Притворство

      Феликс устал, жутко устал корчить из себя танцора, каковым, видимо, не является. Всё потраченное на тренировки время, все усилия, старания, все сгоревшие дотла нервы, все забитые мышцы — всё это кажется абсолютно напрасным, когда он в очередной раз не попадает в музыку, потому что просто не может услышать. Он не понимает, где нужно вступать. Не чувствует, в каком моменте песни одна связка должна перейти в другую.       Вроде бы — вот оно: уловил, прочувствовал, понял! Но каждый раз сбивается на две или три секунды. Снова и снова либо забегает вперёд, либо отстаёт. Это выматывает. Злит. Бесит. Бутылка воды издаёт тоскливый хруст, когда он раздражённо стискивает её в своей небольшой ладони.       — Феликс?       Парень от неожиданности вздрагивает, оборачивается — и натыкается на лукавый взгляд Хёнджина, просунувшего растрёпанную макушку в двери. В его глазах плещется любопытство — хорёк, самый настоящий.       Проклятье.       — Почему ты всё ещё здесь? — спрашивает Хёнджин, проскользнув в зал целиком. — Тренировка кончилась почти час назад.       Феликс не находит решения лучше, чем напасть в ответ:       — А ты почему до сих пор не ушёл? — голос и правда прозвучал так резко, будто он злится на Хёнджина за вторжение.       И Феликс действительно злится. Но, разумеется, не на Хвана, хотя тот и появился ужасно не вовремя. Феликс устал, он взвинчен донельзя, и тот факт, что кто-то — Хёнджин! — видит его в таком состоянии…       — У меня встреча в шесть, — спокойно отвечает Хван, кажется, не обратив внимания на интонацию друга. — Кафе тут недалеко, не было смысла ехать домой.       Хёнджин, прищурив свои хитрые глаза, сканирует Феликса взглядом, и парню хочется сжаться в комочек, уменьшиться до размеров хлебной крошки и затеряться на полу. Лишь бы его не видели настолько насквозь — а в том, что Хёнджин видит его насквозь, Феликс не сомневается ни секунды.       Хёнджин ловко выхватывает взглядом детали: из хвоста на макушке выбилось несколько прядей, на лбу испарина, дыхание неравномерное, раскрасневшиеся щёки, полупустая бутылка с водой, телефон рядом с колонками…       — Выматываешь себя дополнительной тренировкой? — озвучивает он очевидное.       Феликсу очень хочется притвориться, что это не так, но парень понимает: пойман с поличным.       — Нужно отработать связку, — он стыдливо опускает взгляд в пол, но в голосе снова слышится раздражение. Феликсу неловко, что его поймали за этим занятием. Феликсу стыдно, что он настолько бестолковый танцор и что ему приходится задерживаться в танцзале. Феликс смущается, что именно Хёнджин — само совершенство в мире танцев — видит эту позорную сторону его жизни.       — Мы занимались этим три часа, — напоминает Хёнджин. — И ты хорошо с ней справляешься.       — Нет, — возражает Феликс, всё ещё не в силах поднять взгляд. — Я не попадаю в ритм. Мне нужно отработать её. На следующем занятии мы будем ставить танец дальше, и если я не разберусь сейчас, то потом будет ещё хуже.       — Ты слишком строг к себе, — Хёнджин улыбается и слегка наклоняется, чтобы поймать взгляд Феликса, по-прежнему опущенный куда-то вниз. — А ещё ты устал. В таком состоянии прогресса не добиться. Иди домой и отдохни. Вот увидишь, на свежую голову сразу станет понятнее.       Феликс набирается смелости и пару секунд смотрит Хёнджину в глаза, но потом не выдерживает и отворачивается к зеркалам с тяжёлым вздохом. Он бы очень хотел ему верить, но Феликс не впервые мучается с танцевальными связками. Он знает, что если сейчас дать слабину, то в будущем это станет огромной проблемой. Именно поэтому Феликс притворно бодрится:       — Нет, — говорит он твёрдо. — Я не стану лучше, если не буду усердно заниматься.       — Ну, как знаешь, — Хёнджин обеспокоенно поджимает губы, но больше не спорит. — Не торчи здесь долго, цыплёнок.       Сердце пропускает удар, когда Феликс слышит уже ставшее родным прозвище.       — Иди уже, — неискренне ворчит он. — У тебя же встреча.       Хёнджин, махнув на прощание рукой, уходит, а Феликс остаётся наедине со своими призраками: с многострадальной связкой, ноющими мышцами и смертельной усталостью.       Прислушаться к Хёнджину, на самом деле, хочется безумно — пойти домой, отдохнуть и разобрать всё по музыке в другой день, на свежую голову.       Но ещё больше хочется другого — пойти в кафе и быть тем, у кого с Хёнджином встреча.       Феликс привычным образом одёргивает себя и не позволяет мыслям течь в эту сторону. Он врёт сам себе, что совсем не устал, что его ещё не тошнит от прослушанной сто раз песни и что его совсем не волнует, с кем договорился о встрече Хёнджин.

***

      Через неделю Хёнджин снова ловит его с поличным и наотрез отказывается уходить.       — Как давно ты задерживаешься после тренировок? — спрашивает он, усаживаясь на пол рядом с Феликсом, а тот от нервов начинает теребить рукава собственной кофты. Феликсу всё ещё стыдно за свою никчёмность перед лучшим танцором группы, но переживания смертельно хочется выплеснуть наружу. Лучше Хёнджина кандидатуры не найти: он точно его не осудит.       — Если честно, я не помню, — признаётся он, пряча взгляд. — Мне кажется, с самого начала.       — Почему?       — Потому что я слабее остальных, — в голосе снова зарождаются раздражённые нотки. — Я не всегда попадаю в музыку, дольше запоминаю связки, и Минхо говорит, что я танцую как заведённый робот, что в моих действиях совсем нет чувств. Механически выполняю движения, и даже это не могу сделать нормально, — последнее слово Феликс почти рычит и со злостью — то ли на Минхо, то ли на себя — дёргает рукав.       — Я бы больше удивился, если бы Минхо тебя похвалил, — неожиданно ухмыляется Хёнджин.       Феликс от этих слов мечтает провалиться сквозь землю: конечно, Хёнджин видит, что его не за что хвалить. Он безнадёжен. Притворяется танцором, хотя на самом деле ничего не может. Однако Хёнджин продолжает:       — Я занимаюсь у него уже несколько лет, и знаешь, сколько похвал слышал за это время? — смешливо сверкая глазами, спрашивает Хёнджин. — Возможно, две. Но не больше. Наш хореограф, знаешь ли, скуп на комплименты.       От слов друга и от его добродушной усмешки становится немного лучше, но Феликс стоит на своём:       — Дело же не только в Минхо, — говорит он. — Тут кругом зеркала, — для пущей убедительности юноша окидывает танцзал взглядом, — а я не слепой. Я вижу, что выделяюсь на фоне остальных. В плохом смысле.       — И поэтому ты решил изнурить себя нагрузкой? — иронизирует Хёнджин. — Феликс, так дело не пойдёт. Дополнительные занятия — это не плохо, но торчать в зале по несколько часов… Ты возненавидишь танцы. Поэтому Минхо и говорит, что ты как заведённый робот. Откуда взяться силам и чувствам, если ты не отдыхаешь?       Феликс понимает, что Хёнджин прав, но…       — А какой у меня выход? — угрюмо спрашивает он. — Без тренировок успеха не добиться.       — Хочешь, я помогу тебе?       — А? — Феликс неверяще поднимает глаза и растерянно смотрит на Хёнджина. Ему же послышалось? Или нет?       — Я позанимаюсь с тобой, если пообещаешь, что прекратишь самоистязание, — Хёнджин с улыбкой протягивает руку ладонью кверху, предлагая Феликсу закрепить сделку звонким хлопком по ней. — Разберём чуть подробнее непонятные места, поможем тебе прочувствовать каждое движение. Такой вариант тебя устроит?       Пару секунд Феликс глупо переводит взгляд с ладони Хёнджина на его глаза и обратно, а потом набрасывается на друга с объятиями.       — Конечно! — восклицает он, пожалуй, слишком восторженно и стискивает Хёнджина со всех силёнок, которые только есть в его маленьких руках. — Спасибо!       Феликс не верит своему счастью. Заниматься с кем-то будет гораздо легче: Хёнджин со стороны увидит его ошибки, поправит, подскажет и — главное — сделает это гораздо мягче, чем прямолинейный Минхо. От восторга хочется кричать.       А ещё хочется кричать от одной только мысли о том, что у него будет настолько легальный повод общаться с Хёнджином почаще.       Через пару секунд эйфория проходит, и Феликс вдруг остро чувствует, как напряжён Хван в его руках. Осознание пронзает электрическим током, и Феликс поспешно отстраняется:       — Ох, Хёнджин, прости, — бормочет он смущённо. — Совсем забыл, что ты не любишь избыток тактильности. Иногда мне кажется, что весь мир такой же липучий, как я, — он неловко хихикает.       — Всё в порядке, цыплёнок, — говорит Хёнджин с улыбкой, и Феликс видит, что он совсем не сердится.

