Притворство

      — А это и есть наша команда оболтусов! — звонкий голос Джисона врывается в уши, заставляя Хёнджина вздрогнуть от неожиданности.       — Я очень рад, Джисон, что ты трезво оцениваешь команду, — язвит Минхо, — но занятие должно было начаться три минуты назад. Вы всех задерживаете.       Хёнджин фыркает на реакцию хореографа и поднимает взгляд от телефона.       Цыплёнок.       Именно это слово приходит на ум, когда Хёнджин видит парня, стоящего рядом с Ханом. У него белокурые намагниченные волосы, солнечные капли на щеках и бездонные карие глаза. Он нервно блуждает взглядом по танцзалу и совершенно очевидно смущается — цыплёнок. Самый настоящий. Взъерошенный и взволнованный. Очаровательный. Хёнджин готов поклясться, что он умеет летать и чирикать. А когда новенький открывает рот, Хёнджин рад, что не успел произнести клятву вслух.       — Это моя вина, — неловко улыбаясь, говорит новичок. — Я боялся заблудиться и попросил Джисона подождать меня, чтобы дойти от раздевалки вместе.       Его голос не похож на чириканье. Он вообще ни на что не похож. Невероятно низкий, глубокий — пока парень говорит, вся команда шокированно распахивает глаза, настолько этот бас не вяжется с его внешностью.       — На первый раз прощается, — снисходительно ухмыляется Минхо. — Команда оболтусов, знакомьтесь: наш новый участник — Феликс. Все мероприятия на знакомство, — он выразительно смотрит на Джисона, — после тренировки.       Джисон обиженно поджимает губы, но с Минхо не спорит, а Хёнджин в это время пробует имя и одними губами произносит — Феликс.

***

      Хёнджин на своём опыте знает, что далеко не всякий пройдёт живым через просмотры Минхо. Раз Феликса взяли в команду, значит, он очень его впечатлил. Хван заинтересован — он решает понаблюдать за новеньким.       И тут же сталкивается с проблемой: Феликс старательно прячется. На разминке он встаёт в последнюю линию и, невысокий и худенький, легко теряется за широкими спинами других, а во время растяжки смиренно выполняет все упражнения, не проявляя себя ни одним страдальческим звуком, в отличие от громкоголосого Джисона. Лишь тогда, когда Минхо начинает объяснять связку для нового танца, Феликс вынужден немного выйти из тени: в противном случае хореографа ему просто не видно. Хёнджин пользуется этим, снова и снова кося глазами на отражение маленького цыплёнка в зеркале.       Он начинает понимать решение Минхо.       Феликс немного сбивается поначалу — вероятно, нервничает — но в итоге движения выполняет с математической точностью. Хёнджин видит, что у него великолепная растяжка и много силы в мышцах: не каждый сможет в махе поднять ногу до головы и при этом даже не пошатнуться. Феликс действительно хорош.       Хёнджин так увлекается тайным наблюдением, что пару раз сбивается сам и получает нагоняй от Минхо. Приходится сосредоточиться.

***

      Настойчивый донельзя Джисон всё-таки устраивает мероприятие на знакомство. Всех, даже Минхо, он заставляет сесть в круг и в своей любимой хаотичной манере пытается объяснить правила.       — Нужно назвать имя и какую-то черту характера, начинающуюся на первую букву имени! — воодушевлённо тараторит он. — А чтобы никто себе не льстил, будем говорить друг про друга! Я начну: Минхо — мучитель!       Команда давит в горле смешки, а глаза Минхо сверкают одному ему ведомой эмоцией. Феликс, за которым Хёнджин продолжает тайно наблюдать, улыбается и внимательно рассматривает каждого: наверное, пытается запомнить имена.       Хореограф никак не комментирует выпад в свою сторону и лаконично произносит:       — Чонин, — он указывает взглядом на самого младшего, — чудик.       Чонин фыркает с притворным возмущением, но эстафету продолжает, и одного за другим представляют всех. Игра бурлит и переливается через край: танцоры ворчат, взрываются хохотом, галдят и показушно друг другу угрожают, но Феликс, кажется, наслаждается этим хаосом: улыбка с его лица не уходит.       Каким-то образом жребий снова перехватывает Джисон и, хитро смотря на Хёнджина, протягивает:       — Хёнджин — хорёк, — и самодовольно улыбается.       — Это не черта характера, вредный ты хомяк, — замечает Хёнджин с усмешкой, буравя друга взглядом в ответ.       — Зато это правда, — парирует Джисон, после чего оборачивается к Феликсу. — Джинни у нас самый настоящий дикий хорёк: стоит прикоснуться — и он начинает шипеть.       Хёнджин даже не успевает подумать: Джисон с наскока обвивает его шею руками и валит на спину. Пока он тянет губы, чтобы обслюнявить ему щёку, Хёнджин сквозь смех пытается оттолкнуть от себя хомяка-прилипалу.       — Боже, Джисон, отлезь от меня, — фыркает он, пока парень не оставляет попыток его чмокнуть. — Уберите этого ненормального! — но команда лишь предательски хохочет.       С силой отпихивая от себя Джисона, Хёнджин возвращается в сидячее положение. Его взгляд случайно падает на Феликса, и он вдруг понимает: всё это время новенький наблюдает, но молчит. А Хёнджину хочется снова услышать его голос — убедиться, что глубина не была галлюцинацией. А ещё — узнать о Феликсе больше: Минхо не сказал им почти ничего. Только то, что парнишка прилетел из Австралии.       Пользуясь всеобщим хохотом, Хёнджин перехватывает жребий.       — Ну а ты, Феликс? — Хёнджин улыбается и смотрит на парня, который, как истинный цыплёнок, испуганно подпрыгивает. — Мы мало о тебе знаем. Какую черту характера ты бы назвал на первую букву своего имени?       — Какого из имён? — уточняет Феликс, смущённо улыбнувшись. — У меня двойное имя: Феликс Ёнбок.       — Бери корейское, — подсказывает Чонин. — Мы же в Корее.       На несколько мгновений Феликс задумывается: уголки губ опускаются, на лбу появляется складка. А потом он устало выдыхает:       — Не могу подобрать, — говорит он, и в глубине голоса плещется сожаление. Его взгляд упирается куда-то в пол, а пальцы нервно перебирают рукава кофты, словно Феликсу стыдно. — Не в совершенстве ещё знаю корейский. Но раз заговорили о прикосновениях, то имейте в виду, что я очень тактильный, — добавляет он, и на его губах снова расцветает улыбка. Самая широкая из всех улыбок, которые когда-либо видел Хван.       — Возможно, слово «флирт» подойдёт? — хихикает Джисон.       — Флирт…? — Феликс озадаченно переспрашивает, и набор звуков на его губах звучит не совсем твёрдо. Кажется, что он оценивает ситуацию, но Хёнджина внезапно озаряет: Феликс просто не знает этого слова.       — Flirting, — поясняет он.       То, как судорожно краснеет Феликс, почти пугает.       — Oh, no! — восклицает Феликс и испуганно мотает головой. — No, no, no, — сыплет он. — Not me. Definitely not me, — осознав, что перешёл на английский, Феликс широко распахивает свои невозможные глаза, краснеет ещё гуще и совсем уж теряется. — Oh, I'm sorry, — он смущённо прячет лицо в очаровательных крохотных ладошках ладонях. — Извините, я не… Я иногда не замечаю…       Он запинается снова и снова и, кажется, готов провалиться сквозь землю. А Хёнджин проваливается в иное измерение от того, насколько иначе звучит голос Феликса на английском языке: гораздо свободнее и увереннее, ещё ниже — хотя куда уж больше?

