Пока падают стены

Мир понемногу приходил в себя — точно так же, как и мы, оставшееся человечество планеты. Лишь двадцать процентов уцелело после Судного дня Эрена Йегера. Звучит почти как название какой-то книги. Что удивительно, Эрен, оказывается, приходил к каждому из нас — к тем, кто играл свою роль в его странной и жестокой пьесе. Мы уже потом, спустя время, смогли обсудить эти визиты, заглянувшие в наши сознания словно тени далёкого кошмара. Я узнала, что тот странный сон, который снился мне незадолго до прихода Келли Шторм к нам домой, был навеян самим Эреном. Ровно так же, как и пророчество из моей далёкой юности. Эрен хотел — нет, ему было жизненно важно, — чтобы именно Леви убил Зика, несмотря на все свои ранения. Моё превращение в титана стало для Аккермана последним стимулом, заставившим Микасу убить Йегера… а значит — спасти меня, наших друзей и остатки человечества. — Теперь вы оба заслужили покой, — так завершил свой прощальный визит ко мне Эрен Йегер. Ох, дружок, мы обязательно последуем твоему совету… как только заберём сына с Парадиза. Только вот добраться до острова было не на чем: все суда уничтожены. Месяц после битвы мы строили корабль — целиком из дерева, будто вся цивилизация отступила на века назад. И в этом был свой странный, горький смысл. Месяц с лишним. Столько я не видела своего сына. Строили все: я, Люция, Мюррей, Эддо. Помогали Жан и Конни. Даже Микаса, несмотря на глубокую рану в душе — смерть Эрена — не осталась в стороне. Мы работали почти без сна: руки были в занозах, ноги дрожали от усталости, глаза слипались прямо на ходу, — но никто не сдавался. Меня подгоняли невидимые плети мыслей о сыне, а моих друзей — любовь и преданность. Бэрон был не просто ребёнком офицеров. Он был нашим общим сыном. Частью одной большой семьи, в которой своих не бросают. Конечно, все понимали: если мы хотим добраться до Парадиза — нам нужен настоящий корабль. Корабль, способный выдержать бурю, свирепое течение и гнев самого моря. В первый же день мы выбрали место для строительства: старый причал Марлийского порта, где среди обломков разрушенных судов ещё теплились остатки прежней жизни. Там, среди досок, ржавых гвоздей и сломанных мачт, мы начали возводить нашу последнюю надежду. Люция бродила среди завалов с сосредоточенным лицом, и каждый раз, найдя подходящую доску, радостно восклицала: — Сгодится! Эддо, помоги стащить! Всё это время меня преследовала мысль: будь с нами Ханджи — всё пошло бы быстрее. Но, как сказала командор перед смертью, Эддо стал для нас незаменимым. Уже в дни подготовки налёта на Либерио он проявил способности в механике. А теперь и вовсе оказался настоящим мастером: врачебные навыки, пусть и ветеринара, плюс умения в проектировании — всё это спасало нас. Спасибо ему за то, что остался и работал, не жалея ни рук, ни времени. Эддо, измазанный смолой, молча подхватывал найденные доски. Он почти не разговаривал последние дни — всё время отдавал работе. По ночам я слышала скрип инструментов в углу нашего самодельного склада. Знала: он мастерит кое-что важное — для своего бывшего капитана. Леви сидел неподалёку, в инвалидной коляске, сколоченной из досок и старых колёс марлийской повозки. Он молча наблюдал за нашей суетой с тем же суровым выражением, каким когда-то командовал целыми отрядами. — Мюррей, куда ты тащишь это бревно? Оно треснутое! — крикнула я, увидев, как он волочит тяжеленную балку. Он недовольно буркнул: — Ты попробуй найди лучше. Тут весь порт — одна большая свалка. Я фыркнула, подошла и помогла ему. Наши пальцы соприкоснулись на шероховатой поверхности дерева, и, встретившись глазами, мы увидели в друг друге ту же непоколебимую решимость. Корабль рос на глазах. Сначала он походил на скелет мёртвого кита — рёбра-брёвна, подпёртые досками. Потом, когда появились обшитые мхом борта, пропитанные смолой, он стал напоминать что-то живое, готовое бросить вызов морю. Мы с Люцией долго сооружали парус из обрывков тканей, найденных в руинах. Я сшивала лоскуты по ночам, стараясь хоть немного ускорить дело. — Теоретически, если мы поднимем парус под углом в тридцать градусов и поймаем ветер с берега, — задумчиво рассуждал Эддо, — мы получим начальную скорость не хуже старого марлийского траулера. Только... только молитесь, чтобы ветер не переменился. И вот в один из вечеров я подошла к Леви. Он сидел в коляске, укрывшись чем-то, что когда-то было плащом. На коленях у него лежал кусок дерева, отполированный до блеска. — Ого, значит, Эддо закончил свой проект? — спросила я, подойдя к нему сзади. — Да, рыжий сделал трость для меня, — тихо ответил он, перехватив мой взгляд. — Сказал, что я снова смогу стоять. Чтобы встретить сына — не в этой коляске. Я опустила взгляд на трость. Эддо постарался на славу: дерево переливалось мягким блеском, переходя от тёмного к светлому оттенку. Возле рукоятки был вырезан знакомый до боли символ — крылья свободы… Ах, Эддо, ты знал, как сделать ему подарок по-настоящему значимым. Сердце сжалось. Я аккуратно опустилась рядом, так, чтобы ни жестом, ни взглядом не дать Леви почувствовать себя беспомощным. — Ты обязательно встанешь, капитан, — прошептала я. — Тебе ещё стоять рядом со мной у алтаря. Ну, когда восстановят церковь. Он криво ухмыльнулся — в его глазах на миг вспыхнула нежность. — А ты всё такая же... — его пальцы едва коснулись моей руки. — Но я не могу отделаться от мысли, что Бэрон испугается моего вида… и этого, — он указал на свой глаз и шрамы. Я улыбнулась. — Буду честна, как всегда. Да, он испугается. Но привыкнет. Потому что ты — его отец. И всегда им останешься. С возрастом он поймёт, почему всё так случилось, — я накрыла его руку своей. — Он любит тебя. И я тоже, — шёпотом добавила я. — Знаю, — ответил он, с той самой, родной полуулыбкой, от которой сжималось сердце.