***

      Феликс жалеет о своём согласии в первые же три минуты — когда осознаёт, что Хёнджин будет смотреть только на него. Это уже не общая тренировка — у Ли нет возможности спрятаться за спинами других, нет шанса уклониться от внимательного взгляда лукавых хорьковых глаз.       Один на один с Хёнджином — с человеком, перед которым он меньше всего хотел бы опозориться. Звучит как катастрофа.       Всё катится в пропасть сразу же: его нервы дрожат и заставляют дрожать всё тело, которое отказывается слушаться. Феликс позорно забывает движения уже в первой же связке, путается в собственных конечностях и не успевает за музыкой. Руки и ноги — как у набитой ватой куклы. Части тела будто сговорились ему помешать, и даже дурацкие волосы, выбившиеся из хвоста, падают на глаза и не дают нормально ориентироваться в пространстве.       Феликс сгорает от стыда. Он чувствует, что лицо пылает, — наверняка он выглядит как помидор: надувшийся, покрасневший и нелепый. Смотреть Хёнджину в глаза становится почти физически больно: парень тратит на него своё свободное время, а Феликс лишь безнадёжно проваливается. Ниже и ниже, на самое дно танцевальной ямы.       После третьей позорной попытки Хёнджин выключает музыку, осторожно улыбается и говорит:       — Феликс, не нервничай ты так. Я же не собираюсь тебя бить за каждую ошибку.       В этом нет нужды, думает Феликс. За каждую ошибку он изобьёт себя сам, как только доберётся до дома и окунётся в рефлексию с головой.       Феликс привык к критике в самых прямолинейных и грубых её формах и поэтому искренне удивляется тому, как спокойно и мягко поправляет его Хван. Он не повышает голос. Он не оскорбляет. Он не кидает раздражённых взглядов. К концу их первой тренировки Феликс понимает одно: как бы сильно он ни облажался перед Хёнджином, тот ни за что не ткнёт. И это осознание помогает ослабить оковы собственных страхов и немного — самую малость — расслабиться.

***

      После очередной дополнительной тренировки Феликс по кусочкам рушится на пол и мечтает раствориться в его прохладе. От физической нагрузки всё тело горит, дыхание рваное, а вода не помогает: она испаряется раньше, чем попадает в пищевод. Феликс утомлённо прикрывает глаза и откидывает со лба прилипшие пряди. Кажется, он готов уснуть прямо здесь.       — Может, зайдём куда-нибудь поесть? — вдруг предлагает Хёнджин. Всю сонливость моментально сдувает, и Феликс, собрав остатки сил, принимает сидячее положение. Хорьковые глаза напротив смотрят в ожидании ответа.       — После тренировки? — осторожно уточняет Феликс.       — Да, почему нет? Ты не голодный? Я по ощущениям будто год не ел.       Мысли Феликса мечутся от одной крайности к другой — от пафосного Я согласен идти с тобой хоть на край света до притворного Я совсем не хочу есть. Взгляд Хёнджина пристальный, изучающий, будто он что-то подозревает, и Феликс вдруг чувствует себя в западне: он не может ни признаться, ни соврать, пока на него смотрят так.       — Мне кто-то говорил, что еда после физической нагрузки усваивается хуже, — нелепо пытается объясниться он. — Просто съесть рамён — уже калорийно, а после тренировки — настоящий калорийный бум. Или вроде того, — Феликс неловко улыбается.       — Даже если так — не всё ли равно? — задорно усмехается Хван. — Если кому-то из нас двоих и грозит лишний вес, то уж точно не тебе, — Хёнджин окидывает его взглядом, и Феликс пропускает всё сказанное мимо ушей. Он как никогда остро чувствует свою собственную несуразность: весь какой-то сплюснутый, скомканный, с дурацкими крохотными ладошками, брызгами грязи на щеках и знаком вопроса вместо осанки. Хочется спрятаться под одеялом, чтобы Хёнджин не заметил ни одного несовершенства, но одеяла в танцзале, разумеется, нет, а внимание хорьковых глаз есть.       Феликс невольно сжимается, когда живот предательски урчит, реагируя на слово «рамён».       — Однозначно идём есть, — принимает решение Хёнджин.       А мысли Феликса снова начинают метаться: от Закажу себе только кофе до Съем всё, что он мне предложит.