***

      Феликс быстро осваивается. Он всегда широко улыбается, с готовностью откликается на просьбы, шутит, делится едой, помогает таскать инвентарь — словом, всеми способами пытается влиться в новый коллектив.       И команда быстро проникается к нему симпатией в ответ. Кажется, что не полюбить приветливого юношу из Австралии нет шансов. Даже Чонин — со всей его показной нелюдимостью — позволяет новенькому танцору восторженно жамкать мышцы на своих руках.       Феликс не обманул: он страшно тактильный. Иногда Хёнджин думает, что цель Ли — хотя бы раз за занятие прикоснуться к каждому. Феликс мнёт мышцы Чонина и Чанбина, липнет к Джисону, виснет на плечах у Сынмина и теряется в медвежьих объятиях Чана. Лишь с Хёнджином он сдерживает свои порывы (наверное, помнит слова Хана о шипении дикого хорька), но даже его одаривает то приветственным хлопком по ладони, то дружеским тычком в бок. Хван почти тронут тем, что Феликс запомнил что-то о нём и всем своим поведением показывает, что уважает его мнение и границы.       И Хёнджин совершенно точно не завидует всем остальным. И не злится на Джисона за его болтливый язык.       Потому что Феликс, пожалуй, единственный, кому он позволил бы прилипнуть к нему с объятиями или повиснуть у него на плечах.

***

      — Хёнджин, возьми.       Хёнджин отрывает взгляд от телефона: прямо перед ним на корточках сидит Феликс и, широко улыбаясь, протягивает контейнер с какой-то выпечкой. Хван быстро пробегается взглядом по залу: Минхо ещё нет, а все остальные уже что-то с аппетитом жуют.       — Что это? — уточняет он, прежде чем взять в руки кусочек бисквита.       — Брауни, — поясняет Феликс. — Испёк с утра.       — Ты не только танцор, но и поварёнок? — с усмешкой уточняет Хёнджин.       — Я ужасно готовлю, — фыркает Феликс. — Брауни — единственное, ради чего я могу помириться с духовкой.       Хёнджин запихивает кусочек в рот и невольно распахивает глаза.       — Феликс, это очень вкусно! — искренне восклицает он, со скоростью света проглатывая бисквит. — Неужели человек, который испёк что-то подобное, не может сладить с плитой? — уточняет Хёнджин с недоверием.       — Возьми ещё, — Феликс с усмешкой протягивает ему контейнер, игнорируя вопрос, а совершенно очарованный Хёнджин отвечает быстрее, чем думает:       — Спасибо, цыплёнок, — и треплет его по голове.       Феликс с трудом удерживает равновесие на корточках и на мгновение теряется, но затем, восстановив баланс, поднимает смешливый взгляд:       — Почему это я цыплёнок? — и смотрит с хитрым прищуром.       — А ты себя в зеркале видел? — понимая, что Феликс не обиделся, Хёнджин расслабляется и кивком головы показывает на зеркало. Феликс оборачивается, пару секунд смотрит на своё взлохмаченное отражение, а потом хихикает.       — Пожалуй, ты прав.       Хёнджин понимает, что отныне «цыплёнок» — его официальное прозвище для Феликса, потому что Феликс совсем не против.

***

      Хёнджину очень хочется узнать Феликса получше, но он никак не может найти для этого возможность: во время тренировок Феликс продолжает прятаться где-то позади, перерывы слишком коротки для полноценного общения, а после занятий блондин мистическим образом растворяется в пространстве раньше, чем Хёнджин успевает дойти до раздевалки.       Разгадка оказывается неожиданной.       Всё проясняется в тот день, когда приятель назначает Хёнджину встречу. Кафе недалеко от корпуса, и Хвану нет смысла ехать домой — он решает просто поторчать сорок минут в раздевалке. Всё это время Хёнджин со скучающим видом листает тиктоки, и лишь тогда, когда собирается уходить, замечает сиротливо стоящие под скамейкой кеды. Задержался не он один.       Их тренировка последняя, другие группы уже ушли. Хван мысленно перебирает всех членов команды, которым сказал «пока», и понимает: Феликс — единственный, чьего ухода он не заметил. Кеды принадлежат ему.       Хёнджин решает дойти до танцзала.       — Феликс?       Просунув голову в дверь, Хёнджин даже не удивляется, увидев знакомый белокурый затылок. Феликс вздрагивает и нервно оборачивается, и что-то в его глазах вызывает тревогу.       — Почему ты всё ещё здесь? — спрашивает Хёнджин, заходя в зал. — Тренировка кончилась почти час назад.              Взгляд Феликса нервно бегает туда-сюда, как будто он боится смотреть ему в глаза. Как у маленького нашкодившего котёнка, которого поймали на месте преступления.       — А ты почему до сих пор не ушёл? — в глубоком голосе Феликса впервые звучит вызов. Хёнджин ещё ни разу не слышал от него подобную интонацию и не совсем понимает, как себя вести, но очень остро чувствует: Феликс не в настроении — и это кажется ужасно неправильным. Человек, которого вся команда единодушно прозвала солнышком за самую широкую в мире улыбку и самый лучистый взгляд, сейчас стоит перед ним мрачнее тучи, из которой вот-вот ударит молния. Хёнджин хочет это исправить. Он хочет, чтобы Феликс радовался и улыбался.       — У меня встреча в шесть, — поясняет он, чтобы чем-то заполнить паузу. — Кафе тут недалеко, не было смысла ехать домой.              Хван напрягает всё своё внимание, пытаясь понять, что стряслось. Блондинистые волосы, забранные в хвост, растрепались, и несколько прядок прилипли к потному лбу; веснушки немного теряются на покрасневших щеках; дыхание у Феликса неровное, словно он пытается отдышаться, а бутылка с водой почти опустела.       — Выматываешь себя дополнительной тренировкой? — понимает Хёнджин.       — Нужно отработать связку, — угрюмо бормочет Феликс и окончательно роняет свой взгляд в пол.       Хёнджин ушам своим не верит. Почему Феликсу с его навыками нужно что-то отрабатывать? Кто сказал ему такую нелепость?       — Мы занимались этим три часа, — напоминает он. — И ты хорошо с ней справляешься, — Хёнджин ни капли не кривит душой: на занятиях он всё ещё косит глазами на далёкое отражение Феликса — и даже этих крох достаточно, чтобы заметить его потрясающий уровень подготовки.       Феликс возражает: он что-то говорит о непопадании в ритм и грядущих проблемах, о необходимости больше тренироваться. От его слов тревога Хёнджина только усиливается: они танцевали на износ три часа, Минхо загонял их насмерть, а несчастный Феликс продолжает мучать свои мышцы сверх меры. Это хрупкое создание однозначно нуждается в отдыхе — невооружённым взглядом видно.        — Ты слишком строг к себе, — мягко говорит Хёнджин и улыбается. Феликс продолжает хмуро смотреть куда-то вниз, и парень слегка наклоняется, чтобы поймать взгляд этих невозможных карих глаз. Феликс взгляд не отводит, но смотрит совсем не так, как обычно. Нет тёплых солнечных лучей — только усталость и недоверие.       — А ещё ты устал, — озвучивает Хёнджин очевидное. — В таком состоянии прогресса не добиться. Иди домой и отдохни. Вот увидишь, на свежую голову сразу станет понятнее.       Мысль о том, что Феликс останется в танцзале и продолжит себя истязать, не даёт ему покоя. Ему случалось танцевать по несколько часов подряд — ничем хорошим это ни разу не кончилось.       — Нет, — возражает Феликс. — Я не стану лучше, если не буду усердно заниматься.       Он снова отводит взгляд, но в голосе звучит достаточно упрямства, чтобы Хёнджин отступил — в этот раз. Феликс на взводе, и Хёнджину не хотелось бы разругаться с ним из-за этого.       — Ну, как знаешь, — примирительно говорит он, поджимая губы. — Не торчи здесь долго, цыплёнок, — просит он.       Может быть, прозвище напомнит ему, что Хёнджин не враг.

