкой поглядывала на Зиппи, как делала каждое утро, пока он готовил изысканный завтрак для Скорпиуса. — Почему ты готовишь Скорпиусу такие сложные блюда? — Так хочет госпожа, — машинально ответил Зиппи. — Она желает усовершенствовать его вкус. Это было нелепо; маленького мальчика, казалось, это никогда не интересовало. Зиппи щелкнул пальцами, и готовое блюдо, зачарованное оставаться теплым, поплыло туда, где Скорпиус сидел каждый день. Продолжая ежедневную рутину, прежде чем вернуться в комнату Нарциссы, эльф исчез, щелкнув пальцами еще раз, — немного смущенный тем, что она поблагодарила его. Гермиона недолго пробыла в одиночестве. Малфой появился в дверях, когда она ставила чистую чашку обратно в буфет. Все еще весь в синяках, он казался спокойным и собранным. Очевидно, он принял зелья. К нему вернулся цвет лица, глаза заблестели, осанка выпрямилась; он даже принял душ и переоделся. Единственная причина, по которой Гермиона смогла это определить, заключалась в различии стиля, материала и покроя его брюк. А его волосы были влажными. Он сменил пиджак на черную кожаную кобуру с волшебной палочкой, которую пристегнул к правому плечу. Наиболее удачное расположение, если нужно быстро выхватить палочку Возможно, по этой же причине его очки были заткнуты за ворот рубашки. Он надел их только после того, как бросил папку на край островка. — Ты оставила. Неизвестно, что было внутри. Гермиона проводила исследования как в поместье, так и дома. — Ингредиенты для зелий моей матери. То, что она потеряла два дня назад. Малфой открыл папку, и, приблизившись, она увидела его неряшливые каракули. Он делал пометки. Их было много. Почерк, который она с трудом могла разобрать. Гермиона взглянула на бесстрастного мужчину, но он не двинулся с места, поэтому она сделала маленький шажок в его сторону. Здесь были заметки о ее утренних и дневных зельях. Может быть, предложения? На вечерних зельях Малфой обвел два ингредиента (спорыш и корень одуванчика), еще два (астрагал рогоплодный и хмель — несколько раз) подчеркнул, а под ними сделал несколько неразборчивых комментариев. Гермиона склонила голову набок, пытаясь разобрать каракули, но так ничего и не придумала. — Кто создал зелье? Его вопрос заставил ее дважды моргнуть. — Я думала, ты не хочешь в этом участвовать. Едва скрываемое раздражение появилось в мгновение ока. — А я думал, что, как целительница моей матери, ты будешь достаточно проницательна, чтобы понять, когда что-то идет не так. — О, я знала, что что-то идет не так. Я знала об этом уже недели. Единственная причина, по которой ты этого не знаешь, — потому что тебе не хочется знать. Просто... — Твое вечернее зелье не работает. Гермиона сделала глубокий вдох, готовясь к ответу, и замолчала: —Прошу прощения? — Целенаправленно, она поднесла пергамент к лицу, вглядываясь в его записи. Мерлин, это была буква А или треугольник? Или Д? — Тебе когда-нибудь говорили, что у тебя совершенно никудышный почерк? Не то чтобы я поняла твои заметки, но с чего ты взял… Она умолкла на полуслове, когда почувствовала, как он схватил ее за руку, нависнув над ее плечом, словно тень. Малфой указал на два ингредиента, которые он обвел кружком: — Почему ты решила использовать такое количество спорыша и корня одуванчика? — Подснежник был бы слишком резким для ее желудка, и мне порекомендовали заменить его на эти ингредиенты без снижения эффективности. — Кто тебе это сказал? — Я подтвердила это у нескольких мастеров зелий... — Отличный образец ленивого мышления, Грейнджер. Совсем не в твоем духе, и, честно говоря, меня чертовски раздражает объяснять такие вещи человеку, который считается умным. — Последнее слово он выплюнул, словно оно было мерзким. Гермиона выпрямила спину и расправила плечи, чувствуя тепло от волнения, раздражения и растерянности одновременно — состояния, которое рядом с ним начинало казаться нормальным. Она презирала это так сильно, что вопрос о том, почему он беспокоит ее, был заперт в коробке, внутри еще большей коробки, в металлической клетке, за заколдованной дверью в ее сознании. Она повернулась и оказалась лицом к лицу с ним. Его широкая грудь была на уровне ее глаз, поэтому она подняла голову, разглядывая его волевой подбородок, глаза за оправой очков — когда он успел их надеть? — Что касается состояния твоей матери, я ограничена тем, что знаю, что прочитала в ходе исследований и что мне сказали. Это выходит за рамки всех трех. Очевидно, есть что-то, чего я не знаю. Ты не можешь винить меня, но ты можешь перестать так себя вести, Малфой, и сказать мне, чтобы я могла помочь ей. — Ты хочешь, чтобы я сделал твою работу за тебя? — Нет, мне нужна твоя помощь и сотрудничество. Если ты о чем-то догадался, а похоже, что так оно и есть, либо говори, либо уходи. — Твои эксперты — идиоты. Хуже всего было не то, что Малфой вторгся в ее личное пространство и раскритиковал ее трудовую этику, а то, что часть ее мозга улавливала и систематизировала противоречия. Его контрасты. Она почувствовала исходящий от него слабый аромат мяты, кедра и чего-то чистого. Ей хотелось бы, чтобы он пах так же ужасно, как себя вел. — Мои эксперты — лидеры в своей области, и на то есть причины... — Гермиона вспомнила, от кого она защищалась, и отшатнулась. — Вообще, я не совсем понимаю, зачем я объясняю это тебе. Ты снова и снова заявляешь, что тебе наплевать на лечение твоей матери. — Так и есть. — Малфой стряхнул невидимую пылинку со своей рубашки. С этого ракурса синяки на его лице выглядели еще хуже. В его голосе прозвучали резкие нотки, от которых у Гермионы волосы на затылке встали дыбом. — Я просто подумал, что тебе следует знать, Грейнджер, что, хотя технически ингредиенты не являются неправильными, зелье становится неэффективным из-за аллергии моей матери на астрагал рогоплодный. Что? — Прости, на что у Нарциссы аллергия? В ее личном деле этого не было. Тот факт, что... В ней поднимался гнев, вызванный вопиющим пренебрежением Нарциссы к собственному здоровью из-за того, что она держала