***

      Один раз их прерывают: женская группа просит освободить зал, потому что у них дополнительные репетиции перед отчётным выступлением. И Феликс, и Хёнджин этих девушек знают: их общие тренировки стоят в расписании рядом, поэтому они часто пересекаются на выходе, а один раз даже ставили общий танец на какой-то праздник. Парни без лишних вопросов освобождают для них танцзал, но Феликсу немного не по себе: он всё ещё недоволен своими навыками, и ему жаль упускать возможность лишний раз потренироваться.       Как и провести с Хёнджином лишний час — но в этом он ни за что не признается.       — Ключи от зала на подоконнике, — говорит Феликс хореографу напоследок. — Минхо просил запереть его на оба замка.       — Хорошо, Феликс, спасибо, — она лучезарно улыбается, Феликс улыбается в ответ и, покидая зал, слышит чьё-то сдавленное хихиканье.       Внутри всё неприятно скручивает. Феликс самый неуверенный не самый уверенный в себе человек, и эти смешки, которые он постоянно слышит, лишь зарывают его ещё больше. Хихиканье эхом звучит в его голове, пока он идёт в раздевалку, вызывает тонну неприятных воспоминаний и снова топит в омуте рефлексии.       Сидя в самолёте несколько месяцев назад, Феликс больше всего боялся, что не сможет найти друзей в новой стране. Обнаружить себя безнадёжно одиноким и чужим посреди большого города — эта мысль доводила его до панической тряски и заставляла отчаянно сжимать подлокотники. И Феликс всё ещё борется с этим. Даже сейчас постоянная боязнь выделиться, выбиться из общего фона никуда не делась: она преследует его назойливой тенью. Он по-прежнему густо краснеет, когда — изредка! — путается в корейской грамматике; по-прежнему раздражается, когда от волнения начинает мешать в кучу корейский и английский; по-прежнему стесняется своих невозможных веснушек, которых почти ни у кого не видел; по-прежнему давится корейской острой едой, а ещё очень часто, словно в самый первый день, чувствует себя маленьким, незначительным Ёнбоком, до которого никому нет дела.       Феликс не знает, как с этим справиться. С момента своего переезда в Корею он пытается быть со всеми дружелюбным — здоровается, улыбается, помогает, угощает и делает ещё много чего. Он продолжает усердно заниматься языком, цепляется за каждую возможность быть полезным и нужным, ловит каждое тёплое слово, но…              Но снова и снова чужие смешки за спиной выбивают его из колеи. И Феликс смертельно устал сражаться с этим.       — Хэй, ты в порядке? — голос Хёнджина вырывает его из омута, в котором Феликс уже задыхается.       — А? — он растерянно поднимает взгляд, не сразу понимая, где находится. Феликс вдруг осознаёт, что успел прийти в раздевалку, переодеться, а теперь сидит на скамейке, пытаясь завязать шнурки на кедах трясущимися пальцами.       — Выглядишь расстроенным, — поясняет Хёнджин. Он тоже уже переоделся и, кажется, ждёт только Феликса, чтобы вместе выйти из корпуса и пройтись до остановки привычным маршрутом.       Случившееся будто замораживает Феликсу язык. Он боится заговорить: вдруг от нервов снова перепутает слова, снова опозорится, выставит себя нелепым? Хёнджин и так видит его в позорных ситуациях чаще других, а Феликс не выдержит, если снова предстанет перед ним иностранным посмешищем.       — Я не… — пытается сказать он, но давится воздухом, раздражённо прикусывает губу и возвращается к злосчастным шнуркам, чтобы не смотреть Хёнджину в глаза. Пальцы всё ещё его не слушаются, элементарный узел не даётся, а на губах проступает металлический привкус крови.       Хёнджин делает то, чего Феликс от него точно не ждёт: подходит ближе, присаживается прямо перед ним и, заставляя Феликса вздрогнуть, прикасается к его несуразным ладошкам своими красивыми руками.       — Позволь-ка лучше я, — говорит он, отводя его руки в стороны. Феликс широко распахнутыми глазами следит за тем, как ловко Хёнджин завязывает ему шнурки, и совершенно не верит в происходящее в эти несколько секунд. — Так-то лучше. Ну так что? — Хван поднимает глаза и смотрит на Феликса снизу вверх. — Расскажешь, что стряслось, цыплёнок?       В грудной клетке что-то настойчиво звенит и стучит, лёгкие не справляются со своей работой, и Феликс, чтобы им помочь, перестаёт дышать. Он изо всех сил цепляется руками за скамейку, чтобы найти хоть какую-то опору, потому что мысли окутаны дурманом, а мир вокруг плывёт, пока Хёнджин смотрит на него вот так. Тепло. Заботливо. Обеспокоенно. Совершенно искренне.       Феликс обнаруживает себя посреди большого города не одиноким.

***

      Через неделю девушки снова просят их освободить танцзал пораньше, но в этот раз Хёнджин покидает помещение вместе с Феликсом, чтобы не оставлять его на растерзание стайке танцовщиц.       — Ты им просто нравишься, — говорит Хёнджин, когда они оказываются достаточно далеко от зала.       Феликс поднимает тяжёлый взгляд и хочет поколотить друга за неуместную шутку, но неожиданно для себя понимает, что Хёнджин вовсе не шутит.       — Не выдумывай, — бурчит он.       — А я и не выдумываю, — Хёнджин усмехается на его реакцию. — Неужели ты в самом деле не заметил, как они на тебя смотрят?       Всё внутри Феликса как-то незаметно напрягается. Он не уверен, что хочет слышать это.       — Так же, как и все в Корее, — угрюмо отвечает он. — Как на диковинную зверюшку.       — Как на очень привлекательную и интересную зверюшку, — поправляет Хёнджин, продолжая хитро улыбаться. — Феликс, да они тебя съесть готовы.       — Ты говоришь ерунду, — ворчит Феликс. — Прекращай.       Ему ужасно неловко это слушать. Он чувствует, как краснота ползёт по шее и щекам, и злится на Хёнджина за его неуместно разыгравшееся чувство юмора. Феликс даже мысли не допускает, что кому-то интересен в подобном плане, и его почти трясёт от того, что всё это говорит Хван.       — Почему ты так не уверен в себе? — Хёнджин, наконец, перестаёт лукаво щуриться и начинает говорить серьёзно. — Почему во всём ищешь подвох? Ты замечательный, многие это видят и просто тянутся к тебе без всякого злого умысла. Ты цепляешь людей. А тот факт, что ты привлекательный иностранец, лишь придаёт тебе загадочности. Девушки такое любят.       Они наконец-то добрались до раздевалки, и Феликс раздражённо распахивает дверь. Феликса совершенно не волнует, что именно любят эти девушки. Слова Хёнджина о том, что он замечательный и цепляет, гораздо приятнее и оседают в груди сахарной пудрой. И всё же болтовня на эту тему злит и давит на больное.       — Вероятно, проблема в том, что я себя не люблю, — буркает Феликс, стягивая резинку с волос. — Ну, знаешь… Я не в своём вкусе, — он фыркает, пытаясь закрыть тему шуткой, но Хёнджина, кажется, уже не остановить.       — Очень зря.       Всё происходит так быстро, что Феликс не успевает среагировать: он чувствует чужие ладони у себя на плечах, а ещё через мгновение его разворачивают лицом к зеркалу. Феликс сталкивается с собственным ошарашенным взглядом, пока кожа горит там, где сквозь футболку ощущаются руки Хёнджина, которые тот не спешит убирать.       — Что видишь? — спрашивает Хёнджин, стоя прямо у него за спиной.       Феликс, честно говоря, не видит ничего — он лишь чувствует: спиной чувствует тепло чужого тела, затылком чувствует чужое дыхание, чувствует слабость в коленях, а сердцем чувствует, что не справится с такой волной нахлынувших впечатлений.       — Феликс, что ты видишь? — чуть настойчивее спрашивает Хёнджин.       Вопросительная интонация вынуждает Феликса по кусочкам собрать себя воедино. Нужно что-то ответить. Нужно заставить себя открыть рот и произнести хоть что-то, пока Хёнджин не понял, как он плывёт от его близости.       А плывёт Феликс просто ужасно — так сильно, что не замечает, как переходит на английский. Вспомнить корейскую грамматику он сейчас просто не в состоянии.       — Just me, — бормочет Феликс, и от этих двух слов ему становится невыносимо больно. Они стоят рядом, Феликс видит отражение Хёнджина тоже и понимает, насколько они разные. Хёнджин высокий, атлетичный — настоящее произведение искусства. А он… А он действительно just Felix. И рядом с Хёнджином смотрится крайне неуместно.       — И почему ты считаешь, что это плохо? — Хёнджин не обращает внимания на английский и спокойно продолжает диалог. — Феликс, ты очень, очень красивый, — произносит он на выдохе, и Феликс уже не просто плывёт, а — тонет.       Правое плечо обжигает холодом, когда чужая ладонь пропадает, но Феликс не успевает прийти в себя: он почти подпрыгивает от неожиданности, ощущая аккуратное прикосновение к волосам. Мурашки рассыпаются по позвоночнику, а руки начинают мелко подрагивать.       Кажется, что его вот-вот разорвёт на кусочки.       — Тебе очень идут твои длинные светлые волосы, ты с ними похож на ангелочка, — продолжает говорить Хёнджин, мягко улыбаясь. — А по твоим веснушкам, — он кончиками пальцев невесомо проводит по щеке Феликса, — можно ориентироваться во время морского плавания.       Феликс не понимает, хорошо ему или плохо. Лицо горит, в горле пересыхает, ватные ноги еле держат, сердцу в груди невыносимо тесно, но он готов терпеть эту пытку вечно, пока Хёнджин говорит ему такие слова и так прикасается к нему.       А ещё Феликсу страшно выдать себя. Когда пальцы Хёнджина скользят по щеке куда-то вниз, Феликс не успевает даже подумать: его рука подрывается вверх и отчаянно хватает Хёджина за запястье, чтобы остановить и избежать случайного — Феликс знает, что случайного — прикосновения к его губам.       Феликс не выдержал бы. Феликсу хотелось бы сегодня добраться до дома, а не умереть от разрыва сердца. Видимо, Хёнджин это понимает и оставляет тему внешности:       — И, кстати, танцуешь ты очень хорошо, — добавляет он. — Что бы ты там себе ни фантазировал. Я вижу, что ты становишься всё лучше с каждой тренировкой.       Хёнджин улыбается и свободной рукой треплет Феликса по макушке, путая волосы, — этот простой жест разряжает обстановку. Мысли выныривают из вязкого тумана, и, глядя на Хёнджина, который идёт к своему шкафчику переодеваться, Феликс смущённо бормочет:       — Thank you, Jinny, — он всё ещё не в состоянии совладать с корейской грамматикой.       — Не за что, цыплёнок, — Хёнджин улыбается.