***

      Застуканный за дополнительной тренировкой Феликс не идёт у него из головы. Хёнджин начинает присматриваться к нему на занятии, но теперь акцентирует внимание не на движениях, как раньше, а на выражении лица. А лицо Феликса говорит больше любых слов.       Феликс стискивает зубы, когда Минхо начинает объяснять им новую связку. Феликс хмурит брови, если чего-то не понимает. Феликс раздосадованно чертыхается одними губами, когда у него что-то не получается, и сжимает свои маленькие ладони в кулачки. Хёнджину даже кажется, что он слышит сдавленное «damn», когда Минхо делает Феликсу небольшое замечание.       Становится очевидно: Феликс собой недоволен. Хёнджин решает задержаться после тренировки, чтобы поймать парня и поговорить с ним. Разумеется, в раздевалке Феликс не появляется; когда члены команды один за другим уходят, под скамейкой остаются сиротливо стоять его кеды.       Как давно Феликс задерживается для дополнительных тренировок?       Именно этот вопрос задаёт парню Хёнджин, снова поймав его в танцзале. Феликс опять прячет взгляд и то и дело дёргает рукава кофты — это происходит всегда, когда он нервничает или смущается — но отвечает:       — Если честно, я не помню. Мне кажется, с самого начала.       — Почему? — Хёнджину не верится, что это правда, но память всё подтверждает: он не помнит, чтобы хоть раз видел Феликса в раздевалке после тренировки.       — Потому что я слабее остальных, — говорит Феликс, и Хёнджин слышит в его голосе раздражение. Блондин снова хмурит брови — совсем как на занятии — и поджимает губы. — Я не всегда попадаю в музыку, дольше запоминаю связки, и Минхо говорит, что я танцую как заведённый робот, что в моих действиях совсем нет чувств. Механически выполняю движения, и даже это не могу сделать нормально, — Феликс раздражённо дёргает рукав с такой силой, что ткань опасно трещит.       Хёнджин настолько привык восхищаться движениями Феликса, что слова не укладываются в голове. Почему он так собой недоволен? Откуда столько неуверенности? Минхо, конечно, бывает резковат, но он бы ни за что не взял Феликса в команду, если бы его танцевальные навыки вызывали хоть каплю сомнения.       Феликс продолжает угрюмо сидеть перед ним и старательно избегает смотреть Хёнджину в глаза, как будто ему за что-то стыдно. Нужно разрядить обстановку и прервать процесс цыплячьего самокопания.       — Я бы больше удивился, если бы Минхо тебя похвалил, — Хёнджин ухмыляется, вспомнив собственный опыт. — Я занимаюсь у него уже несколько лет, и знаешь, сколько похвал слышал за это время? Возможно, две. Но не больше. Наш хореограф, знаешь ли, скуп на комплименты.       Уголки губ Феликса немного приподнимаются вверх — и Хёнджин чувствует такое тепло в грудной клетке, будто свет наконец пробился из облаков после затяжного ливня. Но это луч — не солнце: Феликс продолжает бормотать, что он хуже всех остальных и что без дополнительных тренировок точно не добьётся успеха.       Идея приходит неожиданно, и Хёнджин выпаливает прежде, чем успевает её обдумать:       — Хочешь, я помогу тебе? — кажется, что сердце перестаёт биться, когда Феликс всё же смотрит ему в глаза — его взгляд такой растерянный, будто он тоже не до конца понимает, что ему предложили.       — А? — переспрашивает блондин. Он выглядит так мило и ошарашенно, что Хёнджин не в состоянии контролировать свою улыбку, которая расползается по щекам.       — Я позанимаюсь с тобой, если пообещаешь, что прекратишь самоистязание, — говорит он и протягивает руку, надеясь, что Феликс хлопнет по ней в знак согласия. — Разберём чуть подробнее непонятные места, поможем тебе прочувствовать каждое движение. Такой вариант тебя устроит? — сердце всё ещё стоит на месте в ожидании ответа.       Несколько секунд — кажется, самых медленных в жизни Хёнджина — Феликс молчит, то опуская взгляд на его ладонь, то снова поднимая к его глазам. Он как будто сомневается, взвешивает все «за» и «против», и Хёнджин уже чувствует себя полнейшим идиотом со своей протянутой рукой и застывшей на губах неловкой улыбкой, как вдруг Феликс вихрем набрасывается на него, стискивает в объятиях и твердит слова благодарности.       Феликс впервые обнимает его. А Хёнджину впервые совсем не хочется шипеть от чужого прикосновения.

***

      Поначалу Феликс ощутимо нервничает, и Хёнджин понимает, почему: парень привык прятаться в последнем ряду — наверное, смущается, что всё внимание теперь приковано к нему одному. Хёнджин изо всех сил старается не прожигать Ли взглядом, но получается плохо: теперь, когда у него появилась возможность видеть, Феликсом хочется любоваться бесконечно. Не ловить далёкое отражение в зеркале, не косить глазами сквозь широкие плечи других участников, не подглядывать тайком из-под упавших на лицо волос, а просто смотреть.       Когда Феликс привыкает к постоянному наблюдению, то немного расслабляется, но Хван всё равно старается говорить с ним как можно мягче. Он уже понял, что Феликс очень эмоциональный и чувствительный: любое резкое слово способно выбить его из колеи, а любое замечание — зарыть в яму самоненависти. Хёнджин не устаёт повторять, что он отлично справляется, и готов говорить бесконечно. Это не будет враньём: Феликс действительно прикладывает много усилий и с каждым занятием становится всё лучше.       Их общение тоже крепнет, но Хёнджин не хочет останавливаться на достигнутом. План зреет в голове сам собой, когда в один из дней он забывает прихватить с собой перекус, тренировка с Минхо неприлично затягивается, а дополнительные занятия с Феликсом окончательно добивают.       — Может, зайдём куда-нибудь поесть? — предлагает Хёнджин невзначай.       Обессиленный Феликс намертво прилип к полу, раскинув руки и закрыв глаза, пока Хёнджин всеми силами старается не пользоваться случаем и не смотреть на пухлые губы, приоткрытые в тяжёлом сбитом дыхании. К счастью, Феликс принимает сидячее положение и неуверенно смотрит в ответ, смещая фокус внимания.       — После тренировки?       — Да, почему нет? — уточняет Хёнджин. — Ты не голодный? Я по ощущениям будто год не ел.       Хван точно знает, что и Феликс сегодня едой не избалован: Ли прибежал на тренировку сразу после университета — вряд ли он успел перекусить. Феликс пытается робко отнекиваться и что-то говорит о калориях, а Хёнджин возражает: из них двоих уж точно не жилистому Феликсу беспокоиться о лишнем весе. Решение принимает третья сторона — живот Феликса: на слове «рамён» оттуда раздаётся такой скорбный плач, что Хёнджин готов накормить парня силой, если он будет спорить.       Их маленький ужин в кафе немного пьянит: Феликс сидит перед ним, обхватив своими ладошками чашку с какао, в его невозможных глазах отражаются пляшущие отблески тёплых гирлянд, развешанных повсюду, а волосы в их свете отдают золотым оттенком. Феликс бесконечно красивый, и Хёнджин не уверен, что его зрачки не приняли форму сердечек, пока он смотрит на это солнце.