в секрете такую мелочь, как аллергия. Это могло нанести реальный ущерб. Кроме того, это могло быть ключом ко всему: ее изменчивым показателям и тому, как ее состояние, казалось, резко ухудшалось по вечерам. Ни одно из зелий не было эффективным, если не принимать все три надлежащим образом. Дерьмо. Месяц работы насмарку, вот так просто Настроение Гермионы еще больше испортилось. Она закрыла папку. — Что за аллергия? Выражение лица Малфоя сменилось чем-то средним между оскалом и ухмылкой, но взгляд оставался жестким. Казалось, он стал еще выше. — Я не удивлен, что она тебе не сказала. Она и сама едва ли помнит, но это не смертельно. Астрагал обладает магическими свойствами, которые на нее не действуют, что нейтрализует действие твоих вечерних зелий… и, судя по тому, что я читал, вероятно, и всех остальных тоже. В каждом слове, в каждом вздохе скрывался намек на нечто — чувство гордости за свои знания. Гордость за то, что он знает то, чего не знает никто другой. И с чего она это взяла? Ну, знала по себе. — Когда ты это понял? — Вчера вечером, перед отправкой в Уэльс. Накануне я нашел твой список ингредиентов и просмотрел. Выяснить проблему было несложно. — Потому что она твоя мать, и ты это знаешь. — Нет, потому что я обращаюсь к себе и своим знаниям, когда хочу что-то понять. А не к так называемым экспертам, — отрезал Малфой. — Есть несколько альтернативных вариантов, но, судя по другим ингредиентам, тебе нужно добавить больше арки и корня одуванчика. Я отметил количество на пергаменте. Кроме того, хмель вообще не нужен. Он совершенно бесполезен и не работает как связующее вещество, как ты и твои эксперты думаете. Могу предложить что-нибудь обычное, например, шеллак. Гермиона потеряла дар речи. Очевидно, Малфой думал об этом больше, чем когда-либо признался бы. Тем не менее, это было самое большее, что она слышала от него о чем-либо, особенно о лечении его матери. Шаг вперед. Перемены? Он был открыт, каким бы случайным это ни было. Гермиона подавила ту легкомысленную часть себя, которая хотела спросить его о миллионе вещей теперь, когда он, казалось, был в разговорчивом настроении. — Как ты узнал о ее аллергии? — Этот ингредиент был в ее зелье привлекательности, которое... — Малфой опомнился, осознал их близость и то, с кем он разговаривал, и едва не протянул руку, чтобы взять свои слова обратно. Один шаг вперед, два назад. Малфой поправил галстук и быстро провел рукой по передней части рубашки, прежде чем сделать еще один шаг назад. Гермиона позволила себе следить за каждым его шагом, пока он закрывался в себе. — Какая разница, откуда я знаю, Грейнджер? Теперь ты тоже знаешь. У тебя есть пергамент и решение. Приготовь зелье, используя эти рекомендации, и должно сработать. — Хорошо. — Она ждала, что Малфой скажет что-нибудь еще, но он молчал, давно вернувшись в свою крепость с высокими стенами. — Спасибо за помощь, хоть и неохотную. — Я всего лишь стараюсь не получить по лицу еще раз. Гермиона нахмурилась: — Сколько раз уже случалось подобное? — Достаточно. — Ну, вот и все. — Кроме того, я нашел твой учебник по зельеварению и оставил его наверху, в специально отведенном для тебя месте. — Он мне нужен сегодня, вместе с пергаментом, когда буду варить зелья. Его бровь приподнялась над очками. — Ты делаешь это по книге? — Да. — Потому что ты не знакома с этим зельем? Гермиона скрестила руки на груди. — Я готовлю зелье с книгами и даже пергаментом независимо от того, сколько раз я готовила его ранее. Это нужно для безошибочного приготовления зелий. — Почему? — Почему что? — Почему книги или пергамент? Зачем тебе нужны указания, если ты и так знаешь, что делать, особенно если ты уже готовила конкретное зелье раньше? — Почему это имеет значение? — спросила она, защищаясь. — Зелье приготовлено правильно. Он поднес руку к подбородку и тихо хмыкнул, прежде чем вытащить палочку из кобуры и призвать единственный флакон с зельями своей матери. Ее дневная доза. Малфой без усилий поймал его, снова убирая палочку в кобуру. Разрываясь между тем, чтобы наблюдать за тем, как он осматривает ее работу, и просто наблюдением за ним, Гермиона погрузилась в какой-то странный гибрид того и другого, который заставлял ее следить за каждым движением рук Малфоя, за каждым движением его глаз. Она сделала тот же вдох, что и он, когда откупорил зелье и вдохнул легкий аромат. Гермиона не могла отвести взгляд. — Каждую неделю я просматривал зелья, которые ты оставляешь для моей матери. По общему признанию, твои зелья выглядят правильными, и хорошего качества, учитывая отсутствие воображения. — Это заставило ее ощетиниться. — Они... лучше, чем у некоторых аптекарей. Хотя могли бы быть и лучше. Она не очень хорошо воспринимала любую критику, но из его уст это звучало обжигающе: — Как они могут быть лучше? — Если бы ты экспериментировала, они могли бы быть лучше, но ты, очевидно, этого не делаешь. —Отголосок того мальчика, которым он был, окрасил глубокий тембр его голоса. — И как по мне, это очень странно. — И почему это? — Я помню тебя другой. Внезапно пламя ее гнева погасло. Гермиона моргнула в откровенном замешательстве. Его шаг вперед был настолько же уверенным, насколько ее шаг назад — оборонительным. — У тебя всегда, к сожалению, были правильные ответы. Выручай-комната. Протеевы монеты. Амбридж. Дракон в Гринготтсе. Твои планы насчет домовых эльфов. Уверен, что тебе, Поттеру и Уизли удалось скрыть от мира еще многое, но как бы то ни было, при нынешнем положении вещей люди последуют за тобой, если ты когда-нибудь выберешь путь лидера. — Меня это не интересует. — Я помню, — взгляд Малфоя был тяжелым, как свинцовая гиря. — Ты не только сменила профессию, но и перестала экспериментировать. Уже не такая смелая, не так ли? Ее пальцы сжались в кулак. Когда она ничего не ответила, он стал всматриваться в нее пристальнее, непроницаемым взглядом, будто пытаясь изучить краткое содержание последних лет ее жизни за несколько секунд. Она не в первый раз слышала эти слова, но из уст