Measure of a man|Мера человека

Падение. Одновременно оглушительное и безмолвное. Хаотичное и умиротворенное. Болезненное и красивое. Время ускользало сквозь пальцы Гермионы, как дым. Бессмысленность. Бесформенность. С каждым неудачным движением пальцев она все больше теряла связь с реальностью Затерянная в центре бесконечного водоворота, где тьма и свет боролись за господство. Они тянули ее из одной крайности в другую, словно космический маятник. Гермиона сделала вдох, но чувствовала, как легкие раздирают леденящий холод и болезненное жжение. Приземление всегда было самой тяжелой частью падения. *** Ее мир сузился до ревущего моря боли. Отчаявшаяся, потерявшая надежду. Она уплывала. Тонула. — И-иди. — С ее губ сорвался прерывистый шепот. Пульс бешено колотился, она потянулась вслепую, отчаянно. — Ему страшно. Голоса. Приказы. Обрывки фраз. Вокруг нее раздались шаги. Ее будто пронзали и придавливали одновременно. Воздух был тяжелым. Но вокруг нее была энергия — неуловимая, без имени. Чей-то голос у самого уха: — Я этим займусь. — Драко, держи ее крепче. *** Гермиона горела на свету. Приветствуя жар, она приземлилась на поле, простирающееся дальше, чем могли видеть ее глаза. Кровь расцвела морем роз, полевых цветов и садом, полным фруктов. Вой растворился в шепоте ее имени. Рыдания превратились в искаженную колыбельную. Боль сменилась пьянящим наслаждением, а пыль, словно благодатный дождь, падала с неба. Слезы стали рекой, текущей сквозь нее, создавая новые русла и меняя течение прямо на ее глазах. Это омыло ее дочиста. Исцелило. Сделало ее цельной — свободной. Гермиона позволила себе раствориться в багряных и золотых лучах, танцующих вокруг нее. Смеясь, она потянулась к цветам, которые пели в унисон. Коснулась шелковых лепестков, пока сияние нежно обвивало ее, поднимая в воздух на облаке радуги. Ее платье переливалось, меняя оттенки в ослепительном танце. Радость. Головокружительная. Экстатическая. Настоящая. Но одинокая. Вспышки предметов сливались в насыщенный гул оттенков и форм, которые двигались синхронно с ее пульсом. Она чувствовала каждый удар своего сердца так, словно оно пронзало ее от макушки до самых пят. Магия струилась по венам. Раскинув руки, она чувствовала, как вода стекает с кончиков пальцев, оживляя цветы у нее под ногами. Гермиона чувствовала себя невесомой. Словно сама стала магией в чистом виде. — У тебя галлюцинации. В отличие от Икара, под влиянием голоса она остановилась прежде, чем подлетела слишком близко к солнцу. Из земли выросла лилия, и ее лепестки раскрылись, обнажая флакон. — Выпей. Гермиона подчинилась, оглядываясь в поисках источника голоса. Краски пульсировали все ярче и ярче, словно маяк, что звал к себе. И вскоре она уже парила, а легкий ветерок, пробегавший между ее пальцами и развевавший волосы, превращал облако в искрящуюся радугу. Ей захотелось дотронуться до этой радуги, и она протянула руку, но та выскользнула у нее из пальцев, как туман. Как сон. Или кошмар. *** Гермиона открыла глаза. Она втянула в себя столько воздуха, сколько позволяли легкие, и закашлялась, пока слова, произнесенные шепотом, не прочистили ее забитые дыхательные пути. Свет бил в глаза — резкий, холодный. Больница. Голубые глаза. Рыжие волосы. Веснушки. Покрасневшая от волнения кожа. Рон. Он не смог скрыть ни шока, ни тревоги, ни облегчения: — Как, черт возьми, ты умудрилась проснуться? Гермиона повернула голову, и ее вырвало. Судороги. Удушье. Дрожь. Остановиться было невозможно. — Сьюзан! *** Поле по-прежнему светилось. Цветы покачивались в такт биению ее сердца, а радуга обвивалась вокруг нее, словно обнимая. Тепло. Умиротворенно. Лилии поили ее сладкой росой из крохотных флаконов. Земля щедро рождала плоды. Дождь мягко шел с неба, но Гермиона оставалась сухой, собирая розы, что кололи пальцы, а потом распускались вновь. Но что-то было не так. Каждый раз, когда она пыталась сосредоточиться — или просто задумывалась, где она находится, — мир становился еще ярче. Он изо всех сил старался отвлечь ее от далекого раската грома. Беда. — Дыши. Пульс Гермионы участился от внезапного всплеска страха, который проскользнул рядом с эйфорией и растворился в пространстве между. Свет внезапно стал обжигающим, а страх обострил чувства — достаточно, чтобы она смогла различить несостыковки. Парение. Краски. Лепестки. Все было неправильно. Она закричала в неестественно пеструю пустоту. *** — Я ничего не брала! Пожалуйста! Я ничего не брала! — Ты не там, — голос Молли был едва слышен у самого уха. — Она больше не может причинить тебе вред. Это не по-настоящему. Но боль была настоящей. Уши заложило от криков и мольбы. Голос звучал, как ее собственный — только осипший, сломанный, слабый от боли. Она захлебывалась в петле бесконечного Непростительного на полу гостиной. Все размывалось, пока не остался только белый шум. Каждая мышца натянулась, как струна. Стиснув зубы, Гермиона содрогнулась в такт истеричному смеху. *** Гермиона дремала, греясь на солнышке. — Выпей. Она сделала это, и все стало на свои места. И в то же время — не так. Паника. Она осела, как туман в уголках ее глаз. Его раньше здесь не было. Или все-таки был? Цвета стали ярче, но Гермиона сосредоточилась на тумане, игнорируя все приятное. Это было нереально. Это было ее подсознание. Сон. *** — Доза введена. Гермиона резко вздохнула и скованная от нехватки воздуха грудь на мгновение расслабилась, позволяя сделать один отчаянный, судорожный вздох. Затем еще один. Воздух был лавой в ее легких. — Она горит, несмотря на охлаждающие чары... — Дыши медленнее. — Андромеды не было видно, но голос звучал близко. — Сосредоточься. Гермиона прислушалась к ее голосу, и мир стал четче, и она увидела Драко, склонившегося над ней. Его бледное, осунувшееся лицо. Серые глаза, прикованные к ней. Обычно он был теплым, но сейчас его руки казались холодными, как облегчение. — Ее ЧСС… Драко выглядел так, словно он прополз через весь ад. — Я все еще здесь. *** Пальцы Гермионы скользнули по верхушкам полевых цветов, когда что-то изменилось. Боль. Она вторглась в поле и атаковала ее со всех сторон. Просачивалась в поры. Проникала в каждую косточку, мышцу и нерв. Боль была ужасающим напоминанием о петле, в которой она застряла. Это был всего лишь сон. Галлюцинация. Правда жгла. Гермиона корчилась от запаха собственной плоти, витавшего в воздухе, пока не сгустилась темнота. Из лилии вырос флакон с росой, когда голос обрел призрачную телесную форму. — Выпей. Это слово пробудило в ней память. Каждую просьбу. Каждый флакон. Она всегда соглашалась. Всегда доверяла голосу и пила. Это было всего лишь порождение ее подсознания. Оно не могло ей навредить. Тень парила рядом с ней; ее присутствие гасило пламя и исцеляло ее обожженную кожу, но это мало помогало унять боль. Когда она пила, она наслаждалась облегчением, но ее грудь тяжело вздымалась, когда она боролась с остаточной болью. — Больно. Жжет. Гермиона потянулась за туманом, но смогла ухватить только пепел. — Я знаю. — Я так устала. — Жидкость охладила огонь внутри. — Я хочу домой. — Почти все. Все скоро закончится. Туман начал рассеиваться, и грудь Гермионы сдавило, а по щекам потекли слезы. — Останься со мной. Пожалуйста. — Она рыдала так сильно, что, казалось, вот-вот разобьется вдребезги. — Я устала быть одна. — Ты не одна. Яркость мира тускнела. Призрак исчез, и из глубин поднялось что-то темное и огромное. Оно объяло ее и потянуло в тьму. *** — Ты здесь. Она не удивилась, увидев Драко в своих снах, но он исчез, как пламя свечи, накрытое стеклом. — Это не сон. *** Тьма. Холодная пустота была спокойной, как ручей, и прохладной, как ветерок. Умиротворяющая и совершенная тишина, — настолько абсолютная и непреходящая, что проникала в ее душу. Гермиона парила над потоком, и взлеты с падениями сливались воедино — она подумала, не так ли ощущается полет? Или падение. И когда ей уже казалось, что тьма останется навсегда, сквозь пелену вдруг прорезались лучи солнца. Они коснулись ее во мраке — и вытащили наружу. Раздался внезапный грохот, небо стало чистым, и все видения исчезли. Она снова оказалась в самом начале. А время шло своим чередом. Свет. Сознание медленно пробиралось сквозь спутанную реальность. Голова кружилась. Воспоминания нахлынули такой волной, что дыхание замерло в легких. Зрение прояснилось. Гермиона услышала собственный стон и различила черты. Лицо. — Ох, блядь. Пэнси. *** Гермиона вновь оказалась на том самом поле. Тьма и свет сменяли друг друга, но теперь она лежала под солнцем — его тепло ласкало лицо, тело, руки. Тень возвращалась в ее одинокий мир всего на несколько мгновений, а затем исчезала вновь. И каждый раз боль от этой утраты рвала на части ткань реальности, которой вовсе не существовало. Тьма. *** Следующее лицо, которое она увидела, было озарено лентами солнечного света, пробивавшегося сквозь оконное стекло. Луна. — Где я?.. — прохрипела Гермиона. — Ш-ш-ш, — прохладная ткань коснулась ее головы. — Сны летят на крыльях времени. Она ничего не поняла, но вопросы растворились, убаюканные голосом. — Спи дальше. Гермиона беспомощно подчинилась. *** Реальность ударила Гермиону всплеском адреналина, который должен был бы привести ее в вертикальное положение, но она не чувствовала ни рук, ни ног, — и уж точно не могла ими пошевелить. Оставалось только дышать и моргать. Стараясь подавить поднимающуюся панику, Гермиона сосредоточилась на самом простом — попытке пошевелить пальцами ног. И когда ей это удалось, облегчение было почти физическим. — Кингсли, — голос Пэнси она бы узнала где угодно. — Тео. Просыпайтесь! Морщась от громкости звука, Гермиона безуспешно пыталась отвернуться, как будто та была слишком ярким солнцем, но не смогла сделать даже этого. — Ей еще рано приходить в себя. Что? Внезапно слева от нее раздался шум, и в поле ее зрения появился Тео с растрепанными волосами и уставшим взглядом. А затем Кингсли, который, как всегда, выглядел собранным, немного изможденным, но в то же время полным надежды. Сначала никто из них не произнес ни слова. Они обменялись взглядами, затем повернулись к Пэнси, как будто у нее были ответы на все вопросы. Гермиона была совершенно сбита с толку. Еще больше она смутилась, когда Тео провел рукой по волосам и выругался. — Мы можем это скрыть? — Кингсли выглядел абсолютно серьезным. — Она не готова. — Сейчас середина ночи. Мы не можем вывезти ее тайком, — Пэнси прикусила ноготь. — План был отвезти ее к… — В ее состоянии это невозможно, — покачал головой Тео. — Нужно минимум двенадцать часов, чтобы избыток зелья вышел из организма. Тогда перемещение будет безопасным. Гермиона снова попыталась пошевелить пальцами ног, чтобы привлечь чье-нибудь внимание— никто не заметил. — Атрофия… — Выйди из режима Целителя. — Гермиона ни разу не слышала, чтобы Пэнси говорила с Тео настолько резким тоном. — Она не может оставаться здесь, пока никто не понял, что она очнулась. Пресса устроила чертов цирк на нижнем этаже. Андромеда с Перси каждые полчаса ловят чиновников и репортеров, которые пытаются прорваться в палату. И да, не забудем о нашей главной проблеме — этом ублюдке. — Если отбросить красочность выражений, мисс Паркинсон права. — Кингсли произнес ее фамилию с такой фамильярностью, что Гермионе стало любопытно. Это странно — Гермиона точно знала, что они никогда не встречались. — Завтра днем у тебя с Сьюзан пресс-конференция, где вы должны будете обновить сведения о ее состоянии. Этого хватит? — Тибериус заглянет с инспекцией до этого. Гермиона быстро заморгала, но никто этого не заметил. — Она может притвориться. Что? — Я прослежу, чтобы Перси был здесь, с вами и Драко, во время инспекции. Все должно быть быстро. Следи за Драко, с его темпераментом... Гермиона никогда еще не была так сбита с толку, и не только