***

      Хёнджин понимает, что иногда выдаёт себя: он бросает полушутливые комплименты, порой слишком долго смотрит и катастрофически не контролирует свой голос, который, кажется, вопит о том, как его волнует присутствие Феликса. Каждый раз он переживает, что Феликс испугается, отшатнётся, отдалится, но снова и снова этого не происходит — и Хёнджин продолжает ходить по краю, позволяя себе чуть больше, чем требуется.       Это снова происходит, когда переживания за друга берут верх над здравым смыслом.       После очередной тренировки Феликс приходит в раздевалку с опозданием и выглядит разбитым: взгляд опущен, а аккуратные ладони мелко дрожат — у Хёнджина дёргается что-то в груди, когда он видит, что из-за этого парень не может завязать шнурки на кедах. Хван не понимает, в чём дело: ещё десять минут назад всё было хорошо. Что могло произойти за такой короткий срок?       — Хэй, ты в порядке? — спрашивает он аккуратно.       — А? — Феликс, выныривая из собственных мыслей, смотрит на Хёнджина так, будто впервые заметил его присутствие поблизости.       — Выглядишь расстроеным.       — Я не… — Феликс сбивается в начале фразы, раздражённо выдыхает и, прикусив губу, возвращается к несчастным шнуркам, которые всё ещё не подчиняются его трясущимся пальцам. Хёнджин больше не может на это смотреть.       — Позволь-ка лучше я, — говорит он. Парень присаживается перед Феликсом и, мягко перехватив его горячие ладони, отводит их в стороны, подальше от многострадальных кед. От него не укрывается, что Феликс вздрагивает — но в итоге сидит и послушно смотрит, как Хёнджин завязывает необходимые узлы.       — Так-то лучше, — резюмирует он, закончив. — Ну так что? — Хёнджин поднимает глаза. На губах Феликса свежие капельки крови, а сам он смотрит так пронзительно и печально, что хочется лишь одного — обнять его настолько крепко, насколько хватит сил. Солнечный юноша из Австралии выглядит страшно неправильно, когда грустит. — Расскажешь, что стряслось, цыплёнок? — с надеждой спрашивает Хёнджин.       Пожалуйста, расскажи, думает он. Позволь помочь тебе. Позволь быть рядом и поддержать.       И Феликс позволяет.       Они снова приходят в кафе, где Феликс впервые рассказывает ему о своём переезде в Корею более подробно. Хёнджин проглатывает каждое слово: как родители предложили ему обучение в корейском университете; как Феликс боялся менять страну; как сложно было выучить корейский в короткие сроки; как ему стыдно, когда он случайно начинает разговаривать на английском; как его сбивают чужие смешки за спиной; как больше всего на свете он боится однажды найти себя одиноким и ненужным посреди чужой страны.       Хёнджин снова позволяет себе пройтись по краю: он протягивает Феликсу руку, а когда маленькая тёплая ладошка уютно ложится в его ладонь — мягко сжимает её и большим пальцем поглаживает костяшки. Лицо Феликса вспыхивает за считанные мгновения, и Хёнджину почти стыдно, что он ставит друга в неловкое положение, но всё же произносит:       — Феликс, ты точно не один. У тебя, как минимум, есть я.       — Thanks, — смущённо бормочет Феликс, а Хёнджин проваливается в глубину его голоса.

***

      Болезнь подкашивает Хёнджина неожиданно — но очень вовремя. Ему жизненно необходимо время, чтобы переварить всё случившееся и понять, не перешёл ли он границы. Без тренировок и постоянного мелькания блондинистой макушки перед глазами это гораздо проще.       Вывод неутешительный: пожалуй, в последний раз он действительно переступил черту.       В тот день женская группа снова попросила их освободить зал. Хёнджин не мог не заметить, какими взглядами девушки провожают Феликса — и абсолютно точно не судил их за это.       Всё начиналось безобидно: Хёнджин лишь пытался донести до Феликса, что он действительно симпатичен людям — и как человек, и как парень, но Ли наотрез отказывался принимать это, продолжая топить самого себя в океане неуверенности и страха. Хёнджину было больно от того, что такой замечательный комок солнечного тепла готов раздавать свою любовь всем вокруг, кроме себя самого — это неправильно и несправедливо, потому что именно Феликс заслуживает любви как никто другой.       Хёнджин хотел объяснить ему это. Хотел показать, как он хорош в глазах других людей. Когда Феликс с горечью сказал, что сам себя не любит, Хёнджин решил во что бы то ни стало его переубедить. И снова начал действовать раньше, чем подумал.       Картина всё ещё стоит перед глазами. Чужие аккуратные плечи под его ладонями. Отражённые в зеркале невозможные карие глаза. Запах чужого парфюма, наполнивший пространство. И собственный голос, звучащий откуда-то издалека:       — Феликс, что ты видишь? — сам он видел в зеркале напуганного ангелочка, очаровательного до болезненных спазмов в сердце.       — Just me, — еле слышно пробормотал Феликс в ответ. Хёнджин видел, как уголки идеальных губ опустились вниз, а в бездонных глазах всколыхнулась тоска.       — И почему ты считаешь, что это плохо? — Хёнджин правда не понимал, почему Феликс не видит то, что видит он. — Феликс, ты очень, очень красивый, — он знал, что голос снова его выдаёт, но не смог держать это в себе.       Хёнджин настолько погрузился в омут карих глаз, что позволил себе лишнее — то, о чём до этого момента лишь думал. Он прикоснулся к волосам Феликса и мягко погладил их. Едва ощутимо — боясь, что хрупкий Феликс пойдёт трещинами — провёл кончиками пальцев по солнечным каплям на его щеке, бормоча какие-то ласковые глупости. Щёки Феликса всё больше розовели и обжигали, а Хёнджин в совершенно помутнённом состоянии скользнул рукой ниже — к линии губ.       Всё резко оборвалось, когда Феликс судорожно схватил его за запястье, остановив руку на полпути. От обжигающего прикосновения Хёнджин вынырнул в реальность: Феликс смотрел на него через отражение в зеркале взглядом загнанного оленёнка. Он не ругался, не отталкивал, но Хёнджин ясно видел: Феликс напуган.       Нужно было срочно что-то сделать. Найти какой-то выход из ситуации, в которую он же их и загнал.       — И кстати, — сказал он, — танцуешь ты очень хорошо, — слова о танцах звучали глупо и неуместно, но Хёнджин наивно понадеялся, что они помогут Феликсу отвлечься и прийти в себя. — Что бы ты там себе ни фантазировал. Я вижу, что ты становишься всё лучше с каждой тренировкой.       Феликс продолжал смотреть на него статуей, и Хёнджин не нашёл ничего лучше, чем шутливо потрепать цыплёнка по голове. Это сработало: Феликс встрепенулся, а ещё через пару мгновений Хёнджин услышал тихое:       — Thank you, Jinny, — и от мягкого шёпота всё внутри замерло, а ласковое «Jinny» продолжает эхом отзываться в ушах даже несколько дней спустя.       Феликс не избегает его, как Хёнджин опасался изначально. Даже наоборот: узнав о болезни, он порывается прибежать и обязательно чем-нибудь помочь. Хёнджин отнекивается: он представляет, как Феликс бродит по квартире и своими маленькими ладонями заваривает лекарства, и надеется, что жар по щекам ползёт из-за температуры. Подобная забота со стороны Феликса утопит его окончательно.       Да и заражать цыплёнка тоже не хочется.       — Минхо меня убьёт, если команда на время потеряет второго танцора, — хрипло шутит он в телефон, а потом закашливается.       — Мой иммунитет сильнее, чем кажется, — возражает Феликс. — Пожалуйста, позволь тебе помочь, — его голос звучит настолько обеспокоенно, что Хёнджину всё труднее отказываться.       — Феликс, я целыми днями валяюсь в кровати и кашляю, — из последних сил спорит он. — В этом занятии мне не нужна помощь. И я правда не хочу, чтобы ты заболел. Ты же сам говорил, что ужасно переносишь простуду.       — Поэтому я и волнуюсь, — давит Феликс.       — Кто-то должен будет объяснить мне все движения, когда я выйду с больничного, — Хёнджин применяет последний аргумент.       — Ты невыносимый упрямец, Хван Хёнджин, — бурчит Феликс. — Твоё счастье, что я не знаю адреса. Выздоравливай поскорее.       — Конечно, цыплёнок.       