***

      С того дня, как Хёнджин ушёл на больничный, в жизни Феликса всё пошло наперекосяк.       Начало было почти безобидным: ему не хватало Хвана на общих занятиях, и он безумно скучал по их тайным тренировкам. Феликс чувствовал себя одиноко, но знал, что это рано или поздно закончится. Подобные мысли помогали ему переносить даже едкие комментарии Минхо.       Пару раз Феликс порывался прийти к Хёнджину домой и чем-нибудь помочь. Сам он переносил простуду просто отвратительно и не мог не переживать, представляя друга в таком же состоянии. Хёнджин отказывался: твердил, что Минхо его убьёт, если он заразит Феликса — в таком случае команда на время потеряет двух танцоров, и постановку танца придётся ставить на паузу. Феликс ворчал, но с аргументом соглашался.       Но даже это хрупкое спокойствие начало рушиться довольно быстро. Позже Феликс не раз думал, что его удача оказалась привязана к Хёнджину за хвост — объяснить её отсутствие иначе не получалось.       Сначала посыпались проблемы в университете: в преддверии сессии свалилось много заданий, которые Феликс физически не успевал делать в свободное время. Нужно было чем-то пожертвовать — или тренировками, или сном. Феликс выбрал сон.       Силы заканчивались стремительно. Недосып накапливался, вместе с ним снежным комом росла усталость, настроение скакало. Тренировки превратились в настоящую пытку: связки давались тяжелее, чем обычно, мозг не соображал, Минхо сердился, и от этого всего ужасно хотелось то кричать, то плакать.       Нужно просто пережить, твердил себе Феликс. Перетерпеть. Любой сложный период обязательно заканчивается. Рано или поздно придёт конец заданиям, сон восстановится, эмоциональные скачки уйдут, Минхо подобреет, а Хёнджин выздоровеет. Всё наладится — так он себе твердил, но с каждым днём верил в это всё меньше.       Джинни, 20:03: как тренировка?       Ликс, 20:28: хорошо. Как ты себя чувствуешь?       Хёнджин звонит ему почти сразу же, едва Феликс отправляет ответ. Устало вздохнув, Феликс садится на скамейку и готовится к долгому разговору. В раздевалке всё равно никого нет, а Хёнджин не может звонить просто так. Плохое предчувствие разливается по венам.       — Что случилось, Феликс? — вместо приветствия спрашивает Хёнджин. Его голос звучит обеспокоенно, и Феликсу становится не по себе.       — Хотел задать тебе тот же вопрос, — отвечает он. — Почему ты звонишь? С тобой всё в порядке? — Феликс хотел бы заткнуть сам себя, но волнение берёт верх. — Нужна какая-то помощь? Тебе не стало хуже?       — Феликс, со мной всё хорошо, — заверяет его Хёнджин, перебив поток обеспокоенных вопросов. — Я завтра иду ко врачу. Думаю, на следующей неделе уже смогу ходить на тренировки. Как прошла сегодняшняя? — снова возвращается он к теме, которой Феликс так старательно избегает.       — Я же написал: хорошо, — напоминает он.       — Мне можешь сказать правду, — отвечает Хёнджин.       Феликс до боли прикусывает щёку. Откуда Хёнджин может знать…? Тренировка прошла ужасно: он путался в ногах, не мог вспомнить простейших движений, совершенно не попадал в музыку, а один раз споткнулся и упал. Минхо даже не сказал ничего, просто одарил убийственным взглядом, отчего Феликс почувствовал себя самым никчёмным никчёмышем. Хочется лечь, расплакаться, а потом уснуть, но даже этого он не может себе позволить: дома ждёт гора заданий.       Но Феликс не хочет грузить всем этим Хёнджина. Он болеет, у него своих забот полно.       — Всё в порядке, Хёнджин, правда, — неубедительно бормочет он. — Я просто очень устал.       — И опять изнурял себя дополнительной тренировкой?       — Да. Если честно, без тебя гораздо сложнее, — признаётся Феликс.       — Я скоро вернусь, цыплёнок, — мягко обещает Хёнджин, и Феликс одним только слухом улавливает его улыбку. — Пожалуйста, не мучай себя. Иди домой и как следует отдохни.       — Конечно, — врёт Феликс. — Отдохну.