из-за их слов, которые вскоре переросли в бурную словесную перепалку, но и потому, что не могла сосредоточиться ни на одном из них, чтобы понять суть. Она огляделась по сторонам. Краем глаза она заметила несколько ваз с пышными цветочными композициями. Красиво. Но взгляд зацепился за нечто меньшее. Незаметное для других, но значимое для нее. Маленький кактус. Мята. Хорошо, что она не могла говорить. Ее сердце забилось где-то в горле. *** Внезапное ощущение вновь вернуло ее к жизни — разлившись по венам, оно пробудило тело. Гермиона все еще пыталась пошевелиться, но ей удалось разжать и сжать кисть одной руки, пошевелить пальцами другой и согнуть пальцы обеих ног. Она хотела повернуться туда, где должен был стоять кактус, но ее ослепил направленный в лицо свет. — С возвращением. — Тео посветил в другой глаз. — Как ты себя чувствуешь? — Я... не знаю... — выдавила Гермиона хриплым голосом. Он потянулся куда-то в сторону и вернулся со стаканом с трубочкой. Гермиона жадно сделала глоток — вода показалась божественной — но Тео не позволил ей пить слишком быстро. — Что случилось? — Слишком многое. Я бы предпочел не перегружать тебя, — он оглянулся через плечо. — Приведи... — Уже ушла. — Шаги Пэнси эхом отдавались по полу, прежде чем дверь открылась и закрылась, пока Тео запускал диагностические заклинания, а Кингсли приподнимал изголовье кровати. Тео, казалось, остался доволен результатами сканирования, но Гермиона не могла перестать вглядываться в палату. На каждой поверхности — цветы и растения. Но взгляд снова вернулся к кактусу. — Похоже, яд вышел из организма. — Скажи мне... — Гермиона закашлялась, грудь пронзила фантомная боль. — Только правду. — Хорошо. Когда Тео отошел, Кингсли занял его место; от него исходило спокойствие, которое передалось и ей. — Сколько времени прошло? Тео выглядел крайне неловко: — Неделя. Гермиона попыталась осознать ошеломляющую новость. Семь дней. Последнее, что она помнила — пятнадцатое, значит, сейчас двадцать второе. Но какое именно время суток — непонятно. Было темно. Не то чтобы это имело значение. И снова время прошло, ускользнув от нее, не оставив воспоминаний. Уставившись в потолок, она сделала несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться. Или хотя бы попытаться. Кингсли взял ее за руку, но ничего не сказал, когда она отвела взгляд, чтобы проглотить растущий ком в горле. Она пропустила свой день рождения. Как бы незначительно это ни было, она не могла думать ни о чем другом, пока эта мысль не утомила ее настолько, что стало понятно: пора отпустить. С этим ничего нельзя было поделать. Прошлое не изменить. Были более неотложные дела и вопросы, на которые требовались ответы. — Мои травмы? — Без прикрас? — Пожалуйста. Тео все еще держал пергамент в руке, но не смотрел на него. В этом не было необходимости. Множественные переломы ребер и запястья, расщепление, повреждение легких, сотрясение мозга с раной на голове и рваная рана живота. Некоторые травмы она помнила, другие — нет. — Расщепление и яд вызывали наибольшую тревогу. Яд слишком долго оставался в твоем организме, и из-за этого у нас возникли трудности с лечением, но Драко пришла в голову идея смешать противоядие с восстанавливающим зельем, чтобы ускорить его выведение — и это сработало. — Тео дал ей время переварить его слова. — Твой организм испытывает сильный стресс, и ты сейчас принимаешь непомерное количество зелий. Нам пришлось проявить изобретательность, чтобы подобрать подходящее сочетание. — Я почти ничего не чувствую. Все какое-то тяжелое… мутное. Об этом трудно думать. Мне кажется, что я могла бы проспать годы, хотя знаю, что только что проснулась. Немного болит, но... — Удивительно, что ты вообще хоть что-то чувствуешь. Мы начали постепенно снижать дозу сильнодействующих обезболивающих. Все будет под контролем, постараемся обеспечить тебе максимум комфорта. Впервые Гермиона обратила внимание на состояние своей руки, когда Тео потянулся через нее. Обмотанная плотными бинтами, она едва чувствовала свои пальцы. — Насколько все плохо? — Обширная травма запястья. Остальная часть руки была частично раздроблена, поэтому бандаж нужен для защиты новой кожи. — Тео коснулся кончиков каждого пальца. — Мы сделали все, что могли, восстановили связки, кожу и кости, но нужно будет пройти лечение, и потребуется время на восстановление. — Я полностью восстановлюсь? Зелья. Готовка. Работа. И еще десятки дел, для которых ей нужны были руки. Это был настоящий кошмар. — Сейчас я не могу сказать точно — это не моя специализация. Сьюзан считает, что высока вероятность остаточного тремора и что терапию нужно начинать как можно скорее. Пока с этим ничего не делали — мы ждали, чтобы понять, в каком ты будешь состоянии после пробуждения. У тебя было два приступа, и... — Ладно. — Эта новость ударила, как резкий порыв ветра. Гермиона вздрогнула, потрясенная, пытаясь осмыслить услышанное. Но было и еще что-то — и ее любопытство не позволило Тео замолкнуть. — Продолжай. — Приступы были вызваны ядом, не стрессом. От этого легче не стало. — Ты упоминал расщепление. Я просто… где? — Правый бок. В процессе ты потеряла кожу, мышцы, волосы, несколько пальцев и половину ноги. Мы все заново срастили и отрастили, но… процесс был непростым, учитывая характер травмы. — Он откинул одеяло, и она увидела свою ногу… и уродливую полосу вздувшейся, синюшной кожи от колена до стопы. Прямая линия. Половина ноги — в самом буквальном смысле. Гермиона не могла поверить своим глазам. Неудивительно, что Кингсли это закрыл. — Что еще? — она сглотнула с трудом. На лице Тео отразилось беспокойство. — Дай знать, если… — Просто скажи. Между Тео и Кингсли пробежал немой диалог, и только после короткого кивка последнего Тео продолжил: — Мы восстановили кожу и мышцы, использовали исцеляющие чары и столько бадьяна, сколько смогли, чтобы закрыть раны. Но, скорее всего, на твоей руке и правом боку останутся шрамы. Роджеру пришлось сшивать части твоего тела, чтобы ты не развалилась, пока противоядие не начало действовать и мы не смогли заняться полноценным лечением. Яд… — Из коробок? — Да, — кивнул Кингсли, когда Тео жестом передал ему слово. — Яд был упакован в коробки, таймер на которых, был установлен таким образом, чтобы они сработали в самый неподходящий момент — пока авроры разбирались с другой ситуацией в городе. — Но одна из них не сработала, верно? Я помню… — Последняя. — Ты права. Гарри не потребовалось много времени, чтобы понять, как им удалось миновать охрану, и он задержал сообщницу, которая сразу же призналась. Сейчас она дает показания. — Кто? — Медиведьма, которую, к слову, ранило при первом взрыве. Она сказала, что ты ее реанимировала, подлечила и велела спрятаться. Твоя доброта ее потрясла. Это и заставило ее заговорить… Мысли Гермионы метались. — Падма… — Выписана три дня назад. — Я хочу ее увидеть. — Нам нужно это обсудить, но сейчас глубокая ночь, и мы должны… — Остальное утонуло в нарастающем гуле воспоминаний. Слова. Боль. Лечение Падмы. Падающие листья. Вой. Грохот. Комната с лицами. Так много крови. Чья-то рука легла ей на плечо, другая — сжала ее ладонь. Кингсли. — У тебя подскочил пульс, — Тео пытался говорить спокойно, но тревога все равно звучала в голосе. — Нам необязательно говорить об этом сейчас. — Но должны, — нахмурился Кингсли. — С момента взрыва произошло слишком многое. Она должна хотя бы знать основное. — Например? — Общественный резонанс после атаки на Мунго поставил Министерство в положение, когда они должны предпринять решительные действия. Визенгамот публично инспектирует расследование, но благодаря твоим запискам мы знаем, что Пожиратели залегли на дно и рассредоточились. Гермиона подняла глаза к потолку и вздохнула. — У Гарри есть несколько доверенных людей, которые ведут тайное расследование в отношении тех, кто все еще активно работает. Пока мы держим это в тайне, но по всей стране были обнаружены тайные укрытия. За неделю они узнали больше, чем за последние несколько лет, вместе взятых. — Для чего нужны эти инспекции? — Тибериус приходил ежедневно, пытаясь убедить мисс Паркинсон позволить ему извлечь твои воспоминания. Он хочет получить и воспоминания Падмы — поэтому мы выписали ее тихо и отправили подальше, пока она не будет готова дать показания. А вот к твоим он проявляет особый интерес. Он уже трижды пытался заполучить их, пока ты была без сознания. Многие уверены, что ты что-то видела. — Я не помню. — И именно поэтому ему нужны твои воспоминания. Возможно, ты видела, сама того не осознав. Присутствие Кингсли успокаивало, но все равно ощущалось странным. — Поэтому ты здесь? — Меня пригласили как доверенное лицо, чтобы я присматривал за тобой. Знание часто было болезненным обоюдоострым мечом, Гермиона знала это, но теперь это лезвие было готово вонзиться в ее реальность. Непрожитые тяжелые эмоции лежали на поверхности, чтобы при первой же возможности хлынуть наружу, лишь бы наконец их ощутили. — Ты пережила серьезную травму. Наступила тишина, и Гермиона задумалась — станет ли она когда-нибудь прежней? Возможно ли это вообще? Она подавила эту мысль. — Отдыхай. — Рука на ее плече подкрепила мудрость Кингсли. — Он прав, — Тео отложил пергамент на стол. — Это единственный путь к выздоровлению. — Конечно. — Ее печальный смешок показался ей самой слегка истеричным. — Говорит целитель, а не владелец больницы. — Или друг. Гермиона опустила голову и отвела взгляд в сторону, чтобы не обращать внимания на комок в горле, на состояние своего тела и воспоминания о шрамах и ушибах, которые она могла видеть. И о тех, которые она не могла видеть. — Я знаю, что тебе бесполезно что-либо приказывать, но говорю совершенно серьезно: никакой тяжелой нагрузки. Никаких напряжений — ни физических, ни эмоциональных. Твое тело истощено и уязвимо, и тебе нужно восстановить силы. Пока — никакого чтения, письма, умственного труда. И как минимум шесть недель без работы, без сада, без забот, без монотонных дел. Я серьезно. Ничего. У Гермионы не было сил ни спорить, ни сопротивляться. В этот момент в дверь раздался двойной стук — сначала короткий, затем мягкий. Тео поднялся, пока Кингсли отвечал на стук. Гермиона ожидала увидеть Пэнси— и она действительно была там. Но ее фигура терялась рядом с тем, кто стоял рядом. Драко. Проходя мимо, Кингсли сжал плечо Драко в знак поддержки, и двое мужчин обменялись взглядами, прежде чем первый ушел. Тео тоже задержался, пробормотав что-то Драко — Гермиона не разобрала — и вышел, прикрыв за собой дверь. Не то чтобы она заметила. Она не могла отвести от него взгляда. Драко был, как всегда, безупречно одет, но выглядел… измученным. Бледным. На грани. Небритым. Невыспавшимся. Он не сказал ни слова, просто подвинул стул к ее левой стороне и сел. Молчание повисло в воздухе, но оно не было спокойным. Особенно когда Драко взял ее неповрежденную руку. Его ладонь почти полностью закрыла ее. Он склонил голову. Не для того, чтобы поцеловать костяшки ее пальцев, — он просто прижал ее сжатую руку к своей щеке. Находя утешение в этой до боли простой, но глубокой близости. Гермиона знала, что лучше промолчать, да и слов не было. Но она медленно разжала пальцы, позволяя теплу его кожи согреть ее ладонь, не обращая внимания на липкость его кожи и щетину. Когда он подался навстречу ее прикосновению, изматывающая усталость накатила на него, как туман, расползающийся по темному коридору. Это истощение отражалось во всем облике, он с трудом держал глаза открытыми. Она подумала — а вдруг он заснет вот так, держась за нее? И стоит ли позволить ему это? — У меня есть несколько минут. — Его слова были тихими, предназначенными только для нее. — Они хотят, чтобы ты отдохнула. — Ты принес сюда кактус? — Скорпиус настоял, — серые глаза встретились с ее. — Не