***

День отплытия выдался ветреным. Небо было ясным, но над горизонтом висела тонкая полоска серой дымки — словно само море прятало в себе тайну нашей судьбы. Корабль стоял у берега — высокий, неуклюжий, но до боли родной. Пахло свежей древесиной, солью и промасленными верёвками. Парус трепетал на ветру, тяжело хлопая в такт сердцебиению каждого из нас. Я стояла на самом краю воды, босыми ногами чувствуя, как волны омывают пятки. Люция помогала затягивать канаты. Эддо ругался на скрипящие доски. Мюррей смачивал парус, чтобы ветер лучше наполнил его. Жан и Конни проверяли последние крепления руля, а Микаса стояла чуть в стороне — безмолвная, с ветром, путающим её волосы. Леви, опираясь на трость, первым поднялся на борт. Он обернулся, протягивая мне руку с травмированными пальцами. Его лицо оставалось спокойным, но я видела, как упрямо стучал пульс на его шее. Я взяла его ладонь — тёплую и твёрдую — и взошла за ним. Отсутствие двух пальцев уже стало для меня обыденностью, но в глубине души всё ещё болезненно отзывалось воспоминанием о том, как близка я была к тому, чтобы потерять его навсегда. Я закрыла глаза, прислушиваясь. Крики чаек над головой. Трещание паруса. Шорох канатов. И глухой, надрывный стук сердца: Бэрон, Бэрон, Бэрон... — Готовы? — спросил Жан, крепко вцепившись в якорную цепь. — Готовы, — ответила я первой. Леви коротко кивнул, и Конни, с радостным криком, скинул якорь в воду. Корабль дрогнул, заскрипел, будто лениво потягиваясь, — и поплыл. Сначала медленно. Потом быстрее, набирая ход под свежим ветром. Плеск воды за бортом, щекотание капель на коже, визг натянутого паруса — всё смешалось в один волнующий вихрь. Я стояла на носу корабля, держась за край борта. Передо мной раскидывалось бескрайнее синее полотно. Где-то там, за этой синевой, — мой мальчик. На палубе суетились Люция и Мюррей, натягивая парус. Эддо проверял прочность швов и заново крепил тросы. А позади всех — с новой тростью в руках, украшенной резьбой в виде крыльев свободы, — сидел Леви. И я знала: куда бы нас ни занесло, мы будем вместе. Впереди — Парадиз.