Малфоя, вкупе с усталостью от Нарциссы, они заставили ее поникнуть. Она больше не хотела вступать в бой. Гермиона сохраняла спокойствие, когда брала свою папку. — Пойду проверю, как там твоя мать. Она прошла мимо него к выходу, решив подождать в гостиной Нарциссы, пока она... — Интересно, — произнес он, его голос прозвучал громко в тишине. — За последний месяц это все, что мне оказалось достаточно сказать, чтобы заставить тебя замолчать. Он пытался вывести ее из себя. Она не клюнула на наживку. — Я устала так же, как и ты, хоть ты это и скрываешь — Гермиона обернулась, собрав последние силы, чтобы высказать свою последнюю мысль. Высокомерие Малфоя сменилось гримасой. — Не стоит недооценивать меня, Малфой. Я все еще довольно смелая, но не трачу энергию на эксперименты без крайней на то необходимости. До момента, пока нет причины. А сейчас у меня ее нет. Кроме того, ты говоришь о том, кем я была, в то время как единственная причина, по которой я так поступала — потому что это было правильно. Я делала все это, чтобы помочь Гарри. В этом плане моя работа выполнена. — Возможно, но теперь ты Целительница. Думаю, что улучшение зелий, которыми ты снабжаешь своих пациентов, требует экспериментов. — Зелья работают. Должны были. Причиной всего этого является скрытая аллергия твоей матери, но это ничего не отменяет. Когда это будет учтено, они будут работать. Зачем мне пытаться починить то, что не сломано? — То, что что-то не сломано, еще не значит, что ты достигла оптимальных результатов. Откуда тебе вообще знать? — С вызовом спросил Малфой. — Ты недостаточно экспериментировала, чтобы понять, сломано что-то или нет. Я считаю, что знание — это стремление к истине, а не ее удобное применение. Всегда есть возможности для совершенствования. — То же самое можно сказать и о людях. Он сильно вздрогнул, что подчеркнуло синяки на его лице, но он оправился. — Ах, да. Люди. Ты думаешь, что так хорошо нас всех знаешь, не так ли? — Учитывая твою оценку моего характера, готова поспорить, что ты такой же. Малфой усмехнулся: — Не трать мое время на чушь типа «мы так похожи». Это не так. — Я никогда не говорила, что мы похожи. Я... — Весь последний месяц я слушал твою риторику, твои мнения и твое сокровенное желание сделать мир лучше — по одному человеку, взаимодействуя с каждым по очереди. Это все идеалистическая чушь, но я все же отвечу. Возвращаясь к первоначальной теме экспериментов — как ты можешь стремиться сделать мир лучше, если ты не хочешь экспериментировать? Когда ты не позволяешь себе пробовать что-то новое? Определение безумия — это делать одно и то же снова и снова, ожидая при этом разных результатов. Его слова разожгли огонь внутри Гермионы, призыв вооружаться, чтобы защитить себя. Все мысли о том, чтобы отказаться от разговора, развеялись, как дым на ветру. — Во-первых, я не жду других результатов. Я жду правильных. Во-вторых, это все не чушь... — Люди не способны заботиться ни о ком, кроме себя, своего ближайшего окружения — семьи и друзей, и всех, кто служит их целям. Люди по своей природе эгоцентричны и жадны. Все, что мы делаем, мы делаем в своих собственных интересах. Она шагнула к нему. — Мы по своей природе не являемся никем, кроме людей. Однако твой пессимизм меня не удивляет. — Я реалист, Грейнджер, и ты можешь говорить правильные вещи, но ты ничем не отличаешься от других. Твоя работа выглядит как альтруизм, в то время как тобой движет желание быть довольной собой, хорошо выглядеть в глазах других и оставаться верной своим принципам. Твой эгоизм может принимать иную форму, но в конечном счете ты такая же, как и все остальные. — Ты понятия не имеешь, кто я такая. Или как я выполняю свою работу. — Я знаю достаточно о твоей работе. Ни о чем другом, но твоя точка зрения «оказывать большее влияние в меньших масштабах» противоречит твоему поведению, — возразил Малфой. — Чтобы инициировать изменения, о которых ты говоришь, ты должна быть готова вносить изменения и модификации в существующие решения. Ты должна продолжать двигаться вперед. Нельзя быть такой самодовольной, как сейчас, полагаясь на свои существующие знания. Гермиона сдвинулась с места. — Ты уже цитировал Эйнштейна, когда сказал... — Твоя предвзятость очевидна. — Малфой выглядел скорее разочарованным, чем раздраженным. — Нет. — Она фыркнула, но не от гнева, а потому, что Гермиона сама вывела себя из равновесия, и это чертовски разозлило ее. — Как я говорила, если уж тебе нравится цитировать Эйнштейна, он также сказал, что проблемы нельзя решить с тем же мышлением, которое их создало. Ты считаешь, что мои убеждения — чушь, но не высказал своего. — Тебе все равно, что я думаю. — Я бы ничего не сказала, если бы это было так. — Она приблизилась к нему, как дикая кошка, но Малфой не отступил. Даже когда она встала прямо перед ним, так близко, что можно было дотронуться. — Легко критиковать, когда сам ничего не делаешь. — Значит, мы все должны быть такими, как ты? Решать мировые проблемы по одной за раз? Резко нахмурившись, он скрестил руки на груди, и на секунду взгляд Гермионы скользнул к рукаву его рубашки, вспоминая яркие цвета, которые любопытство не давало ей забыть. — Я не удивлена, что ты неправильно истолковал мои слова, — сказала она. — Мы не можем решить все проблемы мира. Я никогда не возлагал такую ответственность на свои плечи. Я всего лишь один человек. Как и ты. Перемены всегда начинаются с малого. Более того, я считаю, что наш долг как людей — улучшать мир, который был до нас, так, как у нас получается, и именно этим я намерена заняться. По-своему. Начиная с этого момента. Гермиона приподнялась на цыпочки и прошептала Исцеляющее заклинание. Малфой оперся рукой о гранит и резко вдохнул, собираясь возразить, но не успел произнести ни слова. Ее пальцы скользнули по заживающей коже, когда она пробормотала еще одно заклинание, но его взгляд оставался тяжелым. Пронзающим. Который трудно игнорировать. Трудно расшифровать. Напряжение покинуло его, когда магия начала действовать. Она