дал мне уйти без него. — Не приводи его сюда. — Не собираюсь. И не приводил. — Драко устроился поудобнее. — Он у Поттеров, в Норе. Они стараются его отвлечь. Он… на грани. Не разговаривает даже жестами. Первый день был… тяжелым. Когда я вернулся домой один… Я никогда не видел его в таком состоянии. Гермиона закрыла глаза, и первый укол боли пронзил грудь. — Я… разговаривал с ним и был рядом столько, сколько мог, учитывая все обстоятельства. — Что происходит? — Потому что она знала, что он не солжет. Не стал бы делать этого. — Такое ощущение, будто я пытаюсь собрать пазл, в котором не хватает кусков. — Утром. Когда Драко попытался отпустить ее руку и начал вставать, Гермиона сжала его пальцы. — Останься. Он замер. Взглянул на нее. И не ушел. Она осторожно подвинулась, освобождая ему столько места, сколько позволяла узкая больничная койка. Ему пришлось лечь на бок, но близость того стоила. Драко был осторожен в каждом движении, когда обнял ее, а она повернула к нему голову. Их дыхание стало единым, сливаясь с ритмом сердец. Молчание растянулось до бесконечности. Их лбы соприкасались, глаза впитывали друг друга, они моргали медленно, не отрываясь. Он смотрел на нее с таким выражением, которое не мог выразить словами. Чувства и слова благодарности вертелись у нее на кончике языка, готовые выплеснуться, но сдерживаемые тем же грузом, который сковывал ее движения. Единственное, что выдавало его внутреннюю бурю под толщей усталости, — это его рука, обнимающая ее поверх одеяла Его шторм звал ее. — Ты спишь? — прошептала она так тихо, что сама засомневалась, услышал ли он. — Я не могу. Пораженная болезненным подтекстом его ответа и потерявшаяся в потоке неизвестности, возникшей между ними, Гермиона потянулась к нему — насколько позволяли силы. Приложив почти все усилия, она подняла свободную руку к его щеке и несколько раз провела по ней большим пальцем. Остаток сил она потратила на то, чтобы дотронуться губами до его губ и не отрываться от них, как будто в мире не было ничего более важного, чем этот единственный поцелуй. Этот хрупкий момент. Драко держал ее крепко, но нежно. Он не переставал целовать, пока его отяжелевшие веки не закрылись, а тело медленно не расслабилось. Через несколько секунд он уже глубоко дышал. И она — тоже. *** 23 сентября 2011 г. Боль была такой резкой, словно ее окатило потоком ледяной воды. Чудовищной. Но за всей этой болью резкими вспышками возвращалась определенность, тело и чувства Гермионы словно вернулись на свои места. Ее тело словно пропустили через мясорубку, а разум был разбит на части — и то, и другое было притуплено меньшими дозами зелий. Ослабление контроля над ее эмоциями происходило медленно. И это было куда опаснее. Это было не столько похоже на приступ паники, сколько на осознание произошедшего. Всего, через что она прошла. Всего, что пережила. Страх. Боль. Беспомощность. Насилие. Руки Сивого на ней. Крики и удушье. Кровь. Тишина. В голове шла война воспоминаний. Неумолимые, они заставляли ее снова и снова все переживать, оглушая, парализуя, лишая слов и возможности выразить чувства. Она смотрела в никуда, не моргая. Голодная, но не в состоянии есть. Измученная, но не в состоянии заснуть. Секунды тянулись как минуты, минуты — как часы, а часы тянулись как дни. Время было конструкцией, разделенной сменой людей, начиная с того момента, когда она проснулась одна со знакомым пергаментом под боком. На нем был рисунок — что-то похожее на помесь дракона и коровы, явно выполненный Альбусом. Каракули Лили. Деревянные фигурки человечков от Джеймса. Небольшая записка зеленым маркером, которая могла принадлежать только одному мальчику. Его почерк был ненамного лучше, чем у отца. Поправляйся. Она не знала, сердце болело из-за того, что было разбито — или наоборот, потому что исцелялось. Следующие полчаса она держала Гарри за руку, пока Рон молча сидел рядом, задумчивый, но благоразумно безмолвный. Момент разрушился только тогда, когда им пришлось уйти. Их время истекло. Проверка Сьюзан началась с долгих объятий и настойчивого требования устроить девичник, как только Гермиона поправится — с вином, танцами и без тени извинений за свои поступки. Затем она перешла к делу, подробно объясняя, какие зелья принимать и когда. К тому времени, как появилась Дафна, Андромеда уже пыталась заставить ее что-нибудь съесть, но у Гермионы не было сил на это. Они обнимались долго — так долго, что Гермиона прошла через целую бурю эмоций и остановилась на одной — благодарности. Она утонула в этих объятиях. Сначала в объятиях Андромеды, потом Дафны. И теперь Пэнси суетилась вокруг ее наполовину сохранившихся после расщепления волос, но все, что чувствовала Гермиона — это хватка Сивого на ее голове, когда он тащил ее прочь от Падмы и… — Отрежь. Все замерло. — Что? — В голосе Сьюзан звучало недоверие. — Это же только одна прядь короче остальных… — Отрежь столько, сколько нужно. — Но... твои волосы... — Дафна казалась искренне опечаленной. — Меня определяют не мои волосы. Они отрастут. Просто… Просто отрежь. Это заняло некоторое время, но Пэнси больше не задавала вопросов. Казалось, она молча поняла. Было срезано больше, чем ожидалось. Они вымыли и высушили волосы, но оставили распущенными. Гермиона думала, что почувствует что-то особенное, когда все будет позади. Но она чувствовала только одно — легкость. Облегчение. — Когда я смогу вернуться домой? Это было все, что она хотела. Ей нужно было побыть в уединении своего собственного мира. Пойти домой, залечить свои раны и прийти в себя. Все переглянулись. Очевидно, было что-то, чего она не знала. В дверь постучали. Все замерли. Три волшебные палочки взлетели одновременно, так быстро, что это ошеломило Гермиону. Но второй, более мягкий стук заставил всех выдохнуть. — Они рано. — Драко просунул голову в дверь. — Перси ведет его к лифту. Гермионе не понравилось, что всего два слова заставили всю комнату прийти в движение. Все происходило в каком-то размытом вихре, расплываясь перед глазами Гермионы, по-прежнему сидевшей неподвижно. Сьюзан и Дафна метались по комнате, в спешке собирая вещи, тараторя заклинания для упаковки вещей. Убрав любые доказательства того, что она была в сознании — чашки и остатки больничной еды — они обе быстро ушли. Дафна пошла готовить все для ее спокойной выписки, а Сьюзан занялась оформлением бумаг. Драко и Пэнси обменялись несколькими словами в углу, прежде чем он подошел к Гермионе. Увидев ее явно укорортившиеся волосы, он лишь быстро моргнул. — Ты разбираешься в окклюменции? — Иногда понимаю, что ты это делаешь. Просто знаю, — Гермиона нахмурилась от странного вопроса. — Это из-за моих воспоминаний? — Да. Это вернуло ее мысли к разговору Кингсли и Тео. Она ни за что не была готова встретиться лицом к лицу с Тибериусом или с кем-либо еще. — Что мне нужно делать? Как оказалось, все, что от нее требовалось, это притвориться спящей. Проще простого. Закрыв глаза и навострив уши, Гермиона замедлила дыхание и прислушалась. Раздался стук в дверь. Многочисленные шаги свидетельствовали о том, что он был не один. Сначала она услышала приветствие Перси, отметив, как официально он обратился к Пэнси. А затем последовало краткое приветствие Тибериуса. — Мистер Малфой, мисс Паркинсон, — Тибериус сделал паузу, и Гермиона поняла, что он смотрит на нее. — Вижу, мисс Грейнджер еще не проснулась. Жаль. — Все верно, — в голосе Паркинсон улавливалось что-то острое — скорее осколок стекла, чем лезвие. — Насколько я помню, мистер Уизли сообщил Вам об этом при встрече. — Да, однако я хотел засвидетельствовать свое почтение и добавить скромное пожелание к потоку добрых слов, которые уже наполнили эту комнату. Я обеспокоен ее благополучием так же, как и остальная публика. Признаюсь, я слишком тороплюсь с получением дополнительной информации о ее состоянии. — Она всегда была бойцом, — голос Перси прозвучал твердо, с уважением. — Она сделала многое, и сейчас ей нужен покой. Верховный Чародей, если хотите, я могу сопроводить Вас к камину. Последовала долгая пауза. — Да, благодарю. Пэнси положила свою руку поверх руки Гермионы. Затем все изменилось. — На самом деле, я хотел бы кое-что сказать. — Голос Тибериуса зазвучал ближе, как будто он стоял у ее постели. — Мисс Паркинсон, как законного представителя мисс Грейнджер я настоятельно прошу Вас проявить благоразумие и предоставить Министерству ее воспоминания об этом прискорбном происшествии. Гермиона ожидала саркастического ответа, но Пэнси промолчала. — Отдел магического правопорядка совместно с Офисом Авроров проводит расследование, Оперативная группа возглавляет его. — Голос Драко был тверд. — Что конкретно расследуете Вы? — Я лишь оказываю содействие, как могу. Ее воспоминания могли бы прояснить некоторые оставшиеся вопросы. Я, как и все остальные, хочу получить ответы. Как такое могло случиться… — Уверен, у Вас и без этого найдется достаточно дел, Верховный чародей, — Драко сделал шаг к Тибериусу, и Гермиона безошибочно поняла это по его размеренной походке. — Навскидку могу назвать уже два: развеять страхи общественности и повысить уровень безопасности. — Ни то, ни другое не требует Вашего присутствия или воспоминаний Гермионы, — добавила Пэнси. — Очень хорошо. — Тибериус прочистил горло. — Я старался быть вежливым, и, похоже, этот вопрос придется решать официально. — Удивительно, что Вы вообще знаете, как это делается. — Ах, Вы снова за свое, мистер Малфой, — с издевкой отозвался Верховный чародей. — Снова проявляете свой необузданный темперамент, прямо как и в нашем столкновении на прошлой неделе во время... конфликта. Должен признаться, я удивлен видеть Вас здесь, ведь Вы, по сути, не имеете никакого отношения к расследованию. Конфликт? — За исключением того факта, что именно я ее нашел, причина моего присутствия Вас не касается. — Могу я напомнить Вам, что, хотя мы и не находимся в стенах Министерства, и Вы, возможно, отстранены от должности на время внутреннего расследования ваших действий, я по-прежнему Ваш начальник и требую соответствующего уваже… — Моего уважения нельзя требовать. Последний раз Гермиона слышала, чтобы Драко так сурово разговаривал, было в ту ночь, когда они поссорились. Напряжение, сгустившееся вокруг, было почти невыносимым — ей с трудом удавалось сохранять неподвижность и делать вид, что она спит. — Драко, — голос Перси прозвучал тихим напоминанием о благоразумии. Но он не извинился. — Мисс Паркинсон. — Тибериус звучал так любезно, что это звучало как-то сально. — Хотя я понимаю, что вы с мистером Малфоем… — Друзья, да, но мое решение не позволять никому копаться в голове Гермионы, пока она находится без сознания после перенесенных травм, было принято, потому что я являюсь ее законным представителем. Именно меня она выбрала. Пэнси отпустила руку Гермионы, и кровать слегка качнулась, когда она поднялась. — Это не то, чего бы она хотела. Это абсолютно неэтично, как бы Вы ни пытались это преподнести. Так что, пожалуйста, делайте то, что считаете нужным, а я буду делать так, как считаю правильным, до тех пор, пока Гермиона не проснется. — Уверен, мисс Грейнджер захотела бы содействовать расследованию. — И она это сделает, — Перси, как всегда, сохранял спокойствие. — Когда проснется. А теперь позвольте проводить Вас к камину. Гермиона не двигалась, пока не услышала, как открылась и закрылась дверь. Прошло еще несколько секунд, прежде чем она открыла глаза и посмотрела прямо на Пэнси. Та немного раскраснелась, вся ее фигура будто дрожала от раздражения — так же, как сама Гермиона от переполнявших ее вопросов. — Что я видела? — Сама мысль об этом причиняла боль, но она попыталась вспомнить. — У нас все готово к переезду во время заявления Тео для прессы. Я пойду подпишу бумаги и... — Остальное Пэнси пробормотала, отходя