***

      Силы окончательно покидают его на следующем же занятии. Мозг не работает, и Феликс очень смутно помнит, что именно происходило в танцзале. В голове остались лишь какие-то отблески: он перепутал своё место в линии, он случайно задел рукой Джисона, он уснул во время перерыва, а потом — когда все ушли, а он упрямо остался — несколько раз упал и расшиб себе колено.       Боль гудит по всему телу: физически надрываются мышцы, морально — душа. Феликс невыносимо устал. Феликс не понимает, почему жизнь так с ним обходится. Разве он делает что-то плохое? Он старается хорошо учиться, старается хорошо танцевать, старается быть хорошим другом, правда старается, изо всех сил… И всё летит в бездну. Всегда. Снова и снова.       Губы едва ощутимо трясутся, а мир перед глазами всё сильнее расплывается. Феликс на грани. Он на автомате доползает до раздевалки, заставляет себя переодеться, дрожащей рукой гасит свет и, накинув рюкзак на плечи, выходит на улицу.       Все контуры города смешиваются в одну массу, будто кто-то провёл кистью по ещё сырому полотну. Слёзы застилают глаза, но Феликс поклялся себе, что дотащит их до дома. Если он даст волю эмоциям, то уже не сможет собраться — это обернётся катастрофой по всем фронтам.       Две минуты он стоит, уставившись в небо и пытаясь выровнять дыхание. Чуда не происходит: обида на жизнь всё так же горит внутри и жжёт глаза. Вдохнув поглубже, он делает пару шагов в сторону остановки, готовый и дальше пробиваться сквозь эту несправедливость, но его останавливает до боли знакомый голос:       — Феликс!       Он поворачивает голову и видит спешащего к нему Хёнджина. Феликс, не веря своим глазам, промаргивается — могло же ему от недосыпа померещиться? Однако Хёнджин не пропадает и подходит всё ближе и ближе. Он выглядит абсолютно реальным и, главное, здоровым: шаг бодрый, дыхание свободное, да и в голосе не слышалось хрипоты. Уголки губ немного дёргаются вверх: Феликс даже не осознавал, как сильно он скучал по нему всё это время.       Хёнджин широко улыбается, но его улыбка меркнет, когда он оказывается достаточно близко, чтобы увидеть, что у Феликса глаза на мокром месте.       — Цыплёнок, что случилось? — взволнованно спрашивает он, и Феликс понимает, что ещё немного — и он точно больше не сможет сдерживаться. Не под этим пронзительным взглядом.       — Ничего не… — он запинается и тихо всхлипывает: взгляд Хёнджина словно разбил его цепи самоконтроля, и эмоции уже готовы хлынуть наружу. — Со мной всё… — он хочет сказать «хорошо», но снова спотыкается, понимая, что не может соврать. Феликс беспомощно жмурится, чувствуя, как горячие слёзы всё-таки начинают струиться по щекам. Ему стыдно и неловко, ему хотелось бы улыбнуться и сказать Хёнджину, как он рад его видеть, но вместо этого он роняет лицо в ладони, сжимается под тяжестью навалившихся проблем и плачет, дрожа всем телом.       — Боже, Феликс, — выдыхает Хёнджин — и притягивает его в объятия. В этот момент — уткнувшись лицом в Хвана, сжавшись в его руках — Феликс окончательно теряет контроль над своими эмоциями и начинает рыдать.              Силы кончились.              Феликс не знает, сколько времени он так стоит. Ему правда кажется, что он сейчас задохнётся: слёзы душат с убийственной силой. У него никак не получается вдохнуть полной грудью, он лишь рвано хватает воздух губами и плачет, плачет, плачет. Солёная жидкость в глазах всё никак не заканчивается, а он отчаянно цепляется ладонями за кофту Хёнджина, будто это его единственная связь с реальностью, которая держит на плаву и не даёт утонуть в собственных эмоциях.       Феликс чувствует, как Хёнджин осторожно просовывает руки ему под рюкзак и, поглаживая по спине, прижимает к себе ещё крепче. Феликс в ответ доверчиво жмётся к нему, окончательно прячет лицо в чужой кофте и всё больше теряет себя.       Он устал. Он больше не может притворяться сильным, открытым, бодрым, дружелюбным мальчиком из Австралии. Он не справляется с давлением большого города.       Феликс смутно различает, что Хёнджин что-то ему говорит, но не понимает слов: в ушах стоит шум. Но ему и не важно: такому тактильному человеку, как Феликс, прикосновения всегда говорили и помогали гораздо больше любых слов.       Тактильность. Слово вспыхивает на задворках сознания совсем не вовремя и заставляет Феликса почувствовать вину ещё острее. Стыд за своё глупое поведение ошпаривает каждую клетку тела, и он пытается заговорить:       — Хёнджин, — бормочет он едва слышно сквозь всхлипы, — ты не… — от сбитого дыхания Феликс заикается, — ты не любишь… прикосновения…       Отпустить Хёнджина сейчас, когда он буквально служит единственным оплотом для его измучанного сознания, кажется чем-то сродни самоубийству, прыжку со скалы — Феликс смертельно не хочет этого делать, но мысль о том, что Хёнджину дискомфортно, упрямо шепчет: Феликс не только слабак, но и эгоист.       — Главное, чтобы тебе стало легче, — спокойно возражает Хёнджин. — Всё хорошо, Ликси. Я готов обнимать тебя так долго, сколько потребуется, — Феликс чувствует, как чужая ладонь мягко поглаживает его по голове, и начинает плакать с новой силой.