***

Как вы помните, Бэрона я оставила у Хистории — вместе с Клодией, сестрой Люции, и моей мамой. Они перебрались туда в тот страшный день, когда Келли Шторм пришла в наш дом и всё изменилось. Именно там Бэрон был в безопасности, под защитой, пока за пределами острова рушился мир. Прибыв на Парадиз, Жан и Конни остались сторожить наш парусник, а мы впятером отправились искать либо лошадей, либо попытаться запрыгнуть на поезд, чтобы добраться до города. В порту ещё были видны следы разрушений и бойни — той самой, что мы устроили перед отплытием в Одию. Но жители уже начали разгребать завалы. Людей почти не было: редкие островитяне смотрели на нас настороженно, с тоской и страхом в глазах. Мы шли, стараясь держаться вместе. Наш первый план был прост: найти хоть какую-нибудь повозку или лошадей. Но всё, что могло двигаться, давно увезли вглубь острова Йегеристы. В отчаянии мы добрели до железной дороги. И вдруг услышали глухой гул — поезд. Медленный, скрипящий, словно оживший призрак прежней жизни. Мы переглянулись — ни слова не сказав — и рванули к путям. Прыгать на ходу было безумием, особенно для Леви с его травмами. Но он даже не подумал останавливаться. Когда поезд замедлил ход перед станцией, мы один за другим забрались в открытый вагон, дрожащий от ветра и качки. Каждый стук колёс по рельсам приближал нас к Бэрону. Хистория заботилась о нём, как о собственном ребёнке. Клодия учила его читать, рассказывала сказки перед сном, а иногда — шёпотом — истории о героях, которые сражались за право жить под открытым небом. Когда мы прибыли, королева стояла на пороге, держа на руках младенца — не так давно она сама стала матерью. На её лице сияла та самая глубокая, тёплая улыбка, что вселяла веру в лучшее. — Он очень ждал тебя, — тихо сказала она, уступая дорогу. И Бэрон, заметив меня, со всех ног бросился вперёд. Я опустилась на колени и прижала его к себе. Мне казалось, что я чувствую его сердцебиение — частое, трепетное, живое. — Мам, почему так долго? Я уже даже научился считать дни... Тридцать пять прошло! Это так много! — Бэрон уткнулся мне в плечо. — Не оставляй меня больше, хорошо? — Никогда и ни за что, сынок, — прошептала я, прижимая его крепче. На глазах стояли слёзы. Как когда-то сказала мама, когда Бэрон только родился: ты должна привыкнуть к тому, что твоё сердце будет бегать отдельно от тебя. Как же права она была… За моей спиной медленно подошёл Леви. Он смотрел на нас так, будто пытался вырезать в памяти каждую деталь этой встречи. Когда Бэрон заметил его, он замер. Это был его первый взгляд на отца таким, каким его сделала война: с тростью, с лицом, исчерченным шрамами, со слепым глазом. Мальчик крепче прижался ко мне, в его тёплых, доверчивых глазах дрогнула растерянность. — Малыш, всё хорошо, это твой папа, — сказала я, опускаясь на уровень его глаз. — Он сражался с огромным чудовищем и почти погиб. Но он всё равно остался самым сильным воином человечества. Леви стоял молча. Он не пытался скрыть своих ран. Просто смотрел на сына — честно, открыто. Рядом с нами присела Люция. — Привет, малыш, — мягко сказала она, потрепав Бэрона за рукав. — Я была там, когда твой папа сражался. Он был невероятным! А глаз и шрамы — ерунда. Он всё ещё твой папа. Он — герой, которым ты можешь гордиться. Бэрон чуть оттаял. Медленно, не отпуская моей руки, он сделал шаг вперёд. Леви ждал. Просто ждал. Бэрон повернулся ко мне, спрашивая взглядом: это всё ещё он? Я кивнула и нежно улыбнулась. — Это он, мой хороший. Самый храбрый человек на всём свете. И Бэрон, поколебавшись ещё мгновение, протянул вторую ладошку Леви. Капитан осторожно взял её своей рукой. И в тот момент в воздухе что-то растаяло. Бэрон шагнул вперёд и уткнулся лбом в колени отца, тихо всхлипнув. — Пап, ты правда герой? Леви, превозмогая боль, медленно опустился на песок и обнял сына обеими руками. Его лицо оставалось сдержанным, но глаза были влажными. Впервые за все эти страшные годы он позволил себе слабость — позволил себе быть просто отцом. — Так сказала твоя безумная тётка-крёстная... Но, думаю, ты сам решишь, когда захочешь услышать обо всех невероятных приключениях, в которых мы вместе с ней побывали. В глазах ребёнка вспыхнул огонёк любопытства, и я поняла: обратный путь для Бэрона станет захватывающим путешествием, полным историй о том, что все мы пережили. Позже, я повела сына в дом за вещами — мы с Леви решили: останемся жить в Марлии, на том берегу. Когда мы скрылись за дверью, рядом с Леви встала Люция. — Спасибо, — коротко сказал он ей. — Да брось, — рассмеялась она. — Ты мне уже как родной, капитан Заноза-в-заднице. Она слегка потрепала его по плечу и позвала остальных: — Эй, давайте поможем Кристине! Нам ещё нужно попрощаться со всеми...