от ее кровати и покидая палату. Куда — было непонятно. Гермиона провела дрожащей рукой по волосам, и с каждой секундой в голове у нее стучало все сильнее. — Тебе нужно болеутоляющее? — Пока нет. — Она пыталась дышать, несмотря на растущий дискомфорт. — Я пытаюсь вспомнить... — Прекрати. Драко обошел кровать, а Гермиона следила за его движениями, гадая и подвергая сомнению догадки о его следующем действии. Мимолетная мысль о том, что он уйдет, исчезла, когда он снял пиджак и бросил его на стол, прежде чем взять два флакона и подойти к кровати. — Вот. — Я не… — Пей. У Гермионы перехватило дыхание. — Ты. Она покачала головой, пытаясь разобраться в этом хаосе. Драко ничего не сказал, только откупорил первый флакон, пока она смотрела на него. — У тебя были галлюцинации. Никто не мог заставить тебя выпить противоядие. — Кроме тебя. — К всеобщему удивлению, ты послушалась, — он откашлялся и опустил взгляд. — Прими зелье, Грейнджер. Кажется, ты как-то сказала, что страдать без нужды — это глупо. Как и в «поле снов», Гермиона выпила зелье и вернула пустой флакон. Затем второй. Облегчение наступило мгновенно. — Я так и не поблагодарил тебя за Скорпиуса. — Тебе не за что меня благодарить. Я бы сделала это снова. Абсолютно все. Он был моей первой мыслью. Если уж на то пошло, я... — Внутри у нее все сжалось, как от боли, которую она притупила, приняв зелье. — Ты провел меня сквозь галлюцинации. Не думаю, что «спасибо» — это подходящее слово, но это все, что я могу сказать, чтобы выразить, насколько я тебе благодарна. — Взаимно. Все до сих пор казалось смазанным сном, в котором она чувствовала себя одновременно и «своей», и совершенно посторонней. Но она помнила последние мгновения, когда он стал ее покоем среди бури. Это было настоящим. Цельным. Что-то еще? — Ты нашел меня? Драко кивнул, сжав челюсть. Он по-прежнему выглядел уставшим, несмотря на то, как яростно выступал против Тибериуса. Уже не настолько, как прошлой ночью — по крайней мере, он был гладко выбрит, но все еще бледен. — Да. — Записки были единственным, что я успела схватить… на случай, если все пойдет по худшему сценарию. — Это сработало. — Драко провел рукой по лицу. Он выглядел уставшим, но явно подбирал слова с осторожностью. — Я нашел место, куда Сивый перенес тебя. Было много крови, но тело так и не обнаружили. Он ранен, но… — А как насчет записок, что я оставила у других? — Некоторые все еще были без сознания. Пятеро сбежали и укрылись с другими Пожирателями смерти. Все в разных местах. Поттер работал над делом и готовился к рейдам в мое отсутствие. — В твое отсутствие? — Это довольно длинная история. — Это связано с большим пожаром? — Частично. — Он ущипнул себя за переносицу и снова потер глаза. — Я бы рассказал тебе больше, но конференция у Тео через два часа, а ты и без этого выглядишь потрясенной. — Как и ты. Драко перевел взгляд на нее, но Гермиона смотрела вниз, на забинтованную руку, потом — на бок, где кожа нестерпимо зудела. Все было не так, все причиняло дискомфорт — и это заставляло Гермиону чувствовать себя ранимой и беззащитной. Разум включился на полную мощность, бешено перебирая факты: что случилось, а чего удалось избежать, что было реальностью, а что нет. — Я бы предпочла не оставаться наедине со своими мыслями. — Я и не собираюсь оставлять тебя наедине с ними. Ее не удивили слова, но удивил его тон. Драко не сдвинулся с места, и в этой неподвижности Гермиона почувствовала, что может продолжать. Быть честной. — Я кое-что помню, — тихо сказала она. — Лес и небо. Я помню, как задыхалась и чувствовала боль. Я помню, как думала, что я… Одна. Гермиона сморгнула слезы. Метафорическая плотина начала рушиться. — Забери мои воспоминания сейчас. Драко достал палочку и призвал пустой пузырек. Гермиона закрыла глаза, почувствовав, как чья-то рука легла ей на плечо и нежно притянула к его твердой груди. Она сосредоточилась на ощущении его подбородка у себя на макушке, на кончике палочки у виска, на запахе, который был для нее знаком, и на том новом спокойствии, которое она ощутила рядом с ним. — Готово. Его успокаивающие руки не могли помешать ей почувствовать, как тают последние крупицы спокойствия, когда воспоминания наконец-то овладели ею. В любой другой день Гермиона, возможно, попыталась бы загнать все эти эмоции обратно — возможно, у нее даже получилось бы. У нее это всегда получалось. Но не сегодня. В синяках и порезах. Побитая и сломленная. Опустошенная. Мокрое от слез лицо выдавало, насколько она вымотана… и насколько опустошена . — Я не могу… — …держать это в себе. — Тогда не надо. В страхе есть храбрость. В умении сдаться — сила. Покой — даже если душу Гермионы будто накрывало гигантской волной чувств. Воспоминания уносили ее в открытое море, но она цеплялась за него, как за спасательный круг, заземляя себя в его объятиях и в готовности отпустить Рыдания вырвались у нее, когда она наконец позволила себе искать утешения и защиты в ком-то другом, кроме себя самой. Слезы хлынули тогда, когда она осознанно доверилась — тому, в ком нашла покой. В его объятиях. В его прикосновениях. В биении его сердца и неразборчивых словах, которые Драко шептал ей в висок. Гермиона закрыла глаза, заставила себя открыться и позволила себе мгновение просто чувствовать. И покорилась. *** Драко спал как убитый в кресле с откидной спинкой. Его рука лежала поверх ее, крепко переплетенная с ее пальцами — тяжелая, теплая, надежная. Его поза не выглядела удобной. Скорее уж неуклюжей. Его рука, наверное, затекла так же, как и у нее. Но Гермиона не отпускала. Мята и цветы на столе позади него создавали интересный контраст красок с мужчиной в черном. Но она только смотрела, как поднимается и опускается его грудь, и сосредоточилась на глубоком ровном дыхании — постоянном, как притяжение земли. На самом деле, это было нехарактерно. Как и его вид. Волосы растрепаны и спадают на лоб, на черной рубашке — складки, и … Он был укрыт одеялом, с ног до головы, выглядывала только одна рука. Гермиона вздрогнула, осознав, что они не одни. Она повернулась и увидела Пэнси у изножья кровати, с палочкой в руке и выдохом облегчения на устах. — Хорошо, что он уснул. Он вымотался от всей этой беготни туда-сюда — Она говорила тихим голосом, специально, чтобы не разбудить Драко. Пэнси подошла к противоположной стороне кровати. — Я бы спросила, что с твоей рукой, но воздержусь. Они на мгновение встретились взглядами. — Пока что. Не угроза, а обещание. — Я все еще перевариваю события последней недели. — Значит, снова в терапию, да? И ведь не поспоришь. Пэнси присела на краешек кровати. — До сих пор не могу поверить, что теперь я — твой законный представитель. Вместе с… — Я тебе сто лет назад говорила. — Я не думала, что ты всерьез. — Пэнси надула губы с преувеличенной обидой. — Последняя неделя была сущим адом. Почему ты мне доверилась? — А почему нет? Я позволила тебе подстричь мои волосы. Доверила тебе свой дом. Ты и Джинни знаете меня лучше всех. — А это значило для Гермионы больше, чем она могла бы выразить словами. — Я уверена, что ты примешь правильные решения. — Это другое — это твоя жизнь. Я бы оставила все на Джинни, но у нее на руках был Скорпиус и трое очень расстроенных детей, с которыми ей пришлось справляться. При мысли об этом у Гермионы сжалось сердце. Обе перевели взгляд на Драко. — Дай ему отдохнуть еще пару минут. Все остальные сейчас заняты делами. — Делами? — Гермиона склонила голову. Пэнси хрустнула костяшками пальцев и начала рассказывать, как все сплотились. Перси разобрался с ее юридическими делами и лично следил, чтобы они знали о каждом визите Тибериуса. Невилл ухаживал за ее садом — с помощью Нарциссы. Луна делила свое время между пребыванием рядом с Гермионой и развлечением детей, чтобы дать Джинни передышку. Все вместе заботились о цыплятах. Только что приехавший в город Чарльз Смит взял на себя заботу о Нарциссе и распределил обязанности между Сакс и Китинг. Рон приходил всего один раз, в основном служил связующим звеном между Сьюзан и ее родителями, которых по соображениям безопасности поместили в безопасное место в целях предосторожности. Дафна и Джинни чередовали обязанности по уходу за детьми, пока готовили все необходимое для ее зелий. — Похоже, ты все предусмотрела. — Не без помощи, — Последовала многозначительная пауза и взгляд в сторону. — Как только ты поправишься, ты мне должна как минимум пару крепких коктейлей. Я даже не представляла, сколько всего ты делаешь и сколько на тебе держится. Без тебя мы бы просто не справились. Или без Дра… — Пэнси замолчала, чтобы прочистить горло, но было слишком поздно. Все сводилось к нему. В ее мыслях он всегда был точкой опоры. — Что он сделал? — Драко умеет делегировать полномочия. — Пэнси бросила на него грустный взгляд. — Хотя, знаешь, зачастую, такой опыт нелегко дается Мысли о том, при каких обстоятельствах Драко приобрел этот опыт, ранили ее в самое сердце. — Как ты себя чувствуешь? Уже не так… потрясена? Судя по тону, Пэнси, вероятно, слышала часть ее срыва. Но Гермиона не смогла справиться со стыдом, который, по ее мнению, должна была испытывать. — В данный момент я в оцепенении и не могу прийти в себя. Вы договорились о выписке? — Да, все подготовлено. — Куда? — Насчет этого… Гермиона была слишком слаба, чтобы вернуться домой. Это она уже понимала. Пока она была без сознания, в окрестностях Годриковой Впадины замечали Пожирателей Смерти. Слишком близко, чтобы рисковать. — К Малфоям. Охрана там лучше, чем где бы то ни было, а расположение — центральное. Ты все равно не можешь перемещаться магически — слишком высокий риск повторного расщепления, так что… — Хорошо. — Вот дерьмо. — Глаза Пэнси расширились. — Я рассчитывала на драку. Даже текст набросала. — Нет необходимости. Звучит разумно. — Гермиона взглянула на их переплетенные руки. Кроме того, если она не может быть дома, это, вероятно, лучшее место для чтобы восстановиться. — Я, конечно, вряд ли смогу помогать, но хотя бы часть работы… — Пусть пока этим займется кто-нибудь другой, — сказала Пэнси так мягко, как только могла, хотя это все равно прозвучало несколько резко. — Ты будешь там, чтобы проследить за уходом за Нарциссой. — Но... — Хватит. Гермиона обернулась на резкий, хрипловатый голос Драко. Он смотрел на нее исподлобья, с помятым, усталым выражением лица. — Я с этим разберусь. В его глубоком тембре, в застывшем выражении лица, в том, как он сжал ее руку, не было места для возражений. И это напомнило ей — о доверии, которое она уже проявила к нему и всем остальным. Пусть даже неосознанно. Ей пришлось сделать это снова. *** Тайком вывезти Гермиону из больницы оказалось проще, чем ожидалось. А вот к тому, что в вестибюле Святого Мунго будет аншлаг, она была совершенно не готова. Повсюду были цветы, подарки и люди. Гермиона как-то не подумала, что народ вообще волнует ее состояние. Или что она до сих пор для кого-то героиня войны. Те записки точно не предусматривали народную истерию. Все взгляды были прикованы к Тео, который теперь был одет совершенно иначе по сравнению с тем моментом, когда она впервые открыла глаза. Сьюзан как раз закончила информировать прессу о состоянии Гермионы, когда Тео дал слово журналистам. Все заговорили одновременно. Пока на зевак накладывались отвлекающие чары, на каталку — левитационные, а на нее саму — чары маскировки, Гермиону вывезли к машине, за рулем которой оказалась Дафна, которая едва ли умела водить. И это было заметно. — Как ты вообще прошла экзамен у магглов? — бросила Пэнси, как только они остановились у дома Малфоев. — За рулем ты просто зверь. — Я не понимаю... — Ленивец,Дафна! Хотя тебя даже ленивец обгонит! Пока те препирались, Гермиона смотрела на дом. Каким бы роскошным он ни был внутри, снаружи он выглядел настолько