наблюдала, как боль, в которой он никогда бы не признался, начала отступать. Прошло несколько секунд, но казалось, что гораздо больше, прежде чем его синяки полностью зажили, исчезли и превратились в ничто, оставив лишь безупречную кожу. — Так уж я устроена, — сказала она почти шепотом, опускаясь обратно, пока подошвы ее туфель снова не коснулись деревянного пола. Его глаза проследили за ее движением. Проследили за ней. Они выдохнули одновременно. Гермиона чувствовала себя не в своей тарелке, но не настолько дезориентированной, чтобы не высказать свою точку зрения: — Я не совсем альтруистка, но я действительно настроена заботиться о людях. Я настроена помогать всем и каждому, даже тебе. И для того, кому наплевать, ты потратил удивительно много времени, размышляя о моем характере. . Это вывело его из транса. — Так же, как, я предполагаю, ты пытаешься разобраться в моем. Уже есть ответы? — Нет. Он был таким скрытным, таким обороняющимся; чтобы понять его, потребовалась бы тысяча разговоров и больше энергии, чем у нее было времени, чтобы потратить на это. Малфой бросил на нее странный взгляд, прежде чем взглянуть на часы. Гермиона взглянула на часы позади него. Было чуть больше семи. Ему пора уходить. Малфой не попрощался, он никогда этого не делал, а просто обошел ее, направляясь к выходу. Единственным отличием сегодняшнего дня было то, что он несколько раз грубо провел рукой по волосам. Он уходил, чтобы продолжить работать по своему графику, за что ему никогда не платили, в то время как она оставалась в его доме, чтобы заниматься своими делами, — и при этом все время замечать мелочи, которые ее не касались. Пламя ее любопытства продолжало разгораться. Особенно интересовал один маленький нюанс. — Скорпиус ищет тебя каждое утро, не переставая. Малфой остановился прямо под аркой дверного проема. Она видела, с каким напряжением вздымаются и опускаются его плечи, как руки сжались в кулаки, как напряглась его спина. Его отчетливое дыхание. — Я просто... подумала, что ты должен знать.

***

Гермиона подумала о том, чтобы быть рядом, когда Нарцисса проснется, но не стала этого делать. Ей нужен был отдых. Как и персоналу. Все утро Гермиона провела в своем кабинете, расшифровывая почерк Малфоя и изучая альтернативные варианты. Сверившись со мнением экспертов, которые остались впечатлены предложениями Малфоя, Гермиона обратилась к Невиллу, чтобы узнать, есть ли в его теплицах эти растения. По счастью, оказалось, что есть, и уже засушенные. Идеально. После этого Гермиона покормила цыплят объедками со стола и выплеснула свое недовольство на сорняках в своем саду с травами. Она полила все в теплице и сделала заметки о том, как там арка/калотропис у Невилла. Растение выросло. Не сильно, но достаточно. Когда почти все было сделано, Гермиона побаловала себя ранним обедом и книгой незадолго до одиннадцати. Но после того, как она покончила с сендвичем и прочитала две главы, к ней вернулось накопившееся разочарование, отвлекая ее настолько, что страницы приходилось перечитывать дважды. Так она оказалась в варочной комнате с верной книгой на подставке, готовя порцию вечернего зелья для Нарциссы. Довольно скоро все было порублено, порезано кубиками, измельчено, отсортировано и добавлено в бурлящий котел. Пламя было слабым, как и положено. Все было в точности так, как указал Малфой ужасным почерком, который она уже начала понимать. Гермионе потребовалось чуть больше времени, чем обычно, чтобы сосредоточиться. Чуть больше времени, чтобы успокоиться. Больше усилий, чтобы очистить разум. Зельеварение было настолько сложным, насколько и успокаивающим, но сегодня Гермиона, несомненно, была взволнована. Разговор с Малфоем, словно заевшая пластинка, крутился у нее в голове. Не то чтобы она не могла готовить без книг — она могла, — но в самом действии, в рутине было что-то успокаивающее. Знакомая привычка. Гермиона не увлекалась ни зельеварением, ни кулинарией. Несмотря на то, что для каждого из этих занятий была выделена отдельная комната, она готовила и варила зелья в основном для других. Однако удовольствие, которое она испытывала от этого, было обусловлено не только тем, что она могла оказать им поддержку. Связано это было скорее с тем, что ее внутренний ребенок обожал следовать указаниям. Гермионе нравились ощущения порядка и стабильности, которые это приносило; ей нравился процесс создания чего-то, что, по сути, не требовало большого таланта. Как же быть с тем, что она не экспериментирует? Не было необходимости в каком-либо другом проекте. Все работало так, как и должно было, благодаря обширным исследованиям и консультациям с экспертами. Не было смысла менять то, что точно работает. Не было необходимости изобретать велосипед. То же самое можно было сказать и об уходе за Нарциссой. Приготовление вечернего зелья не потребовало особых усилий — всего лишь небольшая правка. Сейчас зелье выглядело так, как он описал на уголках пергамента. Что он хотел, чтобы она сделала? Скорректировать все? В этом не было никакого смысла. Отогнав эту мысль на задворки сознания, Гермиона вдохнула и выдохнула, прежде чем позволить его словам скатиться с ее плеч и рассыпаться у ее ног. Затем она поступила по-своему. Прошло достаточное количество времени, прежде чем зелье испустило слабый фиолетовый дым, свидетельствующий о завершении приготовления. И после того, как она разлила его по семи флаконам, взгляд на стену заставил ее нахмуриться. Был почти час. Нарцисса скоро должна была встать. И им нужно было поговорить. В таком настроении она вернулась в дом Малфоев, где разложила новые вечерние зелья и избавилась от старых. Когда Гермиона пошла проведать Нарциссу, Зиппи стоял у ее двери. Бдительный. — Она уже проснулась? — Госпожа продолжает мирно спать. — Пожалуйста, позови меня, когда она проснется. А если она не проснется через час, все равно позови меня. Я буду здесь. — Да, мисс. Дружелюбно кивнув домовому эльфу, который, казалось, был рад выполнять ее просьбы, она вышла тем же путем, что и