***

      Измучанный и обессиленный, Феликс не сразу возвращается в реальность. Окончательно его будит звук поворачивающегося ключа, и парень вдруг обнаруживает себя на лестничной клетке в незнакомом доме, пока Хёнджин открывает дверь.       — Где мы? — спрашивает он осипшим голосом. Слёзы наконец-то иссякли, и Феликс больше не плачет, но щёки ужасно чешутся, дыхание никак не восстановится, а в горле пересохло. Ужасно хочется воды, тепла и мягкой подушки.       — У меня дома, — Хёнджин отходит в сторону. — Проходи.       Феликс, остолбенев, переводит взгляд с друга на дверь и обратно. В голове смутно всплывают какие-то обрывки: он помнит, что Хёнджин куда-то звонил, потом была поездка на машине (такси?), а теперь вот…       — Хёнджин, я не… — пытается что-то возразить он, но мысли разбегаются. — Не стоило…       — Мне нужно было оставить тебя рыдающим на улице? — Хёнджин позволяет себе ласковую усмешку и, положив ладонь Феликсу на спину, легонько подталкивает вперёд. — Заходи.       Мягкий голос парня укутывает, и Феликс разрешает себе раствориться в нём и поддаться. Он не может себя обмануть: ехать домой хочется меньше всего на свете — там его ждёт гора заданий, новый приступ самоистязания и ощущение полного, беспросветного одиночества. Он обязательно пожалеет о своём решении завтра, но сейчас Феликс — впервые за долгое время — даёт себе окунуться в жалость и сочувствие к самому себе.       Пока Хёнджин гремит посудой на кухне, Феликс находит дверь в ванную и подставляет руки под струю ледяной воды, чтобы немного отрезвиться. Смотреть на собственное отражение не хочется: лицо раскраснелось, глаза опухли, волосы прилипли к щекам — жалкое зрелище. Феликс поспешно ополаскивает лицо и из последних сил скользит на кухню. Ужасно хочется пить.       Стакан с водой уже заботливо поставлен Хёнджином на стол, и Феликс осушает его за мгновение. Кажется, что сто лет ничего не пил: он обезвожен слезами под ноль. Парень чувствует, как буря отступает всё дальше: ветер чувств улёгся, ливень из слёз ушёл, осталось лишь ощущение холодного сырого воздуха, промозглого, пробирающего до костей. Но это уже не кажется проблемой: тепло от плиты, мягкий свет лампочек и снующий по кухне туда-сюда Хёнджин согревают.       Феликс забирается на табуретку с ногами, прижимает к себе колени и прислоняется затылком к стене, наблюдая за Хёнджином. Кажется, он собирается заваривать чай: на столе появляются чашки, заварочный чайник, сахарница и кусочки фруктов.       — Почему ты оказался рядом? — вдруг тихо спрашивает Феликс. — Ну, у корпуса. Ты же не мог знать, что я задержусь после тренировки и…       Хёнджин на мгновение отвлекается от чайника и так смотрит на него, что Феликс понимает, какую глупость сморозил.       — Ладно, ты знал, что я задержусь, — поправляет он сам себя. — Но я всё равно не понимаю. Такие совпадения разве бывают?       — И не такое бывает, — философски замечает Хёнджин, позволяя себе лёгкую улыбку. — Я же говорил тебе на днях, что хорошо себя чувствую. Мне закрыли больничный, но на тренировки разрешили приходить только со следующей недели. Квартира мне порядком надоела за эти дни, так что я решил прогуляться. Ноги сами принесли к корпусу. Увидел свет в окнах танцзала, и понял, что один маленький вредный цыплёнок снова терзает себя лишними занятиями. Хотел зайти и увести тебя оттуда силой, но ты вышел раньше, чем я обошёл здание.       Чай наконец готов. Феликс обхватывает ладонями слишком большую кружку и наслаждается исходящим от неё теплом, а Хёнджин садится на соседнюю табуретку и кидает в свою чашку лимонную дольку.       — Почему тебя так волнуют мои дополнительные занятия? — задаёт Феликс ещё один терзающий его вопрос.       — Переживаю за тебя, — отвечает Хёнджин. Он пристально смотрит Феликсу в глаза, и парень, не в силах это выносить, утыкается взглядом в чай. — И, как видно, не зря. Расскажешь, что случилось?       Феликс не знает, как объяснить Хёнджину произошедшее. Теперь, когда он немного успокоился, собственные рыдания кажутся беспричинными и очень глупыми: подумаешь, много заданий и накопленный недосып… Кто будет из-за этого плакать? Феликс до боли прикусывает губу, понимая, что заставил друга волноваться на пустом месте, нервно делает глоток из кружки, а потом утыкается носом в колени и отчаянно жмурится.       — Если честно, это всё кажется такой нелепицей, — признаётся он.       — Феликс, — Хёнджин, выдержав секунду, мягко гладит его по голове, от чего Феликс едва заметно вздрагивает, — если это заставило тебя так рыдать, то это не нелепица. Перестань себя корить и запирать свои чувства на замок. Ты можешь со мной поделиться.       Хёнджин говорит так искренне, что Феликс действительно предпринимает попытку объяснить. Слова с трудом складываются в предложения, и Феликсу кажется, что он говорит несвязно, как ребёнок, но Хёнджин терпеливо слушает, лишь в глазах всё больше и больше сочувствия с каждой минутой.       — Это переутомление, — говорит он, когда Феликс заканчивает перечислять свои горести. — Ничего удивительного. Стоило мне заболеть, как ты с утроенным рвением принялся заниматься самоистязанием. На минуту нельзя оставить, — Хёнджин ласково треплет Феликса по голове, вызывая у него лёгкую улыбку, поднимается с места, берёт опустевшие кружки и принимается их мыть.       Феликс же сидит, смотрит на него и чувствует, как всё больше успокаивается. Благодарность к Хёнджину за его заботу растекается по венам, и Феликс совершенно не представляет, как это выразить. Ещё два часа назад он, одинокий и забитый, смотрел слезящимися глазами на своё разбитое колено, а теперь сидит у Хёнджина на кухне и внутренне плавится от того, насколько ему хорошо, тепло и комфортно.       Пока Хёнджин моет кружки, усталость берёт своё. Обессиленный накопленным недосыпом и внезапными рыданиями, разморённый чаем и теплом, Феликс сам не замечает, как засыпает, прислонившись головой к стене.

***

      Феликс не сразу находит в себе силы открыть глаза. Он несколько раз выныривает из снов, но веки, налитые свинцом, слипаются раньше, чем он успевает хотя бы взглянуть на часы. Когда Феликс просыпается окончательно, он видит на экране телефона страшное 13:48, в панике — проспал занятия!!! — подскакивает на кровати и только потом понимает, что на дворе воскресенье. Облегчённо выдохнув, Феликс падает обратно на подушку и прикрывает глаза, мечтая снова провалиться в сон, но металлический грохот откуда-то из глубины квартиры рушит его планы.       Феликс поспешно принимает сидячее положение и, протерев сонные глаза, оглядывается: это не его комната и не его квартира. Он не просто проспал до обеда, он проспал до обеда в чужой кровати.       Воспоминания о произошедшей накануне истерике наконец-то всплывают в голове, и он понимает, где находится: у Хёнджина. Наверное, это он гремит посудой на кухне.       Феликс не помнит, в какой момент уснул и как оказался в этой комнате. Последняя картина, которая встаёт перед глазами, — намывающий посуду Хван, а дальше — только темнота. Феликс молится лишь о том, чтобы до кровати он дополз сам: мысль о том, что его тащил Хёнджин, очень пугает.       Парень вылезает из-под одеяла: на нём те же штаны с кофтой, что и вчера, — выходит, он запачкал Хёнджину кровать уличной одеждой. Феликсу стыдно и неловко, но выбора в любом случае нет: он встаёт и волочится в сторону кухни. Где вообще спал Хёнджин, если Феликс занял его кровать?       Хёнджин замечает Феликса раньше, чем он успевает что-то сказать. Сам парень стоит у плиты, где на сковороде что-то шипит и плюётся, его лицо мило раскраснелось от жара, а на поясе забавный фартучек. Феликс не может сдержать лёгкий смешок.       — Доброе утро, — улыбается Хёнджин. — Я уже хотел пойти проверить, всё ли с тобой хорошо. Видимо, твой организм решил отомстить тебе за все недосыпы разом.       — Это точно, — соглашается Феликс. — У тебя есть запасная зубная щётка? Мне бы умыться.       — В шкафу под раковиной, правая дверца. Умывайся, и будем есть. Ты завтракать, а я обедать.       Феликс благодарно улыбается и плывёт в ванную, задерживаясь там дольше обычного. Вид у него просто ужасный: весь помятый, растрёпанный, на лице красные хаотичные линии — следы складок. Одежда тоже выглядит так, будто лежала комом в сундуке последние две недели. Феликсу не хочется появляться в таком виде перед Хёнджином, но хуже чем вчера он уже вряд ли будет выглядеть. Хорошенько умывшись и расчесавшись, Феликс возвращается на кухню.       Весь жар от плиты из неё уже ушёл: Хёнджин открыл окно, поэтому кухня наполнена приятной прохладой. Сам Хёнджин, что-то мыча себе под нос, раскладывает содержимое сковородки по тарелкам, и Феликс понимает, что больше не в силах сдерживаться. Не после всего того, что этот человек для него сделал.       — Хёнджин, прости меня, — выдыхает он, приближаясь к нему.       — За что? — только и успевает спросить тот, прежде чем Феликс, подкравшись со спины, изо всех сил стискивает его в объятиях. Хёнджин замирает, а Феликс, чувствуя бешеное биение собственного сердца где-то в горле, жмётся щекой к чужой лопатке.       — За это, — бормочет он, прикрывая глаза. — Я знаю, что ты не любишь тактильность, и ты вчера очень долго терпел мою хватку, но я просто не могу не обнять тебя, Хёнджин, — от волнения Феликс начинает тараторить и не может остановиться. — Я безумно благодарен тебе за помощь. Если бы не ты, я бы, наверное, пришёл вчера домой, попытался сделать пару заданий, а потом разрыдался бы и уснул на полу, сжавшись в комочек от жалости к себе. Я так счастлив, что ты у меня есть. Ты никогда не осуждаешь, ты всегда готов помочь, ты всегда рядом. Отправляясь в Корею, я и представить не мог, что найду здесь такого замечательного друга, как ты, — на слове «друг» в горле неприятно сдавливает, но Феликс проглатывает невысказанное и лишь жмётся к Хёнджину ещё крепче. — I'm so happy to have you in my life.       Феликс замолкает и жмурится, с ужасом ожидая последствий своих слишком смелых заявлений. Сердце колотится так стремительно, словно хочет пробить дыру в рёбрах, и Феликс уже почти жалеет о том, что не сдержался, но слышит в ответ:       — Взаимно, цыплёнок, — голос Хёнджина звучит лукаво, и Феликс заметно расслабляется. — Я тоже очень рад, что ты у меня есть. Но тебе всё же придётся выпустить меня из объятий, иначе твой завтрак остынет.