скромно, насколько это возможно в богатом районе. Он ничем не выделялся среди стоявших рядом домов, чем, скорее всего, и понравился Драко при покупке. Коричневый кирпичный фасад, кованый забор. Коробка с крышей — убежище. Но так и не ставшее Домом. — Как твои ноги? Как думаешь, сможешь… Дафна так и не закончила вопрос, потому что Драко материализовался прямо за воротами, которые автоматически открылись, позволив ему беспрепятственно выйти. — Драко, отнесешь ее внутрь? — спросила Дафна. — Не думаю, что это будет подозрительно, если мы наложим заклинание невесомости. У нее сейчас ноги как у детеныша жирафа. Гермиона метнула на нее уничтожающий взгляд — и на Пэнси, которая расхохоталась, запрокинув голову. Она открыла рот, чтобы возразить, что, между прочим, в состоянии дойти сама, но Драко лишь кивнул — и поднял ее на руки, как невесту. Гермиона, не задумываясь, обвила его шею, а через плечо заметила, как Пэнси с Дафной переглянулись и последовали за ними в дом. — Где Скорпиус? — Внутри. — Дверь сама распахнулась перед ним, даже прежде чем они подошли. — Он знает, что ты приедешь. — Можно мы увидимся в твоем кабинете? Думаю, ему будет спокойнее там меня увидеть. Драко усадил ее в кабинете на диван. Поддавшись внезапному порыву, Гермиона попросила его наложить чары скорытия на синяки — не хотелось пугать Скорпиуса. Когда Драко вышел, за ним пошли Дафна с Пэнси. А Гермиона осталась одна — в тишине, которая почему-то тревожила. Оглядевшись, она заметила портрет семьи. Все выглядело так же, но при этом было совсем другим. Когда Драко вернулся, он был не один. Скорпиус шел рядом с ним, и его рука сжимала три пальца отца. Облегчение, накрывшее Гермиону при виде мальчика, вызвало слезы — и у нее, и у него. Он явно был обеспокоен. И не мог сдвинуться с места от охватившего его волнения. Как могла, Гермиона показала ему жестами, что с ней все в порядке. Но он не ответил. Слезы продолжали течь по его щекам. Похоже, он был в шоке. Драко положил руки на плечи сына, а Гермиона протянула свои маленькому мальчику. Ее тело ныло, боль нарастала, но все ее внимание было сосредоточено на нем. — Все хорошо. Я здесь. Ее голос, казалось, придал ему сил, и он неуверенно шагнул в ее сторону и сжал ее руки. — Я знаю, ты испугался, но ты молодец. Ты был таким храбрым. Гермиона проигнорировала свою боль и обняла его так, как хотела. Так, как ему было нужно. Она позволила ему забраться к ней на колени, когда он начал рыдать сильнее, и держала его, позволив ему уткнуться лицом ей в шею и шепча слова утешения. Все, что угодно, лишь бы он знал, что она здесь и она настоящая. И она никуда не уйдет. По крайней мере, пока это зависит от нее. Гермиона не отпускала его, пока он не успокоился. Прижавшись щекой к его макушке,она позволила ему стать своей точкой опоры и посмотрела на Драко. Тот, несмотря на внутренний раздрай, выглядел почти нормально — усталым, но полностью сосредоточенным на сыне. — Я не ожидал, — заметив, как она поморщилась, и шагнул ближе. — Давай, я его заберу. — Мне не так уж и больно. — Она видела, что он ей не поверил. — Мне это нужно так же, как и ему. Драко не стал спорить, и Скорпиус вскоре заснул, вцепившись рукой в ее рубашку. Вес его тела стал частью того покоя, в котором она так отчаянно нуждалась. Каждый мягкий выдох говорил о том, как он вымотался. Вскоре сон овладел и ею. *** 24 сентября 2011 г. Тем утром Гермиона проснулась поздно, в знакомой постели, рядом с ней спал не один, а четверо детей. Улыбнувшись этому милому зрелищу, она убрала рыжую челку с лица Джеймса и предприняла первую попытку самостоятельно встать на ноги. Попытка завершилась, не успев начаться — стоило ей перенести вес, как ногу пронзила резкая боль, отдаваясь в позвоночник. Неожиданный стук в дверь обозначил появление еще одного человека. Нарцисса. В сопровождении Зиппи и Андромеды она принесла три флакона с зельями, которые Гермиона приняла без возражений и вернулась в постель. Домовик ушел, чтобы приготовить ей ванну, как велели сестры. Нарцисса грациозно присела на край кровати. — Они отказались уходить, — Андромеда ласково кивнула на детей, продолжающих спать. Это была хаотичная мешанина маленьких конечностей и прерывистого храпа. Лили опасно нависла ногой над голенью Альбуса, а Скорпиуса можно было различить только по светлым вихрам, торчащим из-под одеяла, и по руке Альбуса, лежавшей поверх его на плеч. Гермиона была уверена, что ему пришлось побороться за это место до прихода братьев и сестры. Ее улыбка стала шире. — Похоже, у Вас есть охрана. Гермиона усмехнулась, но критически осмотрела на Нарциссу. — Как Вы себя чувствуете? Ваши зелья и… — Полагаю, что это в Вашем характере — беспокоиться обо всех. — Это правда, — Андромеда рассмеялась и покачала головой. Сестры обменялись взглядами. — Однако, мисс Грейнджер, я в порядке, —. Нарцисса накрыла ее руку своей. — Больше всего нас, разумеется, волновало Ваше состояние. В интересах Вашего спокойствия мистер Смит придерживался Вашего плана по уходу и был готов помочь с эрготерапевтом. Вместе с мистером Лонгботтомом я ухаживала за Вашим садом. Он — достойная компания. Для Нарциссы это была высокая похвала — гораздо выше, чем Гермиона ожидала. Стоило только представить себе их с Невиллом, ползающих в грядках, обсуждающих удобрения и вырывающих сорняки... Гермиона деликатно кашлянула в кулак, но ничего не сказала. — Пэнси принесла сюда кое-что из Ваших вещей и распаковала их. — Они услышали, как включилась вода. — Кабинет, которым Вы пользовались, — напротив. Мы заполнили его книгами, которые были разбросаны в Вашем домашнем офисе. — Мне пока нельзя читать. — Они будут ждать своего часа. Думаю, Ваше пребывание здесь продлится долго. — Спасибо за гостеприимство. Я надеюсь как можно быстрее восстановить силы, чтобы вернуться к… — Я знаю, что Вы пытаетесь сделать, — Нарцисса нахмурилась. — Я и сама за собой это замечаю. — Я тоже, — кивнула Андромеда. — Вы пережили тяжелую травмирующую ситуацию, мисс Грейнджер. — Не стоит спешить вернуться к «нормальности», — добавила Андромеда. — Дай себе время. Восстанови тело. Отдохни умом. — Позаботьтесь о себе хотя бы раз. Я бы хотела, чтобы ко мне вернулась моя Целительница. Гермиона посмотрела на сестер Блэк. — Я... не привыкла отдыхать. И уж тем более — позволять другим заботиться обо мне. — Вы способны научиться многому. Это будет просто еще один жизненный урок. Примите ванну. Мистер Поттер поехал за Вашими родителями в убежище, и они присоединятся к нам сегодня за чаем, после ужина. А этот разговор мы продолжим завтра — в спа. — Но… — Без возражений. Похоже, люди, в чьих жилах течет кровь Блэков, не способны принимать отговорки. С тяжелым вздохом, почти таким же усталым, как и она сама, Гермиона сдалась. Нарцисса выглядела довольной: чопорно сложила руки перед тем, как встать. Она совсем не была готова к тому, что Нарцисса подаст ей руку — рядом с рукой Андромеды. Обе женщины помогли ей подняться. И потом, шаг за шагом, помогли ей дойти до ванной на нетвердых ногах. С каждым шагом Гермиона была все более шокирована. Стеснительность задвинули на второй план: пока Нарцисса проверяла воду, Андромеда помогла Гермионе снять больничную одежду и развязала повязку на руке. Иллюзия рассеялась, и Гермиона воспользовалась моментом, чтобы посмотреть на себя. Неделя изменила ее — она осунулась и похудела. Трудно было сказать, какие участки ее кожи были новыми,особенно учитывая порезы и черно-синие пятна, покрывавшие большую часть ее тела. Она не была уверена, где заканчивалось одно и начиналось другое. И тут она заметила свою шею: на ней оставались жуткие отпечатки ладоней. Неудивительно, что Скорпиус разрыдался при виде нее. Даже чары не могли скрыть затравленного выражения ее глаз. Гермиона заставила себя отвести взгляд. Мыльные пузыри и горячая вода не помогли ей успокоиться. Оставшись одна, чтобы принять ванну, она дала волю своим мыслям. Анализировать — значит чувствовать себя собой. Разговор с самой собой, перебор воспоминаний — все это успокаивало, позволяло держаться. Она пыталась заполнить пробелы, но не смогла. Затем отчаянно пыталась не паниковать по этому поводу. Вздыхая и чертыхаясь, Гермиона полностью погрузилась под воду и задержала дыхание до тех пор, пока легкие не обожгло от болезненных воспоминаний, и ей не пришлось всплыть на поверхность. Она почти до крови терла кожу, чтобы отвлечься от мыслей,чтобы заземлиться и избежать панической атаки. А потом плакала, понимая, что сейчас проживает катарсис, но для полного восстановления и принятия того, как жить дальше, потребуется время. Терпение. Поддержка. То, чего у нее было в избытке. После, казалось, бесконечных часов, Гермиона с трудом, но смогла подняться на ноги. Испытывая гордость за, пусть и маленькую, но победу. Она была слаба, но могла стоять на ногах. И должна была найти в этом всем хоть что-то хорошее — иначе она просто сойдет с ума. Должна была найти смысл. Андромеда помогла ей одеться, перевязала свежими бинтами, натерла мятной мазью ее набухшую, нежную кожу и помогла сесть за туалетный столик. Она вымыла и расчесала волосы, высушила их и добавила немного Сликизи, чтобы привести их в порядок. Это не заняло много времени. Гермиона еще не привыкла к тому, что ее прежде длинные, почти по пояс, волосы теперь едва достают до плеч. Она уже собиралась встать, но Нарцисса мягко остановила ее и заняла место Андромеды. Оставалось только наблюдать, как она, с сосредоточенным и спокойным выражением лица, неторопливо заплетала ее волосы в одну длинную косу — прядь за прядью. Она явно знала, что делает. Ее пальцы двигались уверенно, по памяти. Губы беззвучно напевали незнакомую мелодию. Андромеда застыла — на лице промелькнули чувства, сменяя одно другим. Это была колыбельная из далекого прошлого. Когда Нарцисса закончила, она на мгновение залюбовалась проделанной работой, а потом нахмурилась, глядя на синяки. — Вы можете их не оставлять. — Думаю, мне нужно напоминание. Прошлое Пэнси научило ее, что синяки — это не только следы пережитой травмы, но и путь исцеления. Знак того, что она выжила. И она будет носить их, как корону. *** Скорпиус не спускал с нее глаз. Его отец, хоть и старался делать это незаметно, был ненамного лучше. Гермиона никогда в жизни не спала так много, возвращаясь в реальность короткими урывками в течение дня. Зелья от Драко, вода от Пэнси, смена повязок от Андромеды и немного супа, любезно предоставленного Джинни. Однажды она проснулась от шепота в коридоре, но Драко заметил это и закрыл дверь. Слишком уставшая, чтобы задавать вопросы, слишком отвлеченная рисунками Скорпиуса и Ала, висевшими у ее кровати, она закрыла глаза и снова заснула, держа еще свежие в памяти впечатления от сочетания красок на каждом полотне. Она не видела Драко до тех пор, пока не пришла в себя настолько, что захотела сменить обстановку. Пэнси, наложив заклинание невесомости, перенесла ее в гостиную, как раз в тот момент, когда он появился из камина, ведя за собой Гарри. Оба были напряжены, но по ходу ужина их настроение, казалось, улучшилось. Гермиона почувствовала тихий трепет перед смешанной группой людей там, где они никогда прежде не собирались вместе — в доме Малфоев. Семейство Поттеров принесло шум в тишину и хаос в порядок. Андромеда слушала Джеймса, рассказывавшего о новой школе, и улыбалась, а Нарцисса с недоумением посмотрела на Лили, когда та мяукнула. Гермиона была слишком измотана, чтобы говорить или есть, но все равно ела, потому что Скорпиус теперь был не единственным ребенком, который начинал есть только после нее. Лили косилась на нее до тех пор, пока Гермиона не съела последний кусочек. Четверо детей сразу же приступили к еде. Пэнси хихикала, пока Скорпиус не одарил ее долгим, невеселым взглядом. Драко сдержал усмешку, прикрыв