***

      Болезнь не отпускает дольше обычного. К концу второй недели Хёнджин уже сходит с ума: он привык много двигаться, мышцы танцора изнывают без привычной нагрузки, а собственная квартира начинает казаться тюрьмой, настолько в ней тесно, душно и пусто. Он хочет потанцевать, хочет пообщаться с людьми, хочет вдохнуть свежий воздух не через окно.       Когда тело наконец-то поправляется, а врач подписывает закрытие больничного, Хёнджин тут же вырывается из клетки и хаотично бродит по улицам, наслаждаясь кипящей вокруг жизнью. Тренировки ему запретили до следующей недели, но даже возможность просто идти и идти, просто дышать полной грудью и видеть вокруг людей — даже это радует до смешного. Мысленно он уже планирует, как будет нагонять упущенное, а ещё хочет завтра же выдернуть Феликса вместе пообедать — он соскучился по нему и не уверен, что сможет ждать встречи ещё неделю.       Кроме того, Феликс его немного беспокоит: Джисон в телефонном разговоре обронил, что командное солнце выглядит ужасно уставшим и даже не пристаёт ни к кому с объятиями — тревожный знак. Хёнджин, конечно, пытался всё разузнать, но Феликс упрямо твердил, что он в порядке.       Хван не замечает, как выходит к корпусу, — ноги сами приносят его туда. Он усмехается, узнав здание: душу не обмануть, она рвётся к танцзалу. Подняв взгляд повыше, он видит в знакомых окнах свет и настороженно замирает. Время позднее, все тренировки уже должны были закончиться. Хёнджин знает лишь одного упрямого цыплёнка, который способен торчать в зале так долго.       — Феликс… — бормочет он то ли раздражённо, то ли обеспокоенно: сам не понимает.       Решение созревает сразу — дойти до танцзала и утащить Феликса оттуда. Силой, если понадобится. Хёнджин уже не заразен, а пройти мимо не может: не тогда, когда до Феликса рукой подать, и особенно потому, что он знает о любви Феликса к самопыткам. Цыплёнка нужно спасать от самого себя.       Обход здания занимает несколько минут. Когда из-за угла показывается центральный вход, сердце подпрыгивает: Хёнджин видит знакомую крошечную фигуру с белокурой макушкой. Он ускоряет шаг, пока в груди разливается неприличное количество радости. Феликс уже закончил, значит, не придётся с ним спорить. Можно просто сходить поесть или прогуляться: движения ему всё ещё мало. Так же мало, как и телефонных разговоров. Он страшно соскучился.       Какое-то время Ли стоит у входа, словно чувствует его приближение и дожидается, но потом делает пару шагов в сторону остановки, и Хёнджин несдержанно окликает:       — Феликс!       Феликс замирает и оборачивается. Даже с расстояния в несколько метров видно, как он неверяще промаргивается, и Хёнджин не может контролировать рвущуюся наружу широкую улыбку. Ровно до тех пор, пока не подходит ближе.       Джисон преуменьшил. Феликс не просто уставший — он выглядит истощённым и загнанным. Парень пугающе бледен, его веснушки нездорово ярко поступают на коже, скулы кажутся ещё острее, словно он скинул пару килограммов, а под бездонными солнечными глазами появились чуждые им лунные круги, будто Феликс не спал несколько дней.       А хуже всего то, что в этих глазах нескончаемый океан тоски, который вот-вот прольётся. Феликс делает слабую попытку улыбнуться, но Хёнджин видит, что это очередное притворство: уголки губ лишь дёргаются, но так и не поднимаются. Ещё одна попытка спрятать свои переживания от всех.       — Цыплёнок, что случилось? — всю радость срывает сразу же. Весь мир схлопывается до одной точки — до взгляда невозможных карих глаз, которые блестят от слёз.       Феликс всё ещё пытается отмахнуться:       — Ничего не… — но сбивается: финалом служит тихий всхлип. — Со мной всё… — голос дрожит и запинается снова. Океан тоски всё-таки проливается и стремительно бежит слезами между веснушек. Феликс за секунду сжимается, прячет лицо в ладонях и едва заметно трясётся.              — Боже, Феликс, — бормочет Хёнджин — и без раздумий притягивает его к себе, а тот прячет лицо в его кофте и начинает рыдать.       Тревога за Феликса пробегается неприятным холодом под кожей. За месяцы знакомства Хёнджин никогда не видел его плачущим, а Феликс не просто тихо плачет: он рыдает и дрожит всем телом. Хёнджин чувствует его ладони, цепляющиеся за ткань так же, как когтями цепляется котёнок; чувствует его дрожь, из-за которой начинает дрожать и сам. Он пытается обнять Феликса как можно сильнее — укрыть от этого мира, спрятать, защитить от всего, что заставило его так надрываться.       — Всё будет хорошо, Феликс, — бессвязно повторяет он. — Всё будет хорошо.       Другие слова утешения от шока вылетают из головы, но Хёнджин верит, что прикосновения помогут больше. Он гладит Феликса по спине, прижимает к себе — даёт понять, что он рядом, что Феликс ни в коем случае не один.       — Хёнджин… — бормочет Феликс между всхлипами. — Ты не… — спотыкается. — Ты не любишь… — всхлип. — Прикосновения…       Феликс не делает попыток отстраниться, по-прежнему отчаянно хватаясь за чужую кофту, но его слова разбивают Хёнджина на куски. Обессиленный, уставший, загнанный, надрывающийся в рыданиях, Феликс по-прежнему не может проявить любовь к себе, а думает о других.       Хёнджин мягко проводит ладонью по белокурой макушке. А потом снова, и снова, и снова — он надеется, что с каждым прикосновением плохие мысли хотя бы немного отступают. Он готов впитать все слёзы Феликса, сколько бы их ни было, готов бесконечно держать его в объятиях и гладить по голове. Он хочет позаботиться об истощённом юноше из Австралии, из чьего сердца скрылось солнце.              — Главное, чтобы тебе стало легче, — тихо говорит Хёнджин. — Всё хорошо, Ликси. Я готов обнимать тебя так долго, сколько потребуется.       А Феликс действительно рыдает долго, будто слёзы копились в нём месяцами. Хёнджин понимает, что нужно что-то предпринять. Как минимум не стоять посреди улицы: с каждой минутой ночь всё больше окружает их холодом. Мысль о том, чтобы отправить Феликса домой одного в таком состоянии, Хёнджин даже не рассматривает. Он бы поехал с ним, но не знает адреса. Остаётся лишь один вариант — он вызывает такси до своего дома.       — Ликси, — мягко говорит он, когда машина подъезжает, и ласково поглаживает Феликса за ухом, чтобы прилечь внимание, — нужно приложить немного усилий.       Кажется, Феликс его не понимает, а может и вовсе не слышит. Он податливо идёт за Хёнджином, когда тот осторожно тянет в сторону такси, и покорно опускается на заднее сиденье, как безвольная игрушка. Лишь на мгновение Феликс выныривает из своей внутренней борьбы — когда он уже в машине, а Хёнджин ещё на улице. Феликс, испуганно округлив заплаканные глаза, хватается за рукав Хвана и умоляюще смотрит на него, беззвучно и торопливо что-то шепча.       — Я с тобой, Феликс, — Хёнджин садится рядом. Машина начинает движение, а Феликс, прижавшись к парню боком, цепляется за его руку и переплетает их пальцы, всё ещё мелко дрожа.

