i don't believe in God, but i believe that you're my savior

Солнечный свет бил прямо в лицо и его изуродованный глаз, скрытый под повязкой болел, когда Ник впервые наставил на него пистолет. Спина ныла от удара о землю и на лице играла яркая улыбка, когда это случилось снова. Трой ненавидел думать о своём детстве, но часто воспоминания проносились перед глазами против его воли, заставляя голову болеть, а руки трястись. Он рос в изоляции и постоянном страхе. Жутком и нарастающем страхе мира снаружи и людей вокруг. Когда наступил апокалипсис — его жизнь не изменилась, она шла в том же темпе и Трой продолжил идти с ней в ногу. То, чего он страшился всю жизнь, от чего его заставили дрожать в ужасе, во что его заставили поверить — наконец-то сбылось. И у него больше не было причин сомневаться в своём отце. Он знал что такое боль. Знал, что значит её причинять. И знал, как терпеть её со стиснутыми зубами. Так что в конце концов он приспособился и после очередного удара его тело не дрогнуло, а из глаз не потекли слёзы. Потом был Ник. Ослепляющее солнце. И голубая ночь. Он хорошо знал, что единственная привязанность, которую он может получить, и которой он заслуживает, могла быть выражена только в форме ненависти. Ненависть была его пищей и водой, была его воздухом, его любовью, его лучшим другом. Трой жил всеми формами насилия, потому что никогда не знал другого. Это было всем, что ему когда-либо удавалось отведать и этого всегда было достаточно. Он был готов принять на себя любой удар. Он готов был терпеть, если бы Ник начал душить его, он готов был попросить ещё, есть бы Ник ударил его по лицу, был готов упасть на колени и умолять о большем внимании, цепляясь за его ноги и пачкая ботинки слезами. Трой хотел обнять Ника, прижаться своим промёрзжим, грязным телом к его, так что он бы подался вперёд, если бы Ник стоял напротив с ножом в руке. Не имело значения чего он хотел, важно было было только то, что он мог вытерпеть. С самого первого дня, когда Ник сидя на полу в грязи и крови, посмотрел на него так, словно он не имел никакого значения, а потом впервые направил на него пистолет — Трой готов был терпеть. Он бы умер с улыбкой на лице, только если бы его убивал Ник. Или он так думал, пока Ник не прикоснулся к нему так нежно, как не касался никто. И Трой развалился в его руках, как засохший лист с большого дерева на ранчо, с которого он так любил срывать листочки, когда был маленьким. Как совсем крошечные и хрупкие игрушечные солдатики, с которыми он играл в детстве. Как наточенный и яркий грифель карандаша, царапающий по бумаге, когда ему было совсем немного лет. Трой не плакал, когда отец бил его, Трой не плакал, когда на него кричали, он не плакал когда к его горлу прижимали лезвие ножа. Он не плакал. Он не плакал. Он не плакал. Он плакал, когда мама и папа ругались. Плакал, сидя на холодном полу подвала. Он плакал, потому что мама его ненавидела, плакал, когда она умерла. Трой плакал, когда Ник прикоснулся к нему, не для того, чтобы ударить. Он плакал и хотел умереть прямо там, когда прикосновение обдало теплом его скулы, когда жар проник глубоко в его кости, вместе с руками, охватившими его спину и вжимающими грудь в тело напротив. И спустя вечность, где-то внутри он тихо напевал, смиряясь с новыми, кажущимися такими чуждыми, непривычно мягкими ожогами.