рот кулаком. Когда ужин закончился и все разошлись после долгих объятий, Скорпиус остался. Он не отходил далеко: стоял в дверях, пока Гермиона пила зелья; садился рядом, когда через камин приходила Сьюзан, чтобы ее осмотреть; выглядывал из-за спинки дивана, когда Гермиона делала неуверенные шаги, а Драко придерживал ее за талию. Он следил за всем — так, как она помнила по тем дням, когда она только начинала ухаживать за его бабушкой. И она понимала почему. Она поговорила с ним об этом: — Ты волнуешься? Драко показал вопрос. Гермионы, заметив, как Скорпиус украдкой поглядывает на ее перевязанную руку с растущим опасением. Да. Он раскрыл ладонь и показал другое слово: больно. — Да. — Врать ему не было смысла. — Это займет время, но я поправлюсь. И я останусь здесь, пока это не случится. Гермиона медленно протянула запястье, не в силах пошевелить им, но Скорпиус положил на него руку так нежно, что она бы не почувствовала этого, если бы не увидела. — Знаешь, что мне так помогло, когда я проснулась? Видеть Мяту рядом со мной. Проигнорировав недоуменный прищур Драко при упоминании кактуса по имени, Гермиона лишь улыбнулась застенчивой реакции его сына и крепко обняла того, отчего мальчик немного приободрился — ровно настолько, чтобы согласиться отправиться в ванну. Обещание новой книжки от отца заметно ускорило процесс. Немного нормальности после недели, полной хаоса. Скорпиус не отходил от нее ни на шаг, пока Драко читал «Как дракончик Дилли учился летать». Он почти не слушал — глаза были прикованы к ней — усталый, моргающий, с трудом борющийся со сном, пока она поглаживала его по волосам. — Я никуда не уйду, — прошептала Гермиона. Потребовалась еще одна сказка о созвездиях, чтобы он наконец задремал. Она подождала, пока он полностью расслабится, привалившись к ее боку, и кивнула Драко, чтобы тот уложил его в постель. Гермиона распустила косу и почти заснула, ожидая его возвращения, но очнулась, услышав, что он опустился перед ней на колени. — Твои родители приехали. — Он посмотрел на ее босые ноги. — Тебе помочь? — Мне бы не помешала помощь, но тебе не обязательно нести меня или использовать магию. Чтобы восстановить силы, мне нужно двигаться самой. Драко выглядел слегка раздраженным, но занял оптимальную позицию, чтобы она могла предпринять осторожные шаги под видом независимости. Он был сильным, крепко держал ее и, по общему признанию, брал на себя большую часть ее веса. Они дошли до его двери. — Когда начинается терапия? — В понедельник. — И как именно ты собираешься туда добираться? — Я... не думала об этом. — она задумалась о поездке с Дафной на маггловском транспорте. Потом представила себе вариант с Пэнси — и тут же отказалась. Она еще не собиралась умирать. — Определенно с Дафной. А почему ты спрашиваешь? — Просто так. Прогресс был медленным. К тому времени, как они отошли на несколько шагов от двери, ноги Гермионы подкашивались, она чувствовала усталость, тошноту и раздражение из-за собственных ощущений. Как последние крупинки песка в часах, терпение Драко иссякло, и он вдруг подхватил ее на руки так легко, будто она ничего не весила. Гермиона вскрикнула не слишком громко и инстинктивно вцепилась в него, когда он ногой захлопнул дверь в свой кабинет. Были вещи, на которые Гермиона старалась не обращать внимания по пути по коридору — в частности, на то, как он ее держал. Но некоторые вещи было невозможно игнорировать. Например, запах сандала и мяты. Ее родители сидели в гостиной. В перерывах между разговорами ее мать рассматривала высокие потолки и лепнину, пытаясь скрыть свое восхищение роскошью этого дома. Ее отец вел легкую и вежливую беседу с Нарциссой, которая расположилась в кресле. Мило скрестив руки на коленях, она была воплощением светской любезности: холодной, отстраненной, но внешне доброжелательной. Ее мать не повелась на это представление Для чая был выбран сервиз, которого Гермиона никогда не видела; вероятно, это Зиппи расстарался, потому что Нарцисса скорее всего даже не подозревала, где в доме найти чай. Прежде чем их заметили, Драко осторожно поставил Гермиону на ноги, но не убрал руки с ее предплечья, помогая пройти в комнату. Приветствие родителей получилось... интересным. Эмоции отразились на лице отца, и они явно выражали облегчение. Стоило Драко отпустить ее, как она оказалась в крепких объятиях. Лишь тогда Гермиона поняла, как сильно ей этого не хватало или насколько сильно она утонет в этом объятии. Он не отпускал ее, пока она сама не была готова, а потом мать тоже ее обняла — но это объятие было куда короче. Когда Гермиона закончила здороваться с родителями, Нарцисса уже вышла из комнаты. Драко тоже. Чтобы дать им возможность побыть наедине. — Ох, Гермиона, твои синяки... — Мать заметила кое-что еще, что довело ее до слез. — И волосы… Гермиона постаралась подавить раздражение, пытавшееся вырваться наружу. — Синяки заживут, а волосы отрастут. Отец помог ей сесть между ними. — Рон рассказал нам все, как только нас перевезли в безопасный дом. Как ты? — Я… насколько это возможно, в порядке. — У Гермионы было больше вопросов, чем ответов. — А как вы оказались в безопасном доме? — Пришли авроры вместе с Гарри и велели срочно собрать вещи. Не успели мы опомниться, как оказались в неизвестном месте. Рон держал нас в курсе твоего состояния. Он сказал, что у тебя ранение в живот. — Ее мать повернулась к ней, и в ее голосе звучало беспокойство. — Это оставит какие-то последствия? — Нет. — Вопрос вызвал у нее внутренний протест, хотя она не могла понять, почему. — Куда больше беспокойства вызывает запястье. — И это… Расщепление, — ее лицо скривилось в недоумении. — Да, расщепление. Оно может повлиять на тебя в будущем? — Нет, но на восстановление потребуется время. — Ты могла бы пожить у нас, в безопасном доме, пока не поправишься. — Мать положила ладонь на ее руку, и вроде этот жест был проявлением материнской заботы, но на самом деле вывело ее из себя. — Мне было бы гораздо спокойнее. Гермиона нахмурилась: — Я не хочу причинять неудобства вам. Я… — Ты наша дочь. На тебя напали, ты ранена. В этот раз ты должна быть со своей семьей. В этот раз. Потому что в последний раз она оставалась в Норе, когда ее только выписали. Не то чтобы у нее были другие варианты. Родители все еще были в Австралии, но она знала, что ее мать была недовольна тем, как сильно она тогда полагалась на Молли. И на Андромеду. — Мы с твоим отцом… — Вообще-то, — ее отец пристально посмотрел на ее мать. — Если здесь она получает необходимую помощь, то меня все устраивает. Главное, чтобы мы могли навещать ее. — Я уверена, они не будут возражать, — медленно произнесла Гермиона, все еще переводя взгляд с одного родителя на другого. Обстановка была напряженной. — Мы даже не знаем этих людей, — ее мать понизила голос. — Разве они не фанатики? — Раньше были, да, но сейчас все кардинально изменилось. Я работаю с Нарциссой с апреля. Здесь все обустроено, здесь моя работа, сюда могут приходить мои друзья, а если мне что-то понадобится — у них есть домовик, который поможет. Это идеальный вариант. — А как же Рон? — Взгляды, которыми ее одарили Гермиона и отец, заставили мать осечься и поспешно поправиться. — Нет, я не это имела в виду. Я хотела сказать: почему не остаться у кого-то из близких друзей? Наверняка есть и другие варианты. Не пойми неправильно, дом замечательный, но они… чужие. — Не для меня. — Гермиона высвободила ладонь из-под руки матери. — Они приняли меня, и это лучший вариант, пока я не окрепну настолько, чтобы вернуться к себе. Безопасные дома маленькие. У вас нет для меня места, как и нет камина с подключением к каминной сети, чтобы мои Целители могли прийти и… — Мы просто пытаемся быть рядом, Гермиона. — Ее мать выглядела бесконечно расстроенной. — Почему ты нам не позволяешь? — Мы, конечно, уважаем твои желания. — Комментарий ее отца был язвительным. — Авроры дали нам доступ к телефону. Просто позвони, если тебе что-то понадобится… даже если просто захочешь поговорить. — Он привлек ее к себе и пригладил волосы. Гермиона обняла отца и на мгновение закрыла глаза, пытаясь найти покой, но его тут же нарушили. — Или она просто поедет с нами, и мы все решим как семья. Поскольку ее отец больше не играл роль миротворца, а упрямство матери проявлялось в полной мере, их препирательства затянулись дольше обычного. Но это отошло на второй план, оставив только одно слово, которое всколыхнуло что-то внутри нее. Будь Гермиона в лучшем умственном, физическом и эмоциональном состоянии, она бы пропустила эту реплику мимо ушей. Но, увы, это было не так, и, не успев взять себя в руки, она шагнула в пропасть. — Семья. — Слово застряло у нее в горле, но она выдавила его с грустным смешком сквозь слезы. — Мам, я годами ждала, чтобы ты сказала это — в значении нас троих. Ссора стихла. — Милая, — еще одно слово, показавшееся странным в устах ее матери, учитывая их дистанцию. — Милая, я знаю, мы можем не соглашаться во многих вещах, но мы всегда были семьей. — Нет, не были. — Гермиона впервые за все это время посмотрела на нее. — Я тоже в этом виновата. Не уверена, что когда-нибудь смогу это искупить, но мне хватит того, что я, по крайней мере, старалась. — Гермиона, — мать выдохнула ее имя, как будто обращалась к провинившемуся ребенку. — Я же говорила, что мы тебя простили. — Твои поступки говорят об обратном. Ты отталкивала меня, а теперь хочешь, чтобы я притворилась, что все в порядке. Но это не так. — Мы можем все исправить. — Мам. — Она понизила голос, сделала несколько размеренных вдохов и попыталась сдержать свои эмоции. — Я так давно, так отчаянно ждала, что ты это скажешь, так жаждала этих слов… Но ты все испортила. Рука отца, лежавшая на ее руке, заставила Гермиону осознать, как сильно она дрожала. Как сильно она теряла самообладание. — Сейчас я здесь, Гермиона. — Мать потянулась к ней, но Гермиона отстранилась и поднялась на ноги. Ее пошатнуло от усилия. — Мне жаль, что я так себя вела. Я сожалею о многом и хочу попытаться это исправить. Позволь мне. Позволь нам позаботиться о тебе. Слезы затуманили зрение Гермионы и потекли по ее щекам, когда она покачала головой. — Мне нельзя волноваться, а мысль поехать с вами вызывает именно это, — ей пришлось проигнорировать обиженное выражение лица матери ради собственного спокойствия. — У нас были годы, чтобы все исправить, и мы этого не сделали. Сейчас я могу лечиться только сама. У меня нет сил еще и нас чинить. — Гер… — Может быть, потом. Если предложение все еще будет в силе, когда я буду готова. Я не знаю. Я сейчас не могу об этом думать. — Тебе стоит сосредоточиться на выздоровлении, — в голосе отца прозвучала непривычная жесткость, и он посмотрел туда, откуда исходило напряжение. — Думаю, нам пора. Ее мать казалась удивленной услышанным. — Мы месяцами спорили об этом, и вот теперь, когда я пытаюсь что-то изменить, ты говоришь мне остановиться? — Сейчас не время. Прежде чем она смогла продолжить спор с отцом, с губ Гермионы сорвался сухой, ломкий смешок. — Я так долго ждала, когда ты это скажешь. — От эмоций у нее закружилась голова. Ей было трудно говорить, не проглотив комок в горле. — Мам, мне пришлось почти умереть, чтобы ты наконец увидела меня и попыталась встретиться со мной на той самой нейтральной территории, о которой я тебя столько раз просила. Но даже теперь все должно происходить на твоих условиях, по твоим правилам, и я… — Гермиона. Имя прозвучало не из уст матери и не отца. Этот голос они не ожидали услышать. Нарцисса. Гермиона не слышала, как она вошла или приблизилась. Никто из них не слышал, но Нарцисса оказалась рядом с ней через несколько секунд, и вид у нее был не слишком довольный. — Полагаю, время принимать зелья. До приема оставалось еще минут пятнадцать, но Гермиона не стала