***

      Жизнь как-то постепенно замедляет свой темп и возвращается в привычный ритм. Хёнджин помогает Феликсу с заданиями, чем способствует улучшению сна, и Феликс снова находит в себе силы танцевать, перестаёт путаться и начинает улыбаться окружающим. Их тайные тренировки тоже возобновляются, и Феликс ловит себя на том, что почти перестал нервничать: глупо стыдиться перед тем, кто видел тебя опухшим от слёз и помятым от 14-часового сна.       Лишь одно Феликса беспокоит: собственные чувства к Хёнджину. Он давно понял, что никакая это не дружба, но всё верил, что его отпустит, как было со школьными влюблённостями. Однако время шло, а его не отпускало. Наоборот: казалось, что с каждым днём он падает всё больше. История с вечерней истерикой это только подтвердила.       Теперь, по прошествии некоторого времени, Феликс оценивает ситуацию трезво. Он не может не думать о том, как цеплялся за Хёнджина и плакал в его кофту. Он не может не вспоминать аккуратные поглаживания по спине и волосам. Он больше не врёт сам себе: он хочет обнимать Хёнджина постоянно, хочет находить покой и мир в его руках, хочет пить с ним чай по ночам и делить завтраки-обеды.       Феликсу неловко от собственных мыслей, и он был бы рад от них убежать, но, разумеется, у него не получается. В итоге всё приходит к неизбежному — он пытается убежать от Хёнджина. Не в буквальном смысле: они продолжают вместе тренироваться, ходят перекусить вдвоём и переписываются круглые сутки. Но Феликс чувствует себя скованно: он боится лишний раз посмотреть на друга, избегает любых — даже случайных — прикосновений, а ещё тщательно следит за словами: как бы чего не ляпнуть.       Феликс снова во всём виноват.       — Феликс, что происходит?       Вопрос застаёт его врасплох, но парень старается не подавать вида. Феликс продолжает возиться с проводами от колонок, будто это самое интересное в мире занятие. Будто усевшийся прямо напротив него Хёнджин его совсем не волнует. Будто Феликс не мечтает сбежать подальше от этого вопроса, который мечом нависает над их дружбой, готовый перерубить её в любой момент.       — О чём ты? — не поднимая глаз, спрашивает он. Вопрос звучит глупо, но даёт Феликсу выиграть две несчастные секунды, которые всё равно не помогают придумать вразумительный ответ. Он смотрит на свои мелко подрагивающие ладони и продолжает отключать и перевязывать провода.       — Ты боишься меня, — говорит Хёнджин. Феликс ощущает его взгляд на своём лице, слышит в его голосе нотки беспокойства и горечи и чувствует себя самым последним трусом и лжецом, который мучает себя и заставляет мучаться других. Чувство вины с готовностью начинает грызть его душу, но Феликс не может заставить себя поднять взгляд. Он знает, что если посмотрит Хёнджину в глаза и увидит там что-то болезненное, то выложит ему всё, как есть. И потеряет даже те отношения, какие есть сейчас. Феликс слишком дорожит ими, чтобы так рисковать.       — Не говори ерунды, — хмыкает он. Провода предательски заканчиваются, и Феликс срочно ищет себе другое занятие. Он нервно хватается за бутылку с водой и делает глоток, надеясь, что Хёнджин не замечает, как дрожат его руки, пока он открывает крышку. — Почему я должен тебя бояться?       — Это ты мне скажи, — просит Хёнджин. — Ты ведёшь себя так, будто я сделан из хрусталя, а ты боишься меня разбить. Я вижу, что ты тщательно выбираешь каждое слово, которое говоришь, что…       — У меня всё ещё трудности с корейским, — напоминает Феликс, перебивая. И снова делает глоток воды: в горле вдруг ужасно пересыхает.       — Твой корейский лучше, чем у многих носителей языка, — возражает Хёнджин. — И дело не только в словах. Мы с тобой занимались полтора часа, и ты ни разу не посмотрел мне в глаза.       Проклятье. Феликс не знает, куда деть взгляд, чтобы это не казалось подозрительным. Он начинает закручивать крышку бутылки и вздрагивает, когда ощущает горячее прикосновение к запястью. Длинные пальцы Хёнджина обвивают его тоненькую руку крепкой хваткой, и Феликс обречённо понимает, что как прежде уже не будет. Хёнджин не позволит ему уйти, не узнав ответа.       — Феликс, посмотри на меня, — просит Хёнджин. Его голос звучит так отчаянно и умоляюще, что Феликс, нервно сглотнув, всё-таки поднимает взгляд. И умирает где-то внутри.       Он смотрит в эти глаза как в зеркало. Он знает, что его глаза выглядят сейчас так же: что они полны боли, страха и непонимания. Феликс хочет зажмуриться и исчезнуть, лишь бы никогда в жизни им больше не пришлось смотреть друга на друга так.       — В чём дело, цыплёнок? — спрашивает Хёнджин, и его голос звучит так тихо, будто он опасается что-то разрушить. — Почему ты начал меня бояться?       — Я не боюсь тебя, Хёнджин, — неуверенно спорит Феликс, но его голос звучит так слабо, что он и сам себе не поверил бы. Хёнджин тоже не верит.       — У тебя руки дрожат, — замечает он. Феликс и без него знает, что это так: правая рука трясущимися пальцами цепляется за ткань штанов на колене, а левая рука, угодившая в ловушку Хёнджина, трясётся так, что вода в бутылке едва заметно плещется.       Феликсу кажется, что его сердце разорвётся прямо сейчас. Он не понимает, как лучше поступить: продолжить врать — и потерять доверие Хёнджина навсегда или сказать правду — и потерять их дружбу. Феликс не хочет делать этот выбор. Всё это время он просто хотел сохранить их общение, хотел быть рядом с Хёнджином, хотел быть для него самым близким другом и даже не допускал мысли о том, чтобы попросить чего-то большего. Но Хёнджин прямо сейчас вынуждает его сделать это — и всё сломать.       А Хёнджин не облегчает ему задачу. Феликс, кажется, начинает дрожать всем телом, когда ощущает ласковые поглаживания пальцами на своём левом запястье. И в этот момент он понимает, что точно не сможет соврать. Хёнджин заслуживает знать правду, даже если из-за этого Феликс рискует потерять самого близкого человека, которого обрёл в чужой стране.       — Хёнджин, я… — он нервно сглатывает подступивший к горлу ком и жмурится, боясь увидеть реакцию на свои слова. — Я не хотел всё портить, — виновато выдавливает он. — Я надеялся, что смогу всё сохранить, — Феликс снова начинает путаться в корейских словах и сам не замечает, как перескакивает на английский. — I just wanted to be a good friend for you, — сердце горит, давит изнутри и подогревает слёзы, которые уже потоками льются из его глаз. — I'm so sorry I couldn't do it, — Феликс опускает голову и слышит, как капли из его глаз разбиваются об пол. А вместе с ними, кажется, разбивается он сам.       — Феликс, что ты такое говоришь? — в голосе Хёнджина звучит искренняя озадаченность, и от этого Феликсу становится ещё хуже. — Ты замечательный друг. Почему ты решил, что это не так? — Феликс чувствует на щеке тёплую ладонь, которая ласково вытирает слёзы, и безумно хочет раствориться в этом прикосновении, но знает, что самые неприятные слова ещё впереди. — Феликс, ты слышишь меня? Ты хороший друг.       — No, — сдавленно возражает он. — I'm a bad friend. I can't be a good friend, because I'm deeply in love with you, — собственный голос звучит так тихо, что Феликс до последнего не понимает, сказал ли он это на самом деле или только подумал. — I tried to hide away from my feelings, Jinny, but it's so hard, — продолжает он, а слёзы всё текут и текут из его глаз. — I'm so sorry, — надрывно говорит Феликс, всё больше и больше сжимаясь в комочек. Всё тело трясёт, а глаза жгуче болят — настолько сильно он жмурится.       Феликс с ужасом ожидает развития событий. Он не готов морально, но понимает, что вот-вот заботливые руки отпустят его щёку и запястье, которые тут же обожжёт холодом. Он ожидает хлопка двери танцзала. Он легко представляет, как Хёнджин говорит ему массу неприятных корейских слов, обозначающих конец дружбы и отвержение.       Феликс не готов только к тому, что его ласково потянут на себя и скажут по-английски:       — Сome here. I want to embrace you.