***

Спустя три года. Вернувшись в Марлию, мы принялись строить свой дом. Недалеко от нас Люция, Эддо и Мюррей решили построить свой — такой, чтобы у каждого была своя комната и своя ванная. Мама была в шоке, когда узнала, что мы уезжаем с Парадиза. Я предложила ей и Клодии последовать за нами, но ответ был один: — Нет, наш дом здесь. Я предупредила их, что жить в Марлии может быть опасно: Йегеристы по-прежнему были настроены враждебно к нам из-за убийства Эрена и Зика. Мы просто не могли остаться. Да и наши с капитаном души уже давно грел образ собственного дома на берегу моря — где-нибудь подальше от суеты, войны и памяти о прошлом. Конечно, мы все помогали восстанавливать город. Проложили новые дороги из брусчатки, починили школу, церковь, пару лавок. После этого Мюррей и Эддо активнее всех взялись за восстановление больницы. Выжившие из других частей света тоже помогали — привозили лекарства, восстанавливали технологии, доставляли строительные материалы. В общем, за три года мы сделали достаточно, чтобы Марлия снова ожила. Все эти годы я и капитан старались следовать последнему наставлению Эрена — жить спокойно. Мы поженились через год после того, как забрали сына с Парадиза, почти сразу, как Леви исполнилось сорок. Официальную часть — клятвы — мы произнесли на берегу моря, в окружении близких друзей и старых соратников. Решили, что это лучше, чем церковь. Несмотря на апокалипсис, несмотря на бесконечные восстановительные работы, именно океан оставался для нас неизменным островком надёжности и мира. Я помню тот день до мельчайших подробностей. Я стояла босиком на тёплом песке, чувствуя, как лёгкий ветер играет подолом моего платья и треплет волосы. Рядом шумело море, обволакивая нас своим дыханием. Передо мной стоял он — Леви. Как я уже говорила, из-за травмы ноги, полученной в той битве, капитан мог навсегда остаться прикованным к инвалидной коляске. Но его мужество — и трость, подарок от Эддо — этого не позволили. На свадьбе он стоял прямо, опираясь только на неё. Капитан сказал, что тот день — одно из главных событий в его жизни, и он должен встретить его с достоинством. Его строгий чёрный костюм идеально сидел на нём. Но больше всего взгляд притягивали шрамы, пересекающие его лицо, и левый глаз — молочно-белый, немой свидетель того, что ему пришлось пережить. Я смотрела на Леви и думала только об одном: какой же он красивый. Я взяла его за руку. Его пальцы стали чуть грубее, чем я помнила, но мне это нравилось. Его ладонь — самая родная. Леви смотрел на меня своим живым глазом, и в этом взгляде было всё: и любовь, и усталость, и сила. Я слегка наклонилась, чтобы коснуться своим лбом его лба. — Я с тобой. Навсегда. Слышишь? До конца всех времён, — прошептала я, зная, что он поймёт не только слова, но и всё, что стояло за ними. Он медленно кивнул. Его голос был тихим — для меня самым родным звуком на свете: — Помнишь, во дворе штаба Разведкорпуса было дерево, под которым ты силой вытянула у меня признание в любви? — он усмехнулся, а вместе с ним улыбнулись наши гости. — Тогда я сказал тебе, что люблю, и если что-то изменится, я дам знать. Так вот... всё изменилось. Теперь я не просто люблю тебя. Теперь я не представляю своей жизни без тебя. Кудрявая... знай: я скорее умру, чем оставлю тебя одну. Я улыбнулась сквозь слёзы радости. Плакали, казалось, все присутствующие на нашей свадьбе. Люция всхлипывала уже минут десять, не пытаясь это скрыть. Бэрон смотрел на нас с воодушевлением — на своих родителей, которые приняли самое важное решение в своей жизни. Я знала: мы даём ему лучший пример. Будь с тем, в ком уверен на все сто процентов. Леви крепче сжал мою руку. И в этот момент я поняла: мы пережили войну, потери, смерть — ради того, чтобы сейчас стоять здесь, перед лицом бескрайнего моря, и выбирать друг друга. Навсегда.