возражать. Улыбка Нарциссы напоминала украшенный драгоценностями кинжал — красивая, но достаточно острая, чтобы пустить кровь. — Простите за вмешательство. — Лицо Нарциссы немного смягчилось, когда она кивнула ее отцу. — Мистер Грейнджер, прошу извинить нас. Положив руку ей на плечо, Нарцисса была готова увести ее прочь. Гермиона только обменялась печальным взглядом со своим отцом, прежде чем они оба кивнули в молчаливом согласии, что это еще не конец. Затем она повернулась и пошла прочь. Каждый шаг давался с трудом — медленно, неуверенно, так же тяжело, как было и у нее на сердце. — Я еще не закончила говорить с дочерью. Нарцисса остановилась и оглянулась через плечо; холод, прозвучавший в ее голосе, заставил Гермиону еще сильнее прижаться к ней. — Вы, миссис Грейнджер, точно закончили. *** Онемение проникло под кожу и поселилось в костях. Гермионе хотелось кричать. Желание было таким же физическим, как и слезы, хлынувшие из ее глаз, когда она делала один глубокий, прерывистый вдох за другим. Еще. И еще. Но ничего не получалось. Горе подействовало словно обезболивающее, притупляя чувства. Лекарство, которое либо перестанет действовать через несколько часов, когда она, наконец, позволит себе осмыслить разговор с матерью, либо не покинет ее тело никогда, сколько бы Успокаивающего зелья она ни выпила. Гермиона провела рукой по волосам, чувствуя себя истеричной, чужой в собственной коже. В пальцах появилось знакомое покалывание, и она приготовилась к тому, что должно было произойти. Мысли. Паника. Бесконечный самоанализ. Сожаления. Все готово было обрушиться на нее. И она снова провалилась в ту самую темноту, из которой едва выбралась. Гермиона погружалась все глубже и глубже, позволяя себе погрузиться в одиночество собственной душевной боли. Всего на мгновение — больше она себе не позволит. Ниже. Ближе к бездне. Но когда она, казалось, почти достигла дна, ее вдруг вынесло обратно на поверхность. Драко накинул ей на плечи плед, и все, что она смогла — моргнуть, глядя сначала на него, потом на незнакомые ей стены. Он сидел напротив, на краю журнального столика, и выражение его лица не выдавало ровным счетом ничего. Она не помнила, как добралась до его кабинета. — Твои родители вернулись в безопасный дом. Забавно, что всего шесть слов могут причинить такую боль. Глаза Гермионы медленно закрылись, и против своей воли горячие слезы покатились по щекам. За последние дни она, казалось, плакала больше, чем за предыдущие годы. Она услышала, что он собирается встать, но остановила его, протянув руку и подняв глаза, чтобы встретиться с его взглядом. Никогда прежде она не чувствовала себя настолько растерянной и неуверенной. — Ты уходишь? — Нет. Следующее, что она осознала, были его губы на ее лбу, теплые и шершавые, но такие мучительно нежные. Гермиона резко вдохнула, снова впитывая его запах. А затем его палец коснулся ее подбородка и приподнял его без сопротивления, свойственного той, кем она была. В его глазах была глубина. В его позе — сила. И тепло, когда он, сделав последний шаг, накрыл ее губы своими Он был на вкус как выживание. Возрождение. Как глоток чистого воздуха — этот поцелуй возвращал Гермионе силы. Возможно, им обоим нужен был именно этот момент, этот взаимообмен, отдача и принятие, что вели к равновесию. Они прошли через многое — порознь и вместе, путь, который ни один из них не мог полностью понять, но на каком-то невысказанном уровне оба полагались на присутствие друг друга. Гермиона поднесла руку к его щеке, Драко повторил ее движение, и этот момент был сродни открытию всех загадочных законов самой жизни. Их губы встретились вновь. На этот раз в поцелуе не было пыла — лишь желание прикоснуться, наполняющее ее пустоту через приоткрытые губы. Утешение смягчало боль, пока не осталось ничего, кроме спокойствия, которое бережно разжимало тиски, сдавливающие ее сердце — только для него. В итоге они оказались лежащими на диване, ее запястье было бережно прижато к его груди. Одна его рука обвила ее, другая покоилась на изгибе ее талии. Она не видела его лица, но знала — он наблюдает, ждет, что она заговорит. — Кажется, я немного рассказывала тебе про ссору с мамой в мае. — Да. — Оглядываясь назад, я думаю, что папа всегда пытался — просто по-своему. Он не из тех, кто много говорит, но всегда позволяет мне наблюдать, как он рисует, слушая музыку, — Гермиона отвела глаза от потолка. — Раньше я воспринимала его молчание как обиду, а теперь понимаю: это всегда был его способ держать дверь приоткрытой. — А твоя мама? — Моя мама… — Гермиона пыталась собрать мысли в связное целое. — Думаю, она сильнее всех переживала из-за потери памяти. У нас с ней похожие проблемы с самоконтролем. Я из кожи вон лезла, пытаясь угодить ей в надежде починить то, что было разбито, но все, что у меня осталось, — это кровоточащие порезы на пальцах и ненужные осколки, которые никак не складываются в целое. Возможно, оно никогда не станет полностью целым. Возможно, то, что уже есть — это максимум. — У меня с мамой тоже есть своего рода несовершенное перемирие. Она вздохнула от его честности. — Возможно, однажды и мы придем к этому, — Гермиона слегка подвинулась, чувствуя некоторый дискомфорт в боку. — Я понимаю ее беспокойство, осознаю свои ошибки во всем этом. Возможно, мне не нужно было говорить то, что я сказала в мае, но я все еще настаиваю на своем. Лучше быть одной и счастливой, чем с кем-то, но несчастной. Мои отношения с Роном не всегда были плохими, но они закончились задолго до того, как он решил порвать. Все было сложно, и никто из нас не делал ситуацию лучше просто тем, что был собой. Я не была счастлива. — А сейчас? Этого вопроса Гермиона не ожидала. — Сейчас… да, в основном. — Правда заставила ее вздрогнуть под его пристальным взглядом. — Но недовольство всегда подспудно напоминает о себе. Одиночество, тихо напомнил внутренний голос. Оно было и в ней, и в нем. Всегда рядом. Даже в ее галлюцинациях. — Ты все еще потерян, Драко? — подняла глаза Гермиона. — А ты? — Больше, чем когда-либо. Потерялась в той же изоляции, которую она часто ощущала в своем собственном сознании. Гермиону охватило чувство опустошенности. Какая-то частичка внутри нее отчаянно хотела установить связь, но была заперта в нерешительности. Такова природа человека. Так говорили все. Одиночество должно было быть симптомом чего-то большего, но Гермиона не могла не задуматься — а не является ли оно самой болезнью? Это не было то одиночество, из-за которого она мечтала бы о жизни в уюте собственного дома. Нет, она этого не хотела. Но, возможно, это была своего рода болезнь, что заставляла ее искать общения, чтобы помочь собрать осколки воедино. Не для того, чтобы замаскировать трещины или стереть их вовсе, а чтобы, возможно, связь стала тем клеем, что скрепит все вместе, сохранив ее личность — только сильнее. Устойчивее. Довольнее. И прямо сейчас ей ничего так не хотелось, как чувствовать это удовлетворение не только в те короткие промежутки времени, которые она проводила с Драко и Скорпиусом. Она хотела чувствовать это постоянно, но не знала, как попросить. Слова потонули в тишине, воцарившейся в ее голове. И она была измотана, желая чего-то, чего не могла выразить словами. — Я устала, — Гермиона пыталась подавить нарастающую в груди волну, готовую вот-вот прорваться. — Тогда тебе нужно отдохнуть. — Мой разум мечется и пытается свести все к... неважно. Я просто устала от необходимости держать себя в руках, когда чувствую, что разваливаюсь на части. Но я должна это делать, потому что не слабая. — Да, это не то слово, которое ассоциируется у меня с тобой. — Я могу справиться с давлением и болью... — То, что ты можешь, не означает, что ты должна. — Драко многозначительно посмотрел на нее. — Твои слова. Медленно на губах Гермионы появилась улыбка. — Не то чтобы ты слушал. — Тогда нет. — А теперь? Когда Драко не ответил, Гермиона рассеянно протянула к нему забинтованную руку. Кончиками пальцев она провела по его подбородку. Движение руки вызвало тупую боль, но она не могла сосредоточиться ни на чем, кроме того, каким усталым он выглядел. — Тебе тоже нужно отдохнуть. — Мне еще нужно кое-что сделать перед сном. — Что именно? — Работа, но не только моя. Я учусь делегировать. — Драко большим пальцем прикрыл синяк над бинтами на ее запястье. — Тебе следует практиковать все то, что ты проповедуешь. — Возможно, стоит, — Гермиона с трудом сдерживала усталость. — Сейчас все словно вышло из-под контроля. Ее глаза медленно закрылись, но она цеплялась за надежду не уйти слишком далеко. Но все же уплыла. Они оба. *** Когда Гермиона проснулась в первый раз, она лежала наполовину на нем, уткнувшись щекой в его грудь, и слушала глубокое, ровное дыхание. Этот ритм снова убаюкал ее, и ей не снилось ничего. Во второй раз все было по-другому: она проснулась от ощущения падения. Она действительно опускалась. Но не падала. Он укладывал ее в постель в тускло освещенной комнате. В гостевую комнату. Он вжался коленями в матрас, когда одна рука выскользнула из-под ее колен, а другая из-под спины. Гермиона зашипела, почувствовав дискомфорт в руке, с которой сняли повязку. Кожа зудела и была слишком туго натянута. Незнакомое ощущение. Кожа казалась воспаленной. Они оба не проронили ни слова. Вопросительный взгляд и разрешение, когда Гермиона медленно подняла руки. Она помогала ему, как могла, пока он стягивал с нее рубашку, и отвернулась, когда он увидел поврежденную кожу и воспаленные отметины. Откинувшись назад, она позволила ему медленно снять с нее свободные спортивные штаны. Вместе со смущением в ней проснулась стыдливость. Он никогда раньше не видел ее такой, но она повернулась на бок, повернувшись к нему обнаженной спиной. Кровать прогнулась, когда Драко присел на край, и вскоре она вздрогнула от мгновенного облегчения, вызванного нанесением мятного бальзама. — Нужно, чтобы кожа дышала, — она едва расслышала его даже в тишине комнаты. — Приподнимись. Гермиона так и сделала, медленно, скрестив руки на груди, и закрыла глаза, когда его большой палец коснулся отметины на ее шее. — Ты не мог бы принести мне рубашку побольше? — Вопрос, похоже, удивил его. — Я не стыжусь своих ран, просто… мне холодно. Драко сделал то, чего Гермиона ожидала меньше всего: встал, снял свою рубашку и протянул ей. Когда она нерешительно принялась мять ее в руках, Драко помог ей одеться. Рубашка, обтягивавшая его, на ней сидела свободно, и Гермиона утонула в складках ткани, которая пахла всем, что ассоциировались у нее с ним. Только сильнее. Концентрированно — будто запах впитался в саму ткань. — Останься. Драко так и не ответил. Он просто взмахнул рукой — дверь закрылась, щелкнул замок. Подойдя так близко, что его нога коснулась ее колен, Гермиона обнаружила, что не может не чувствовать небольшой связи между ними, как живое тепло его тела пронзает пространство вокруг. Жизнь билась под его кожей. Взгляд Гермионы скользнул вверх по его спортивным брюкам, прессу и покрытой шрамами груди, мускулам рук — и внезапно она поняла, что на его коже нет чар сокрытия. Цвет проступил на его руке, медленно вырисовываясь в четкий контур татуировки. Тишина, повисшая между ними, напоминала напряженную тишину перед вдохом. Дракон. Гермиона знала о его существовании уже несколько месяцев. Знала, что рисунок покрывает большую часть его руки, даже видела его издалека, но видеть произведение искусства вблизи было совсем другим впечатлением. Не торопясь, чтобы полюбоваться деталями, она осмотрела чешую и колючие гребни, когти и сложенные крылья. Извивающееся гибкое тело несло в себе скрытую мощь, огонь в его пасти ощущался даже без движения. Величественный и устрашающий, но в то же время странно печальный. Свирепый и несокрушимый— за исключением брюха. Его уязвимое