***

      Феликс долго не может успокоиться. Он сидит в объятиях Хёнджина, зарывшись лицом в его футболку, и тихо плачет, пока парень поглаживает его по спине и мягко покачивается из стороны в сторону, будто хочет убаюкать все тревоги.       — Как ты себя чувствуешь? — спрашивает Хёнджин, когда всхлипы почти прекращаются.       — Выжатым, — тихо отвечает Феликс. Он всё ещё не верит в происходящее и боится открыть глаза. Весь мир сузился до одних только ощущений: чужая футболка под щекой, чужой запах вокруг, чужие руки на спине и чужое дыхание на волосах. Феликсу страшно, что всё это рассыплется, как только он пошевелится.       — Иногда я радуюсь, что я не такой эмоциональный, как ты, — с мягкой усмешкой говорит Хёнджин. — А иногда тебе завидую, — Феликс сильнее сжимает в пальцах ткань, когда чувствует поцелуй в макушку. — Нам пора уходить, цыплёнок. Корпус скоро будут закрывать. Мы и так занимали зал неприлично долго.       Меньше всего на свете Феликс хочет шевелиться и покидать такое успокаивающее положение, но он понимает, что Хёнджин прав. Феликсу всё ещё страшно, что происходящее — обман его воспалённого мозга, но он напоминает себе, что всего полчаса назад боялся потерять Хёнджина навсегда. То, что происходит, — огромный подарок, о котором он не смел даже думать.       Феликс заставляет себя отлипнуть от Хёнджина, чья тактильность приятно возросла, и по пути в раздевалку заходит в туалет, чтобы умыть лицо.       Из зеркала на него смотрит кто-то совершенно чужой. Вроде всё тот же just Felix — с растрёпанными белобрысыми волосами, брызгами на щеках, нелепыми ладошками и ещё целой стопкой недостатков. И всё же другой: Феликс не помнит, когда его глаза так сияли в последний раз. Смывая остатки слёз, он нелепо улыбается своему отражению и идёт в раздевалку.       Хёнджин уже успел переодеться и стоит у зеркала, пытаясь забрать непослушные пряди в хвост. Феликс, окончательно успокоившийся, смотрит на него и всё ещё не может поверить в случившееся чудо. Думая о Хёнджине, он никогда даже не допускал мысли, что его чувства могут быть взаимны. У него к парню миллион вопросов: как давно я нравлюсь тебе? Ты из-за этого предложил мне помощь с танцами? Ты из-за этого терпел мои объятия? Почему ты отказался от помощи, пока болел? Ты тащил меня до кровати, когда я уснул? Почему ты решил допросить меня именно сегодня? Феликсу не терпится вывалить весь этот поток на него, а потом слушать, слушать и слушать его голос в ответ, но сейчас Феликс вдруг смелеет и понимает, что больше всего на свете его интересует другое — как сильно раздвинулись границы тактильности Хёнджина?       — Ты как-то слишком хитро молчишь, — замечает Хёнджин. Он наконец-то закончил с причёской, но несколько упрямых прядей всё равно выбились из резинки и обрамляют его лицо. — Что ты задумал, Феликс? — хорьковые глаза блестят любопытством, и Феликс не сомневается, что и его взгляд — цыплячий — выглядит примерно так же.       — Хочу убедиться, что я не в бреду, — признаётся Феликс. Он знает, что если замешкается, то засмущается и ни за что не решится. Именно поэтому Феликс поспешно делает пару шагов, кладёт свои крохотные ладони Хёнджину на щёки и, поднявшись на носочки, осторожно прикасается к его губам своими — трепетно, взволнованно и совсем не так уверенно, как это было в его голове.       Хёнджин не испаряется. Феликс, напуганный собственной дерзостью, тут же отстраняется, но всё ещё чувствует его губы под своими. Тёплые, мягкие и абсолютно реальные. Его руки на щеках у Хёнджина едва заметно дрожат, и, кажется, коленки подкашиваются как у школьницы в дораме — Феликс чувствует себя сейчас очень глупым и нелепым, но всё это перестаёт иметь значение, когда Хёнджин, запустив руку ему в волосы, мягко притягивает Феликса за затылок и целует в ответ — гораздо увереннее, но не менее трепетно и взволнованно.       Феликсу кажется, что он рассыпается на кусочки, когда его губы так нежно сминают, будто он — самое драгоценное, что есть на свете. Приоткрывая губы в ответ, он чуть подаётся вперёд и, совсем уж смелея, стягивает с чужих волос резинку, чтобы тоже иметь возможность зарыться в них руками.       Их дыхания смешиваются, и Феликс окончательно расслабляется, когда чувствует чужую руку, обвившую его талию — теперь, даже если колени не выдержат напора чувств, ему помогут удержаться в вертикальном положении.

***

      Их совместные тренировки продолжаются. После всего пережитого стресса Феликс совсем перестаёт бояться — он танцует гораздо свободнее и увереннее, а наконец-то восстановленный режим сна помогает восполнять силы.       — Неплохо, Феликс, — говорит ему однажды Минхо, одобрительно кивая. — Немного опоздал по музыке, но теперь я, по крайней мере, вижу в твоём танце эмоции.       Феликс не верит собственным ушам и косит глазами в сторону Хёнджина, ища подтверждения. Тот расплывается в широкой улыбке и позже, когда все уходят и оставляют танцзал в их распоряжении, говорит:       — Поздравляю тебя с первой похвалой от Минхо, цыплёнок.