вошла, пройдя через личную гостиную Нарциссы. Комната была оформлена в традиционном изысканном и вычурном стиле — единственная часть дома, украшенная таким образом. Это будто символизировало, что комната принадлежит исключительно ей. Как кабинет Малфоя. У Гермионы были варианты, как скоротать время. Наверху, прямо рядом с местом, где проводил уроки репетитор Скорпиуса, был кабинет поменьше, который очистили после того катастрофического первого дня. Гермиона направлялась туда, когда заметила что-то странное в гостиной. Того, кто отклонился от своего расписания. Скорпиус. Стоя у стеклянной двери спиной к ней и глядя в пустой сад, он прижал руку к стеклу, на котором наверняка останется пятно, которое Зиппи придется оттирать. Это было самое тоскливое зрелище, которое Гермиона когда-либо видела. Она отправилась на поиски его няни и нашла Кэтрин вместе с самим репетитором в библиотеке. Она помогала ему настраивать упрямое пианино для уроков музыки. Гермиона спросила, заметил ли кто-нибудь из них, что их ученик ушел. — Все в порядке. Я найду его, когда мы будем готовы начать. Похоже, что она уже делала это раньше, что у нее был богатый опыт. — О, я знаю, где он. — Мистер Грейвс нажал клавишу на пианино. Хотя Гермиона и не имела музыкального слуха, ей показалось, что нота звучала неправильно.. — Вы не могли бы присмотреть за ним, пока мы не закончим? Гермиона чуть было не сказала нечто совсем другое, но уступила: — Конечно. Скорпиус стоял там же, где она его оставила, все еще держа руку на стекле. На что он смотрел и зачем, Гермиона понятия не имела. Она встала рядом с ним, чтобы проверить, сможет ли она это понять, но все, что она сделала, это оповестила его о своем присутствии. Он поднял взгляд, не удивленный и не испуганный. Просто пустой. В течение последнего месяца играть в гляделки вошло у них в привычку. Он делал это за завтраком и иногда за ланчем, когда Нарцисса требовала его присутствия. Скорпиус наблюдал, как она задавала Нарциссе множество вопросов — сама Гермиона старалась не делать в его присутствии, но Нарциссе было все равно. Это было безобидно, хотя и немного нервировало, но все изменилось две недели назад, когда Гермиона начала переставлять его стакан с соком с правой стороны на левую, чтобы он перестал случайно тянуться к стакану Нарциссы. После этого Скорпиус стал смотреть на нее по-другому. Это было трудно объяснить. Всякий раз, входя на кухню, он оглядывался в поисках отца, а затем, после приступа разочарования, его взгляд останавливался на ней. Только на ней. И он наблюдал за Гермионой, выполняя первоначальные указания своей бабушки до тех пор, пока она не убедилась, что, если его проверить, он никогда не вспомнит, что она говорила. Скорпиус наблюдал за ней во время завтрака, но не притрагивался к своему соку, пока она не переставляла его справа налево. И через несколько дней он даже начал оглядываться на нее, когда его отправляли на уроки. Когда Гермиона помахала ему в первый раз, он чуть не врезался в стену. Ее вторым порывом было хихикнуть, но оно быстро отступило перед первым: убедиться, все ли с ним все в порядке. Но Скорпиус лишь покраснел и ушел. Она не слышала первого замечания Нарциссы о его поведении, но услышала ее раздраженный вздох. — Этот мальчишка. Сегодня все было по-другому. Скорпиус так долго смотрел на нее, что Гермиона завела разговор. — Хочешь выйти на улицу? Было пасмурно, ветрено и собирался пойти дождь… но, возможно, он подождет достаточно долго, чтобы Скорпиус успел подышать свежим воздухом. Он кивнул с той же нерешительностью, которой она ожидала от него. Эта неуверенность сохранялась даже после того, как она открыла дверь, позволив порыву ветра растрепать его волосы. На самом деле Гермионе пришлось выйти первой, прежде чем он неуверенно последовал за ней. — Приятные ощущения, да? Скорпиус не согласился, и всего несколько порывов ветра спустя Гермиона последовала за ним обратно в дом, где он сел перед окном, поправил волосы и стал наблюдать; похоже, ему больше нравилось наблюдать за погодой, чем испытывать ее изменения на себе. От нечего делать Гермиона присоединилась к нему, скрестив ноги так же, как и он. Дождь не заставил себя долго ждать. Тучи продолжали сгущаться, и вскоре капли застучали по оконным стеклам, отбивая медленный ритм, тем чаще, чем ближе гроза подбиралась к дому. Гермиона взглянула на Скорпиуса и обнаружила, что он смотрит на нее с любопытством. Мягкая улыбка появилась там, где ее раньше не было. — Ты действительно напоминаешь мне своего отца. Только ты не хмуришься так часто, как он. Скорпиус оживился и придвинулся ближе, желая услышать больше. О своем отце. Гермиона почувствовала головокружение. — Твой отец… хочешь узнать о нем побольше? Скорпиус кивнул, дрожа, как это бывает с детьми, когда они сдерживают волнение. Страх сковал ее грудь. Она потерла затылок. Что она могла рассказать Скорпиусу Малфою о его отце? В школе он был избалованным хулиганом, фанатиком, невежественным поборником идеи чистоты крови, нетерпимым и манипулятивным, считающим себя лучше всех остальных. Малфой был сыном своего отца. Но нельзя было винить во всем его родителей. Он принимал неправильные решения, совершал ужасные поступки, и... Слова Кингсли эхом отдавались в голове. Несмотря на то, что Драко Малфой и совершал все эти ужасные поступки, она не имела права осуждать его. По крайней мере, зная только то, что лежит на поверхности. Вообще. Не сейчас. Он пытался искупить свою вину по-своему. Несмотря на значительные различия, Гермиона совершала поступки, за которые также искала искупления — как в ситуации с родителями. То, что она была на стороне победителей, не оправдывало все ее действия, точно также, как и его причастность к стороне проигравших не делала его вечным злодеем, неспособным измениться. Это делало их обоих людьми. Способными как на великие, так и на ужасные поступки. Не ей было решать, чего он заслуживает, но в тот момент дело было не в Малфое. Дело было в Скорпиусе. Тем не менее, определенно не