место лежало прямо над участком изуродованной шрамами кожи и было подчеркнуто точками, складывающимися в знакомое созвездие. Драко не поднимал глаз. Его тело напряглось под ее взглядом, но он все же развернул руку, позволяя ей рассмотреть все. Увидеть его. Полностью. Так же, как он увидел ее. Гермиону охватило любопытство. По прошествии нескольких секунд она осмелела. Как и у человека, вырезавшего сердце на рукаве, татуировка была не просто изображением дракона. И Гермиона окончательно в этом убедилась, когда Драко подтянул на ее плече сползший ворот рубашки. Это движение позволило ей заметить цветы — розу и нарцисс — переплетенные на внутренней стороне его плеча. Она сразу поняла, кому была посвящена эта часть. Красивое, но болезненно чувствительное для татуировки место. Ирония того, насколько точно это отражало их отношения, не ускользнула от Гермионы. И она продолжала бы думать об этом и дальше, если бы в следующее мгновение не заметила надпись, тянущуюся вдоль тела дракона. Буквы, образовывали два слова. Temet Nosce. — Что это значит? — Познай самого себя, — Драко убрал руку и опустил ее к боку. — Мудрые слова одного друга. Гермиона рискнула: — Лучшего друга? Ни секунды колебаний. — Да. Драко отвернулся, и как раз в тот момент, когда Гермионе грозила опасность отвлечься на его мышцы спины, как раз в тот момент, когда она подумала, что больше смотреть не на что, кое-что любопытное привлекло ее внимание. На тыльной стороне его руки, над несколькими крошечными дафнами, танцующими от дуновения только набежавшего ветерка, располагалось новое изображение — оливковое дерево. От старости его ствол стал широким, а корни — глубокими и надежными, но чернила выглядели иначе, чем остальные. — Это дерево — новое? — Да. — Оливковые деревья — символ мира. Мира, который, как говорил Драко, он заключал с самим собой. Возможно, это и было его личным знаком. Эта мысль развеялась, пока они устраивались на кровати. Драко, казалось, пока не очень-то хотелось ложиться — отголоски его внутреннего беспокойства тихо касались ее — поэтому он сел, прислонившись спиной к изголовью. Ее бедра оказались между его ног, когда она прислонилась спиной к его груди. Она сосредоточилась на каждом движении его груди, ощущая тяжесть его рук, обнимавших ее. Гермиона рассеянно провела пальцами по чешуе дракона. Это вызывало в ней ощущения, которые она не могла выразить словами. Свет был приглушен, разглядеть что-либо было трудно, но момент уже отпечатался в ее памяти. Гермиона нарушила зыбкое молчание дерзким вопросом: — Почему татуировка? — А почему садоводство? — Тушé . — Гермиона отметила колкость в его уклончивом ответе. — Я как-то сказала тебе, что садоводство научило меня тому, что все в мире связано… — И моя татуировка — напоминание об этом. Она замолчала, чувствуя, что никогда не понимала его лучше, чем сейчас. Его пальцы вновь коснулись ее шеи, и она чуть склонила голову, позволяя им остаться. — Тебе не обязательно оставаться здесь сегодня. Я знаю, что ты предпочитаешь... — Все в порядке. — Почему ты спишь на диване? Драко не ответил сразу — и это было уже лучше, чем любой другой ответ, которого она ожидала. — Астория. — Имя прозвучало неуверенно, но Драко выдохнул, словно преодолел первое препятствие. — С дивана было проще вскочить, чем с кровати в другой комнате, когда она слишком долго молчала. Проще было проверить… У Гермионы сдавило грудь, когда она заполняла пробелы. Проверить, дышит ли она еще. Ее затошнило. — Это вошло в привычку. — Голос Драко стал тише, и она задумалась, не из-за нарастающего ли напряжения. Это была неизведанная территория для них обоих. — Я не уверен, что вообще могу спать в постели, не просыпаясь, чтобы убедиться... — Прости, что спросила. — Инстинктивно она потянулась к его руке. Он чуть дрожал, но дрожь утихла, когда ее пальцы накрыли его. — Это не мое дело. — Я сам захотел ответить. — Почему? — вопрос Гермионы был едва слышен. — Ты почти не говоришь о ней. — Я бы говорил, если бы знал, как. Она чувствовала спиной биение его сердца. Быстрое, нервное, но он не отстранился, не ушел. Возможно, говорить вот так, в полумраке, было проще. — Какой она была? Гермиона никогда раньше не слышала, какой была Астория — не из его уст. А ведь именно это значило для нее больше всего. Потому что никто не мог рассказать о ней честнее, чем ее муж. — Утонченная. Сильная. Она была в ладу со всеми, кто ее окружал, во многом как Скорпиус. Поэтому в каждом ее слове и поступке была осознанность. — Как и в тебе. — Я научился этому у нее. Подбирать слова. Она учила меня терпению и принятию. Помогала понять, как начать ломать устои и мыслить по-своему. — Он провел большим пальцем по бороздкам ее суставов. — Даже когда я был эгоистичным ублюдком, бегущим от собственных демонов, Астория не махнула на меня рукой . Это просто было не в ее характере. Она любила Скорпиуса больше всего на свете — кино, искусство, звезды... — Похоже, она была удивительной. Гермиона про себя пожалела, что у нее не было возможности познакомиться с ней поближе. Она хотела бы услышать, узнать, понять — и все это могла бы дать только Астория. Драко поерзал у нее за спиной, устраиваясь поудобнее. И она тоже. — Я никогда не теряла никого, кто был бы мне так близок. Друзья… да, и она скучала по ним. Но не супруга. Не лучшего друга. — Я не знаю, каково это. — Иногда я и сам не знаю, — голос Драко стал тихим. — Я годами пытался ее спасти — варил для нее зелья, совершенствовал их. Тео выкупил Мунго и тайно помогал экспериментировать с формулами, когда эффективность начинала падать. Она не разговаривала с ним после того, как мы поженились. Она так и не узнала. У Гермионы сжалось сердце — за них всех. — Когда пришел конец, когда варианты закончились, я знал, что это случится. Было время подготовиться, все обдумать… но в итоге я… я не был готов. Мы со Скорпиусом тогда были чужими. Мне кажется, она была единственной, кто был готов. — Ты был с ней? — Нет. — У него вырвался тихий вздох. — Я уступил им время. Это заняло несколько дней, но он… он был с ней до самого конца. Они. Он. Тео. И поэтично, и больно, но, как бы ни был устроен их брак, Гермиона знала: далеко не каждый мужчина отступил бы, позволив умирающей жене провести последние мгновения с ее первой любовью. Гордость, ревность, боль — все это встало бы на пути. Но тогда — нет. Не с ним. Уважение Тео к Драко теперь казалось ей еще более понятным. Особенно с учетом данных им обещаний. — Quam bene vivas refert non quam diu, — Драко подался ближе. — Важно не как долго ты живешь, а насколько хорошо. Астория повторяла это постоянно. Это прозвучало как благодарность, подтверждение того, что они довольны жизнью, которую ни один из них не выбирал. Возможно, это была их собственная любовь. — Я наделал много ошибок. И до, и после. — Как и все мы, — Гермиона повернула голову и краем глаза заметила, как он отводит взгляд. — Дафна сказала, ты был ее лучшим другом. — Да. Но это пришло не сразу. Я не был… — Тем, кем ты стал сейчас? Драко глубоко вздохнул. И еще. — Даже близко. Где-то через год после свадьбы… я все это время ее игнорировал… она чуть не умерла. Я знал, что такое может случиться, но увидеть — совсем другое. Это все изменило. Я стал серьезнее относиться к тому, что должен был для нее делать. Тогда и началась настоящая дружба. Тогда я начал… понимать. Мы пытались… но у нас так и не получилось добиться чего-то большего. Мы смирились с тем, что имели. Когда ей становилось лучше, и между приступами было больше времени, она все чаще начинала говорить о ребенке. — Дафна сказала, что она хотела его для тебя. — Я не понимал, почему она готова пойти на такой риск, пока… — …пока ты не взял его на руки? Молчание Драко было подтверждением той записки, что она прочла много месяцев назад. — Ты был счастлив? — Я был спокоен. — Он замолчал, и Гермиона заметила, что он размышляет. — Я плохо понимаю, что такое счастье. Оно не вечно. То, что находишь, можно потерять — я это видел. Но бывают моменты, когда… — …ты просто не можешь не чувствовать. Гермиона вглядывалась в черты его лица, вспоминая каждую из его странных улыбок, то, как он тихо восхищался своим сыном, и то, как он выглядел в моменты затишья, когда все было в порядке. Иногда ей казалось, что в такие мгновения он почти счастлив. А их у него было так мало. — Оправиться от приступа было нелегко. В глубине души я сочувствую твоей матери, теряющей воспоминания, потому что я тоже потеряла… время, самостоятельность, себя. Мне пришлось отказался от всех своих мечтаний и выбрать другой путь. Но я поняла, что восстановление — это не всегда быстро. И пусть какие-то части меня до сих пор болят, я… я смирилась. Она чуть наклонила голову и прижалась щекой к его ладони, что покоилась у нее на плече — и ощутила себя неожиданно… хрупкой. И настоящей. — Что касается счастья, то я... что ж, завоевать свое было словно сражение за жизнь — дикое, неистовое. Но я бы все повторила. Потому что ты прав: счастье — не константа. Это цель, к которой я стремлюсь. Я далека от совершенства. Думаю, ты знаешь мои слабости не хуже меня самой, но… я ни о чем не жалею. Я все еще учусь. Гермиона почувствовала прикосновение его щеки к своей голове и услышала, как он вздохнул. Она ничего не ожидала, но получила гораздо больше. — Я не жалею о браке, — Драко надолго замолчал. — В конце концов, я многому научился благодаря ей. И теперь у меня есть шанс применить все, чему она меня учила. При этих словах у нее скрутило живот. — Уже поздно. Что, конечно, означало: «давай закончим разговор». Лечь в кровать оказалось куда более неловко, чем устроиться на диване. Драко сначала напрягся, но со временем это напряжение стало исчезать. Особенно после того, как они выключили свет. Еще больше — когда он повернулся к ней лицом. Просунув руку под подушку, Гермиона осторожно положила перевязанное запястье ему на грудь и устроилась у него под боком. Драко без промедления поднял ее лицо за подбородок и углубил близость между ними, поцеловав ее — жадно, по-настоящему. Вскоре все свелось к легким прикосновениям губ. Уникальная близость может возникнуть только после того, как все притворство будет отброшено и ничего не останется. Кроме них двоих. — Почему ты не знаешь, чего хочешь? Вопрос застал Гермиону врасплох. Но куда больше ее потряс инстинктивный ответ. — Моей дикой, независимой части уже сложно просить о чем-то необходимом… А просить о желаниях — еще труднее. — Твой альтруизм только усугубляет ситуацию. — Я не умею быть эгоисткой. Мне кажется, не нужно просить о том, чего хочешь. Иногда мне и так трудно прорваться сквозь шум в голове. — Или, может быть, ты боишься. — Боюсь. — Ее признание было не более чем шепотом. — Многих вещей. Таких, которых не стоит бояться, потому что они вне моей власти. Они больше меня. Ты. Эта мысль заставила ее похолодеть, но она заставила себя двигаться дальше. Она вернется к ней потом. Когда сможет. — А ты не боишься? Во тьме все становилось расплывчатым — и очертания, и ответы. — По множеству причин. Гермиона могла бы перечислить источники его возможных страхов и спокойно рассказать о каждом из них. — Я думаю, нужна смелость, чтобы признать страх. — Я не смелый, Грейнджер. — Ты смелее, чем думаешь. Тишина превратилась во что-то столь же ощутимое, как прикосновение руки Драко к ее кудрям. А потом он замер, и она заметила, как изменилось его дыхание — стало глубже, ровнее. Ее собственное подстроилось, почти незаметно. Замедляясь. Гермиона отдалась сну, словно принося свое истощение ему в жертву, и он принял ее — полностью, без остатка. Без снов. Без кошмаров. Только поле цветов. В ее руке была какая-то тяжесть, а под ней — тень. Она была не одна.

Наши раны часто становятся пропуском в самую лучшую и прекрасную часть нас. — Дэвид Ричо