***

      Утром Хёнджин старается перемещаться как можно тише, чтобы измотанный цыплёнок восполнил силы. Упавшая ложка, кажется, грохочет на всю квартиру, а ещё через несколько минут Феликс бесшумным привидением всё-таки выплывает из комнаты.       Выглядит он ожидаемо потрёпанно: волосы торчат в разные стороны, на щеках — розоватые линии от подушки, а одежда испещрена складками. И всё же Хёнджин улыбается, подметив положительное изменение — щёки приобрели чуть более здоровый оттенок. Феликс теперь больше сонный, чем измучанный.       Когда парень уходит умываться, Хёнджин распахивает окно, чтобы разбавить духоту, и раскидывает яичницу по тарелкам. Состояние Феликса внушает осторожный оптимизм: он улыбнулся и, кажется, подавил смешок, увидев его в фартуке — Хёнджин расценивает это как хороший знак. Как только Феликс снова начнёт липнуть ко всем с объятиями, его можно будет считать окончательно исцелённым.       Это происходит гораздо быстрее, чем Хёнджин мог бы предположить. Краем уха он подмечает, как открывается дверь ванной, а ещё через несколько секунд слышит за спиной виноватое:       — Хёнджин, прости меня.       — За что? — недоумённо спрашивает Хван. И вдруг к спине порывисто прижимаются и крепко стискивают в объятиях. Так сильно, что страшно трудно вдохнуть.       Хёнджин замирает, а Феликс судорожно тараторит куда-то ему в спину:       — За это, — отвечает он. — Я знаю, что ты не любишь тактильность, — как же Феликс не прав прямо сейчас, — и ты вчера очень долго терпел мою хватку, но я просто не могу не обнять тебя, Хёнджин. Я безумно благодарен тебе за помощь, — в низком тембре хочется раствориться, и Хёнджин прикрывает глаза, полностью сосредоточившись на ощущениях: на сцепившихся в замок аккуратных ладошках, на укутывающем голосе и на чужой щеке где-то рядом с собственной лопаткой. — Если бы не ты, я бы, наверное, пришёл вчера домой, попытался сделать пару заданий, а потом разрыдался бы и уснул на полу, сжавшись в комочек от жалости к себе. Я так счастлив, что ты у меня есть. Ты никогда не осуждаешь, ты всегда готов помочь, ты всегда рядом. Отправляясь в Корею, я и представить не мог, что найду здесь такого замечательного друга, как ты. I'm so happy to have you in my life, — последнюю фразу Феликс почти шепчет и резко замолкает, а Хёнджин не уверен, верно ли расслышал: мешает гулкий стук собственного сердца в ушах.       Несколько секунд их обволакивает тишина. Хёнджин готов стоять так вечно — окружённый уютными объятиями Феликса. Мысли текут вязко, тёплые искренние слова растопили Хёнджина до основания, и он прилагает нечеловеческие усилия, чтобы хоть что-то выразить в таких недостаточных словах:       — Взаимно, цыплёнок, — Хёнджин и сам не заметил, когда успел так глупо и счастливо улыбнуться. — Я тоже очень рад, что ты у меня есть. Но тебе всё же придётся выпустить меня из объятий, иначе твой завтрак остынет.       Иначе уже я захвачу тебя в объятия и не отпущу никогда.