стоило рассказывать о том, каким был его отец в прошлом, несмотря на то, что сейчас она пыталась понять насколько сильно он изменился в настоящем. То, что она знала о жизни Драко Малфоя, не имело особого смысла — оставленные записки противоречили той дистанции, которую он сохранял, время, потраченное на выяснение проблемы с зельями его матери, противоречило его полному безразличию к ее болезни, — но кое-что Гермиона знала точно: он изменился. И Скорпиус заслуживал того, чтобы узнать эту версию своего отца. Она знала, что ей не следовало ничего ему говорить, но неприкрытое любопытство на его очаровательном лице заставило Гермиону подыскать нечто, что она могла бы сказать. — Мы с твоим папой... мы не были друзьями. Я не очень хорошо его знаю, но что я знаю точно, так это то, что он умен и умеет чинить вещи. — Чем больше она говорила, тем легче ей это давалось. — Он хорошо летал. Он играл в квиддич... — Скорпиус склонил голову набок, как растерянный совенок. — Ах, ты не разбираешься в квиддиче. Я тоже, но... — Может быть, однажды Малфой научит его. — Твой отец был великолепен в зельеварении. И похоже, все еще держится на уровне. Ничто из сказанного не было ложью, даже если правда была намного сложнее, чем ее упрощенная версия. Скорпиус ловил каждое ее слово, щеки его порозовели, как будто он затаил дыхание. Он хотел узнать его. При виде его любопытства сердце Гермионы сжалось в груди. Она поймала себя на том, что перебирает в уме всевозможные сведения, просто чтобы помочь ему. — Он любит читать газеты и разгадывать кроссворды. Он плавает. Он каждый день накрывает на стол и сам кладет туда записку для тебя. Это заставило его замереть, прежде чем он достал из кармана брюк не одну записку, а целую пригоршню, уронив несколько, как это делают большинство детей, когда пытаются схватить слишком много сразу. То, что высыпалось из его карманов, представляло собой недели собранных записок, которые Скорпиус держал при себе, пытаясь расшифровать слова своего отца, которые были слишком неразборчивы для него. В этом была печальная ирония, которую Гермиона не могла игнорировать. Не могла не чувствовать боль в голове и сердце. Она рассказала ему не так уж и много, но, судя по тому, как он переключил внимание с нее на записки, возможно, этого было достаточно. Пока. Просмотрев каждую записку и попытавшись ее расшифровать, Скорпиус вернул их в карман, который был явно зачарован, чтобы вместить огромное количество вещей, которые он там хранил. Затем он вернулся к наблюдению за бурей, встав перед стеклом, так же, как она застала его ранее. Он казался задумчивым и стойким, из-за чего выглядел старше своих пяти лет. Как будто жизнь подбросила ему плохую карту — может быть, даже не одну — но он терпел. Даже то, как Скорпиус держался, — как и его отец, заложив руки за спину, — забавляло и печалило ее одновременно. Это была странная смесь. Она видела, что за всем этим скрывалось страдание. И тоска. Прогремел раскат грома, сверкнула молния, но он не вздрогнул. Его внимание было сосредоточено на каплях дождя, которые стекали по стеклу, искажая окружающий мир. Он начал беспорядочно водить по стеклу маленьким пальцем. Пока она наблюдала за ним, из глубин ее сознания прозвучал вопрос. — Ты в порядке? Она почувствовала, как ее сердце опустилось на самое дно, когда Скорпиус напрягся и развалился на части прямо у нее на глазах. Он вздрогнул, как будто ее слова физически ударили его, рука, все еще лежавшая за спиной, сжалась в маленький кулачок. Это зрелище глубоко тронуло каждую струну души Гермионы. Она слышала, как Скорпиус сделал резкий вдох, прежде чем прислонить голову к прохладному стеклу, затем сделал шаг назад, обхватил живот маленькими ручками и сгорбился, как будто ему нужна была защита, и единственным местом, где он мог найти ее, был он сам. Гермиона опиралась скорее на инстинкты, чем на логику, когда в нежном и одобряющем жесте положила руку ему на плечо. Он отступил в сторону. Его намек был ясен. Не прикасайся. Держись подальше. И она послушалась, но оставалась рядом, беспомощная, ненавидя себя за то, что раскрыла его боль. Щеки Скорпиуса покраснели, когда он полностью повернулся к ней спиной, судорожно хватая ртом воздух, как будто он задыхался. Пытаясь удержать внутри нечто, что отчаянно стремилось вырваться наружу. — Это... это нормально — быть не в порядке. Скорпиус не издал ни звука, его горе оставалась безмолвным, но его боль? Она громкой, живой и искренней. Она потрясла Гермиону до глубины души. Он уставился в потолок, продолжая бороться с собой, дыша так громко, что это оглушало. Как и буря снаружи, та, что была перед ней, была силой природы в своем роде. Гермиона могла слышать только Скорпиуса. Его опустошенность — все, что она могла чувствовать. Но постепенно он начал понимать, что не один. Что она рядом. И будто бы закрылся еще сильнее. Глубже. Строя стену кирпичик за кирпичиком. Приводя дыхание в порядок. Скорпиус делал все, что угодно, только не плакал. И она ненавидела, что его учили контролировать себя до такой степени. Гермиона подползла к нему, снова оказавшись в поле его зрения — лицом к лицу. Она понятия не имела, что сказать или что сделать. Но она знала, что должна сделать хоть что-то, прежде чем он снова замкнется в себе. Гермиона не прикасалась к нему, но изо всех сил старалась утешить. Слово. Единственное, что она смогла выдавить из себя. — Скорпиус. Все успехи посыпались прахом, когда у него задрожала губа. Он с большим трудом вытер выступившие на глазах слезы маленькими ладошками, которыми затем прикрыл лицо. Скорпиус отшатнулся. — Что я могу сделать для тебя? Боги, как же сильно дрожали ее руки от непреодолимого желания помочь ему, дотянуться до него, дать страдающему ребенку утешение, в котором он так отчаянно нуждался. Но взгляд, который он бросил на нее, преследовал Гермиону еще долго после того, как он достаточно успокоился, чтобы уйти. Взгляд, который говорил только об одном. Нет. Она ничем не могла помочь. Он слишком долго молчал.

***

Джинни посмотрела на пирог, предложенный Гермионой, с тем же подозрением, с каким смотрела на Джеймса, когда он пытался обвинить Альбуса и Лили в том, чего они явно не делали. Гермиона затаила дыхание, пока та не приняла предложение. Кто бы отказался от пирога? Особенно черничного. Это было любимое лакомство Лили. Однако, несмотря на то, что Джинни дала согласие, ее брови продолжали хмуриться, а лицо оставалось напряженным. Гермиона не была уверена, собирается ли Джинни провести содержательную лекцию сейчас или перенесет ее на другой раз. По правде говоря, она не знала, что было бы хуже. — Ты печешь только по принуждению или на чей-то день рождения. — Джинни посмотрела на вторую сумку. — Сегодня ни у кого нет дня рождения, а ты испекла два пирога. Что, черт возьми, с тобой сегодня случилось? На самом деле, она испекла три. — Я приготовила его для Дафны. Она обожает пироги. — Гермиона прочистила горло. — Где дети? — Хорошая попытка отвлечь внимание. Сойдет. Джеймс наверху заканчивает свою домашнюю работу. — Она остановилась и крикнула, чтобы он спускался, потому что Гермиона пришла. Она сразу же услышала шаги — Лили с моими родителями, а Альбус ушел с Гарри. Ему нужно было отвлечься. Джинни вздохнула и присоединилась к ней за столом. — В школе сегодня было тяжело. Он пришел домой в слезах и все еще обедает один. Гермионе было неприятно это слышать. Ал был таким добрым и щедрым, но он никогда не знал, что сказать другим детям. Он так волновался, что просто замирал, как от страха перед сценой. Дети избегали его, обзывали, и... в общем, ему нужен был друг, который понимал бы его. — Я знаю, что сейчас не моя очередь выходных, но если ты... — О нет, мы не можем. — Джинни отмахнулась от предложения. — Гарри отвел его поужинать, а потом они собираются в планетарий. Альбус любил звезды. — Я бы не возражала. — Мысли о боли и одиночестве другого маленького мальчика всплывали в ее памяти, затем отступали, прежде чем вернуться с новой силой, подобно приливу. Вместе с этим Гермиона почувствовала, как в ее груди зарождаются первые признаки эмоционального отката от вчерашнего дня. Она почувствовала напряжение в глазах, такое же, как и в груди, и яростно заморгала, чтобы сдержать слезы. Ноготь большого пальца впился в ладонь — сильно. — Было бы здорово его увидеть. Джинни наклонилась и накрыла ладонью сцепленные пальцы Гермионы, пытаясь поймать ее взгляд. Гермиона посмотрела мимо своей подруги на дверь, откуда появился рыжеволосый мальчик — Привет, Джеймс! — поприветствовала она его лучезарной улыбкой, которая быстро погасла. В свои семь лет Джеймс не любил обниматься, и никогда в принципе не любил. Он был больше склонен убегать или жаловаться, но, должно быть, в выражении лица Гермионы было что-то такое, что заставило его приблизиться с нерешительностью, которой она никогда раньше у него не замечала. Что-то, что заставило его остановиться рядом с ней… И обхватить ее руками. Объятие длилось недолго, всего несколько секунд, но это помогло. Джеймс подскочил к Джинни с широкой улыбкой. Слишком широкой. Как у чеширского кота. — Маааааам... Джинни пристально посмотрела на него: — Ты закончил свои задания? — Да! — Иди, обувайся, и я отведу тебя в Но..., — он с радостным воплем выбежал обратно, и через несколько секунд они оба услышали его топот наверх. Джинни тихо хихикнула, и Гермиона, не удержавшись, присоединилась к ней. — Джордж устраивает фейерверк в Норе. Анджелина в городе. Тебе стоит прийти. Отвлекись от того, что тебя беспокоит. — Все равно завтра все вернется. — Ты так и не рассказала, что произошло. — Не что. — Гермиона глубоко вздохнула. — Кто. Джинни приподняла бровь: — Малфой? — Да, но не тот, о ком ты, наверное, подумала. Самый младший... — Гермиона не находила слов. — Джинни. — Ох.— Все, что ее подруга знала о ситуации с Малфоями, казалось, улеглось у нее в голове. — Ох… сколько времени прошло? Шесть месяцев? — Джинни поморщилась, слишком много зная о потерях.— Не так уж много. Ни для кого из них, даже для Малфоя. Гермиона нахмурилась: — Насколько я поняла, это не был брак по любви. Просто долг. — Это не меняет того факта, что он кого-то потерял. Слова прилипли к ней, как вторая кожа, — пленка, которую не очистишь никаким средством. Они въелись в нее и вызывали зуд. Одно дело — думать о Драко Малфое как об отце и сыне, но совсем другое — напоминать себе, что на самом деле он вдовец. Он потерял члена семьи. Его поведение, конечно, никогда не служило сигналом, он никогда не вел себя как человек, пребывающий в трауре. Но это было нечестно с ее стороны. Как можно указывать другому, как горевать? Не говоря уже о ком-то вроде Драко Малфоя, чья гордость и постоянная оборона границ не позволяли ему просить о помощи даже в самой простой форме. Даже когда он в ней нуждался. Особенно в таких случаях. Снова отказавшись от приглашения Джинни, Гермиона отправилась в свой второй пункт назначения: к Дину и Дафне. Когда она появилась на пороге их дома после наступления темноты, Дин бросил взгляд на ее лицо, затем на то, что она держала в руках, и отступил в сторону. — Даф! Гермиона здесь! Похоже, она принесла пирог! Дафна материализовалась на верхней площадке лестницы. — О! Какой? — Они встретились взглядами, и на их лицах появилось понимающее выражение. — Дин, ты не мог бы... — Рон пригласил меня в Нору на фейерверк, помнишь? Но ты сказал, что хочешь, чтобы я... — Поработал в детской, да-да, но теперь ты можешь идти. — Дафна уже начала спускаться по лестнице, держась одной рукой за перила, а другой поглаживая свой постоянно растущий живот. Она была на восьмом месяце и начала ходить вразвалочку, именно так подойдя к мужу, она крепко поцеловав