***

      Слова Феликса запускают в мыслях Хёнджина какой-то механизм: впервые он разрешает себе предположить, что Феликс может испытывать к нему что-то большее. Мысли эти осторожные и тихие, но они всё равно терзают его каждый день и обрушивают на голову множество вопросов.       Хёнджин не допускает мысли о разговоре: слишком хорошо помнит взгляд напуганного оленёнка, которым Феликс смотрел на него через зеркало в раздевалке. Нет никаких гарантий, что он не испугается снова. Хёнджин и так слишком много раз позволял себе пройтись по краю.       Он пытается наблюдать за другом, подмечать какие-то мелочи, которые могли бы помочь найти ответы. Это нетрудно: они проводят много времени вместе. Хёнджин помогает Феликсу с частью его университетских заданий, чтобы немного разгрузить, возобновляются их дополнительные тренировки, а вместе с ними — совместные перекусы в кафе. Феликс постепенно восстанавливает режим сна, и солнце снова приходит в его сердце: он всё чаще и чаще улыбается.       И это — основная помеха. Вместе с энергией к Феликсу возвращаются его тактильность и открытость: он снова липнет к каждому участнику команды, в невозможных карих глазах сверкают звёзды — Хёнджин просто не понимает, действительно ли Феликс выделяет его среди остальных. Как друга — безусловно. И всё же…       Феликс вдруг очень некстати вспоминает, что Хёнджин не любит избыток тактильности. Он и раньше не позволял себе долгих прикосновений — ночная вспышка и утренние объятия стали единственным исключением — но теперь Хёнджину смертельно мало приветственного хлопка по ладони.       А вскоре пропадает даже он. Все те мелочи, которые Хёнджин подмечает, приводят его к неожиданному, пугающему выводу: Феликс не просто не пытается сблизиться, Феликс отдаляется. Он словно специально избегает намеренных прикосновений, а от случайных дёргается, как от электрического разряда. Он тщательно выбирает слова, будто бродит по минному полю и боится подорваться. Он не держит зрительный контакт дольше пары секунд и постоянно блуждает глазами по сторонам, словно ищет другой объект для внимания.       Хёнджин не понимает, в какой момент всё пошло не так. Почему сначала Феликс говорит, что счастлив видеть его в своей жизни, а затем начинает его… бояться?       Разговор в итоге становится неизбежен: ему страшно, что Феликс пропадёт окончательно. Он не готов дать ему молча уйти.       Всё выходит спонтанно: Хёнджин просто не выдерживает, когда за полтора часа дополнительной тренировки Феликс ни разу не смотрит в его сторону. Хван жутко скучает по лучистому взгляду, которым Ли в этот день одарил всех, кроме него. Когда Феликс усаживается у колонок, чтобы собрать провода, Хёнджин не идёт в раздевалку, как делает это всегда. Он садится напротив и задаёт вопрос, который уже несколько дней разрушает его изнутри:       — Феликс, что происходит?       — О чём ты? — Феликс, конечно, не поднимает глаз, но Хёнджин слишком хорошо изучил его за эти месяцы. Он видит, что Феликс едва заметно вздрагивает, поджимает губы и начинает возиться с проводами с удвоенной силой — видимо, чтобы покончить с ними и сбежать.       Слова вдруг встают поперёк горла. Одно дело — думать, совсем другое — произнести страшную истину вслух.       — Ты боишься меня, — голос снова его выдаёт, но Хёнджин даже не пытается скрыть свою горечь. Слова действительно неприятно горчат на языке и оседают в пространстве чем-то душным и липким.       Он смотрит на Феликса, а тот всё продолжает и продолжает прожигать взглядом провода, будто ничего интереснее в жизни не видел.       — Не говори ерунды, — Феликс хмыкает, но Хёнджин знает, что это притворно. Провода сложены, и парень надеется посмотреть наконец в эти невозможные глаза, но Феликс решает срочно выпить воды. Он хватается за бутылку — и в этом жесте столько отчаяния, словно он пытается удержаться на плаву из последних сил. Его ладони дрожат, пока он поворачивает крышку, а взгляд нервно бегает по полу.       В грудной клетке жжёт и сдавливает. Хёнджину жаль Феликса, который снова топит сам себя. Отчего Феликс просто не может с ним поделиться? Они же не враги.       — Почему я должен тебя бояться? — Феликс пытается отшутиться, но усмешка до нелепого неправдоподобна. Он по-детски не умеет притворяться.       — Это ты мне скажи, — просит Хёнджин, и всё наболевшее рвётся наружу. — Ты ведёшь себя так, будто я сделан из хрусталя, а ты боишься меня разбить. Я вижу, что ты тщательно выбираешь каждое слово, которое говоришь, что…       — У меня всё ещё трудности с корейским, — перебивает Феликс. Хёнджин понимает, что это очередное хватанье за соломинку: аргумент слабый, потому что за несколько месяцев в Корее Феликс так овладел языком, что не все распознают в нём иностранца, как это было поначалу.       — Твой корейский лучше, чем у многих носителей языка, — замечает Хёнджин. — И дело не только в словах. Мы с тобой занимались полтора часа, и ты ни разу не посмотрел мне в глаза, — Хёнджин не хочет давить, боясь спугнуть цыплёнка окончательно, но обида против воли проскальзывает в слова. Он хочет снова увидеть светлый взгляд карих глаз, ставших такими родными, но Феликс упрямо продолжает его прятать: всё его внимание сосредоточено на несчастной крышке от бутылки, которая не желает подчиняться дрожащим пальцам.       Хёнджин понимает, что слова почти бесполезны: Феликс продолжит отнекиваться до последнего. С ним нужно общаться иначе.       Прикосновения.       Он осторожно протягивает руку и обхватывает пальцами хрупкое запястье, пытаясь унять в нём дрожь — Феликс едва не подпрыгивает от неожиданности, но руку вырвать даже не пытается. Наоборот: его плечи опускаются в немом смирении, словно он ждёт смертной казни с минуты на минуту.       Почему Феликс решил, что Хёнджин — палач?       — Феликс, посмотри на меня, — просит Хёнджин почти умоляюще.       Он видит, как парень нервно сглатывает. Несколько секунд кажутся проклятой вечностью, но потом Феликс всё же поднимает голову и пронизывающе смотрит своими невозможно печальными глазами. Хёнджин знает этот взгляд — взгляд загнанного оленёнка.       — В чём дело, цыплёнок? — тихо спрашивает он. — Почему ты начал меня бояться?       Хёнджин надеется, что прозвище напомнит Феликсу: он не палач. Он друг, он готов помочь, готов быть рядом, ему можно довериться.       — Я не боюсь тебя, Хёнджин, — неуверенно возражает Феликс, но всё его поведение кричит об обратном.       — У тебя руки дрожат, — говорит Хёнджин. Он чувствует эту дрожь в своих пальцах: Феликс всё никак не может хоть немного успокоиться, и кажется, что с каждой секундой ему всё хуже и хуже.       Хёнджин сам не замечает, в какой момент начинает ласково поглаживать пальцами чужое запястье. Медленно, осторожно — робкая попытка успокоить. Он хочет притянуть Феликса к себе, обнять, укрыть, но всё ещё опасается, что этим спугнёт его окончательно.       А дрожь Феликса даже от такой маленькой ласки лишь усиливается и перекидывается на голос:       — Хёнджин, — неуверенно начинает он, — я… — запинается, жмурится. Сердце пропускает удар в ожидании. — Я не хотел всё портить, — в голосе звучит удушающее чувство вины, и Хёнджин окончательно перестаёт понимать, в чём дело. — Я надеялся, что смогу всё сохранить. I just wanted to be a good friend for you. I'm so sorry I couldn't do it, — Феликс сжимается всё больше, как будто хочет исчезнуть, а по его щекам начинают струиться слёзы.       Хёнджин пару секунд растерянно смотрит на него и не может поверить в услышанное. Феликс — плохой друг? Откуда в его голове такая глупость?       — Феликс, что ты такое говоришь? — недоумённо спрашивает Хёнджин. — Ты замечательный друг. Почему ты решил, что это не так?       Смотреть, как слёзы обжигают Феликсу щёки, Хёнджин не в силах: свободной рукой он осторожно вытирает их. Феликс от прикосновения не бежит, кажется, даже слегка прижимается щекой к его ладони, но глаз не открывает. Слёзы продолжают упрямо бежать.       — Феликс, ты слышишь меня? — осторожно уточняет Хёнджин. — Ты хороший друг, — повторяет он.       — No, — выдавливает Феликс и сжимается ещё больше, будто слова давят на него сверху. — I'm a bad friend. I can't be a good friend, because I'm deeply in love with you, — последние слова Феликс почти шепчет, окончательно сжавшись в дрожащий комочек, но не даёт Хёнджину даже времени подумать. — I tried to hide away from my feelings, Jinny, — сквозь всхлипы бормочет он, — but it's so hard. I'm so sorry, — слова звучат надрывно, Феликс натурально трясётся, а Хёнджин на несколько секунд теряет связь с реальностью: пазл складывается.       Феликс всеми силами избегал прикосновений. Феликс тщательно подбирал слова. Феликс постоянно прятал взгляд.       Феликс боялся выдать себя. Понимание пронзает Хёнджина молнией, и всё встаёт на свои места. Эмоциональный и чувствительный Феликс, больше всего на свете боящийся оказаться в чужой стране совсем один, всё это время пытался прятать свои чувства, чтобы сохранить дружбу.       Хёнджин испытывает облегчение — но совсем немного. Он бы многое отдал, чтобы узнать это иначе: чтобы Феликс не сгорал от чувства вины и ужаса. Сейчас Хёнджина волнует только одно — успокоить. И он знает, что помогает Феликсу лучше всего.       — Сome here, — тихо просит он. — I want to embrace you, — и осторожно тянет за руку к себе. Он знает, что от волнения Феликс путается в корейском и перескакивает на английский, и намеренно переходит на его родной язык: чтобы парню было легче.       Несколько секунд Феликс не реагирует, но потом осторожно поднимает взгляд. В заплаканных глазах — страх и неуверенность. Он не двигается, только слёзы продолжают скатываться по щекам, и Хёнджин чуть настойчивее тянет его к себе.       Феликс поддаётся: с тихим всхлипом он прижимается к Хёнджину, обвивает его руками и дрожит. Хёнджин осторожно гладит его по трясущимся плечам и медленно покачивается из стороны в сторону, надеясь убаюкать все тревоги чувствительного австралийского цыплёнка.       Хёнджин не знает, понял ли его Феликс. Напуганный и неуверенный в себе, он мог истрактовать его поведение совсем иначе: как жалость, как сочувствие, как заботу, но не как проявление взаимности. Возможно, прямо сейчас Феликс закапывается ещё глубже, стыдится или упрекает сам себя за несдержанность.       — Felix, — мягко зовёт Хёнджин, — can you listen to me? I want to tell you something.       Кажется, что тельце под его ладонями начинает дрожать ещё сильнее.       — I'm not sure I want to hear this, — сипло шепчет Феликс. Хёнджин осознаёт, что был прав: Феликс неверно его понял. Уверенность в правильности своих действий растёт, и он продолжает:       — You're not a bad friend, — говорит Хёнджин, аккуратно проводя ладонью по белокурой макушке. — You don't have to be afraid or ashamed of your feelings, Felix. You have my heart at first sight.

***

      Недоверчивая, робкая радость окутывает их обоих, пока они запирают зал и идут по коридору. Феликс ускользает от него в туалет, чтобы умыть заплаканное лицо, а Хёнджин, оставшись один, окунается в произошедшее с головой.       Феликс влюблён в него. Цыплёнок был влюблён в него всё это время. Боялся обидеть, разочаровать, оттолкнуть. Заботился больше, чем о себе о самом. Хёнджину не верится, что это реальность. Хочется стиснуть Феликса в объятиях и больше никогда никуда не отпускать, а только твердить ему о том, какой он хороший и замечательный, пока вся его неуверенность не растворится в воздухе.       Феликс долго не возвращается: Хёнджин успевает переодеться и пытается завязать непослушные пряди в хвост. А когда Ли наконец появляется, то лишь замирает в дверях и молча смотрит на него. Через отражение в зеркале Хёнджин видит его глаза: лучистый взгляд больше не прячется, он направлен прямо на него, и глаза Феликса так сияют, что Хёнджин не может сдержать улыбку.       — Ты как-то слишком хитро молчишь, — замечает он, покончив с причёской и развернувшись к Феликсу лицом. — Что ты задумал, Феликс?       А Феликс действительно что-то задумал: в цыплячьем взгляде — наконец-то — не страх, не печаль и не загнанность. Там любопытство. Хёнджин помнит этот хитрый блеск: он часто видел его в первые дни Феликса в команде, когда тот прощупывал границы — к кому можно прилипать, а к кому нельзя.       — Хочу убедиться, что я не в бреду, — отвечает Феликс.       Он подходит ближе, продолжая пристально смотреть ему в глаза. Маленькие горячие ладони обжигают щёки, чужое дыхание обжигает губы, а ещё через мгновение Феликс оставляет на них едва ощутимый поцелуй. Совсем невесомый.       Кажется, что стеснительный Феликс испуган своей смелостью. Он поспешно отстраняется и вопросительно смотрит своими невозможными карими глазами, пока его щёки заливаются румянцем. А Хёнджин может лишь глупо улыбнуться и, положив руку Феликсу на затылок, притянуть его обратно к себе. Потому что тоже хочет убедиться, что он не в бреду.       Губы Феликса мягкие и податливые, а сам он тянется ему навстречу с такой готовностью, что Хёнджин в нём попросту тонет. Аккуратная ладошка соскальзывает с его щеки, и Хёнджин чувствует, как с волос стягивают резинку — они тут же рассыпаются. Хван уже хочет слегка прикусить чужую губу в наказание, но забывает об этом, как только пальцы Феликса зарываются в его волосы — он теряется в ощущениях окончательно.       Отстраняться не хочется. Медленно и тягуче он целует, и целует, и целует, а Феликс реагирует на каждое прикосновение — вздрагивает, обнимает и целует в ответ.

***

      — Поздравляю тебя с первой похвалой от Минхо, цыплёнок, — Хёнджин широко улыбается, испытывая личную гордость за это нешуточное достижение Феликса. Сам Хёнджин получил свою первую похвалу, кажется, на второй год занятий, Феликсу же понадобилось всего несколько месяцев. Он почти ему завидует.       — До сих пор не уверен, что мне не послышалось, — признаётся Феликс, неловко улыбаясь в ответ. — Я привык думать, что ни на что не способен и что Минхо меня презирает.       — Феликс, позволь я скажу тебе одну вещь, — Хёнджин наклоняется чуть ближе и пристально смотрит ему в глаза. — Ты уже на личном опыте знаешь, какой Минхо строгий. Он бы ни за что в жизни не взял тебя в команду, если бы сомневался в твоих способностях хоть немного. Но ты здесь — а это значит, что ты очень впечатлил его на просмотре. Держи это в голове каждый раз, когда начнёшь в себе сомневаться, — Хёнджин хмыкает и ласково треплет Феликса по голове.       — И ты всё время это знал?! — возмущается Феликс, поспешно поправляя взлохмаченные волосы. — И не сказал мне?!       — Какая разница? — Хёнджин пожимает плечами. — Я тебе сотню раз повторял, что ты хорошо справляешься. Чем мнение Минхо принципиально отличается от моего?       — От твоего мнения не зависит, вышвырнут меня из команды или нет, — угрюмо бурчит Феликс.                     — Ну и как? Теперь ты спокоен? — Хёнджин усмехается. — Проблема не в чужом мнении, Феликс, а в твоём. Тебе нужно научиться хвалить себя, а не только осыпать упрёками, — он аккуратно берёт Феликса за руку и мягко поглаживает костяшки. Настроение цыплёнка тут же меняется. Тактильность в этот раз играет против него: Хёнджин знает, что от ласковых прикосновений Феликс плывёт, и с удовольствием отмечает, как трудно ему отвлечься от ощущений и продолжить возмущаться.       — Думаю, мне достаточно того, что ты меня хвалишь, — наконец произносит Феликс и смущённо улыбается. — Ну и Минхо, конечно же. Его похвалу я напечатаю и повешу над рабочим столом.