его, прежде чем выпроводить. Дин ушел прежде, чем она успела передумать, но не забыв оглянуться и посмотреть на нее с нежностью: — Хочешь, я принесу что-нибудь домой? — У нас закончились чипсы. Ты их все съел. Они оба знали, что это ложь, но Дин улыбнулся. — Конечно, конечно. Прости, любимая. — Сырные, пожалуйста. Он усмехнулся, кивнул и оставил их одних в холле. — Пахнет свежей выпечкой. — Дафна взяла пирог, приподняв бровь. — Так и есть. — Гермиона сразу ответила на вопрос, который Дафна еще не успела высказать: — Черничный. — Один из моих любимых. Дафна провела их в гостиную. Гермиона сняла туфли и уселась на меньший из двух диванов, ожидая, пока Дафна возьмет две вилки. Они ели в дружеской тишине. Дафна использовала свой животик, чтобы поставить на него пирог. Они уже наполовину доели, когда она поднесла вилку к губам и передала пирог Гермионе. Не то чтобы она закончила, но ей явно было что сказать. — Как бы я ни любила твой пирог, я знаю, что ты испекла его не для того, чтобы просто прийти сюда и поделиться им со мной. Ты вообще не любишь печь, если только у кого-то не день рождения или ты не взволнована. — Дафна потянулась и подцепила еще кусочек. — Твой вид намекает на второе. Что случилось? Когда Гермиона ничего не ответила, Дафна вздохнула: — Очевидно, что-то случилось, так что не лги. — Просто длинный день. — Как он? Было очевидно, какой «он» имеется в виду. Джинни задавала ей тот же вопрос, но почему-то сейчас откровенность давалась ей легче. Потому что Дафна знала. Потому что она пережила боль Скорпиуса на себе. Отец и сын были не единственными, кто потерял близкого человека. — Я... — Гермиона тяжело вздохнула. — Я потратила часы, чтобы приготовить и испечь этот пирог с нуля, удивляясь, как такой маленький человек может чувствовать так много. Это… Ошеломляет. Разбивает сердце. Парализует. Еще долго после его ухода Гермиона изо всех сил старалась не выходить за те рамки, которые установила сама, когда начала работать целительницей Нарциссы. Изо всех сил старалась держаться за веру, идею, гребаное заблуждение, что она может оставаться в стороне от бури, бушующей в семье Малфоев. Она не очень хорошо справилась с этой задачей. Гермиона стояла у библиотеки и слушала, как Скорпиус с трудом справляется с уроками музыки, морщась, когда няня мягко поправляла его снова и снова, пока не пришло время переключиться на другой предмет: мертвые языки. И судя по тому, как мистер Грейвс постоянно призывал его сосредоточиться, он так же продирался сквозь эти занятия. Гермиона только тогда смогла отвлечься. Но дискомфорт никуда не делся, нашептывая правду, которую она предпочитала игнорировать, потому что это действительно было не в ее компетенции. Как любил напоминать Малфой, у нее была одна пациентка, и это была Нарцисса. Но так ли это? Случайный вопрос заставил Гермиону удалиться — не только из комнаты, но и из дома. До конца дня она позволила Зиппи заниматься едой Нарциссы, а сама отправилась домой, прополола сорняки, гонялась за цыплятами, переставляла посуду в шкафах и агрессивно испекла три пирога. Третий должен был стать подарком для няни Скорпиуса. — Я заходила к нему сегодня, видимо, сразу после того, как ты ушла. — Дафна, похоже, была не в восторге от этого визита. — Я не задержалась надолго. У него был не самый лучший день. Конечно, нет. Гермиона прикусила губу, прежде чем спросить: — Он смотрел на тебя? — Нет. Они продолжили есть пирог с удвоенной силой, но Гермиона больше не чувствовала ни сладости фруктов, ни сочности коржа. На вкус это было похоже на ничто, на пыль. Они одновременно перестали есть. Гермиона поставила пирог на стол, а Дафна смотрела мимо нее на глухую стену над головой. Она схватила Гермиону за руку и не отпускала, не задавая лишних вопросов. — Я расстроена, — тихо призналась Гермиона. — И не уверена, что смогу оставаться объективной. — С Нарциссой? — Нет. Пока Дафна смотрела на нее, Гермиона сделала глубокий вдох, и выдохнула, продолжая до тех пор, пока воздуха совсем не осталось. — Со Скорпиусом. Знаешь ли, я не всегда беспристрастна. У меня действительно есть сердце. Я не слепа и не глуха к ребенку, который взывает о помощи. Я правда старалась держаться на расстоянии. Я наблюдала за этим целый месяц, но не знаю, как долго смогу игнорировать то, что происходит у меня на глазах. Как они этого не видят? — Драко слишком занят, чтобы видеть. Слишком отвлечен, пытаясь искупить свои грехи и все исправить, чтобы защитить свою семью. Слишком подавлен всем, что произошло, и тем, что надвигается на него невероятно быстро. Это было не только оправданием, но и реальностью. Гермиона не знала, сочувствовать или критиковать. Поэтому она не сделала ни того, ни другого. — А Нарцисса не хочет видеть. — Дафна покачала головой. — Она намеренно игнорирует тот факт, что превращает его в Драко. К счастью, не в того, кем он был в детстве, а в того, кем он стал сейчас. — Апатичным? Пессимистичным? Раздраженным? Отстраненным? — Список можно было продолжать и продолжать. — Да-да, все это. Но, еще и… одиноким. — Как Малфой может быть одиноким? У него есть вы все, в той мере, в которой он нуждается. У него есть Скорпиус, который неделями носит с собой записки, которые он совершенно не может прочитать, но делает это потому, что отчаянно хочет узнать своего отца. — Гермиона была в еще большем замешательстве, чем когда-либо. — Как я понимаю, это его выбор: дистанция, которую он держит, и одиночество, которое, по твоим словам, он чувствует. Он одинок только потому, что сам так решил. — Не то чтобы я его оправдываю. Просто одиночество — это все, что он знает.

В одиночестве ты сам пожираешь себя; в толпе тебя пожирают многие.

Фридрих Ницше