Носитель вины и неискушенный грешник

Ее злое шипение, горящие глаза и то, каким стало ее лицо. Эр ее не узнавал. Лицо войны. Лицо поверженного государства. Лицо сопротивления. Все это - Саади Ассур. Ее мертвое лицо перед его глазами. Запах крови и пепла, пота и песка. Запах смерти. И бой барабанов, будто гром, следовал за ним по пятам... Когда они впервые встретились, Саади была еще маленькой озорной девчонкой с открытым сердцем и звонким смехом. Кто ее не знал? Самая громкая, самая веселая! Саади Ассур приковывала к себе взгляды. Самая добрая, самая заботливая! Саади Ассур отдавала последние крошки, лишь бы близкий не голодал. Они, будучи детьми, шумной толпой носились по улицам древнего Шер-Наззира, купаясь в горячем песке, наслаждаясь редкими проливными дождями. Все вместе вдыхали запахи тлеющего дерева и гречишного меда. Бегали и резвились до самой темноты, а потом иногда заваливались к одному из друзей, забирались на крышу домов и засыпали прямо там, под россыпью звезд и взором древних богов. Под раскидистым мирным небом. - Она теперь моя невеста! - Орхас горделиво взирал на Эрракса с высоты своего роста. - Ты все таки решился... - Если бы не решился, кто-то бы точно ее увел! Эрр сидел на низенькой скамье у дома. Сложил руки в замок, впиваясь ногтями в костяшки. Смотрел на пыльные ноги в сандалиях, на потертые штанины. Над ухом пели птицы, шелестела выжженная зноем трава. Стальной перезвон бил откуда-то издалека, сливался с глухим мужским говором и перебойкой камней. Ветер нес пыль и запахи хурмы, молока и пряностей, смешивая их в тягучие приторно-сладкие потоки, текущие по улицам. Эрракс обреченно выдыхал, проглатывая крик. Рассматривал, как белеют костяшки пальцев напряженных рук. - Она будет так рада, когда узнает, что мы уже строим дом! - Так... ты, - Эр замялся. - Мы. Мы строили его для нее? Орхас кивнул. Эрракс смотрел на свои руки, которыми тягал строительные камни. Разглядывал ладони, грубую натянутую кожу, кровоточащие мозоли. Вспоминал привкус мела и пыли на языке. Своими руками дом строил. Потом Эр видел, как Саади ходила с бабушкой по рынку, выбирая приданое. Ходила между лавок с посудой, разглядывала, трогала, брала в руки, крутила перед глазами. Ее задумчивое лицо смешило. Они бродили между расписных ковров, вывешенного рядом шелка и парчи, путались в множестве атласных лент, которые цеплялись за руки и волосы, отбирали нити для кружева и свадебного платья. Саади разгуливала по базару с гордо поднятой головой, и каждый шаг ее подхватывал тихий звон. Хлопковая юбка доходила ей до щиколоток, а там из-под ткани выглядывали тонкие браслеты-змейки, обвивающие ее ножки. Они позвякивали в такт ее ходьбе, придавая ее походке странную, свойственную только Саади Ассур, грациозность. А потом Эрракс помнил ее лицо в отблесках костра. Свет от пламени плавно скользил по медной коже. Огонь отражался в ее глазах. Саади сдержанно улыбалась. Они с Орхасом переглядывались, но держались отстраненно, сохраняя благопристойность. По традиции, до свадьбы мужчина и женщина не должны касаться друг друга. Но Орхас однажды похвастался, что Саади позволила ему поцеловать ее ручку. Эрракс сидел напротив них, улавливая каждый брошенный взгляд, каждое слово. Жадно. Смотрел на ее тонкое запястье, увешанное несуразными медными обручами вместе с пестрыми плетеными браслетами, и думал о том, каково это - целовать чью-то руку. Ее руку. Если всю жизнь он лишь смотрел на нее из близи или из дали, то после помолвки Саади Ассур стала для него недосягаемой. И каждый раз, сталкиваясь взглядом с Орхасом, Эрракс чувствовал смесь из боли, стыда и собственной никчемности. Он отходил дальше на глубину, утопая в песке и пыли. Утопая в собственной слабости. Потом Эрракс смотрел, как они танцуют у костра. Как Саади резво кружила в своем легком платье и как его подол поднимался ей почти до колен, оголяя ноги. Браслеты-змеи на ногах звенели, танцуя вместе с ней. Эрракс смотрел, как друг выхаживал перед ней в древнем танце, где они не касались друг друга. Протягивая друг к другу руки, но отходя на шаг назад. Подходя почти вплотную, но отворачиваясь друг от друга. И только порывистые движения, легкие шаги, долгий шепот дыхания, ритмичные покачивания, шорох песка и скрип каменной крошки под ногами. И взгляды. Глаза в глаза. Свет от языков пламени скользил по лицам, освещая их острые черты. Вокруг костра танцевали и другие, их у огня было много. Эрракс не помнил лиц. Помнил лишь, как смотрел на друзей, полностью поглощенных моментом, танцем, друг другом. Где-то рядом звенел тамбурин, и этот звон сплетался яркой безудержной песней с завыванием пустынных ветров, с шелестом пальмовых листьев над головами и щебетом ночных птиц. В нос бил запах паленого дерева, мяса и тягучих масляных духов. Он впитывался в аромат ночи, въедался в холодный песок и людскую кожу. Это было последнее хорошее, что Эрракс сохранил в своей памяти. Дальше были лишь ужас и скорбь. - Я пойду с вами! На пороге стояли братья. Он никогда прежде не видел их в полном облачении. Оба широкоплечие и высокие, они напоминали двоих воинственных идолов, высеченных из горного камня. Неприступные. Несгибаемые. Их лица, что вобрали в себя черты отца и матери, были хмурыми. Пальцы с силой сжимали рукояти сабель. Они смотрели на него, младшего брата, и взгляды их кричали громче, чем мрачное молчание. - Я. Иду. С. Вами. Отчеканил Эрракс. Мать они уже отправили с караванами в сторону дальних ворот, чтобы скрылась и не видела надвигающейся осады. - Ты остаешься. Грозный голос отца разлетелся громом за спиной Эрракса. - Отец! - Ты нужен нам здесь, внутри города. Он опустил руки ему на плечи. Щитки на нем сухо звякнули. Скрипнули под ногами половицы. - Отец! - Если вдруг мы не сможем защитить город, и эллы прорвутся внутрь, ты должен защитить свой народ. В его словах не было смысла. Как Эр один выстоит против целого войска? Что он сделает? Отец сильнее сдавил его плечо и потянул в одну из комнат. Там на столе уже были разложены бумаги, а поверх них развернут пергамент. Какие-то линии, отметки. Ничего не понятно. Отец поймал его недоуменный взгляд. - Это карта. - Карта? - Под городом есть сеть ходов. Там и спрячешься. - Что? Пламя зрело в глубине его души. Он хоть и был трусом всю свою сознательную жизнь, но сейчас, когда на пороге города ожидали враги, Эрракс просто не мог и не хотел поступить иначе. Он не мог бежать и прятаться, как крыса. Он должен идти за стены. Должен взять копья и щиты. Он должен. - Пойдешь сюда, - отец тыкнул в бумагу на какую-то отметку. - Думаю, разберешь, где и что. Ориентируйся от нашего дома, - его палец проскользил по бумаге, рисуя новую невидимую линию. - Я не понимаю... - Там будут запасы и оружие. Достаточно, чтобы протянуть до подмоги. - Отец... - Слушай меня, - его голос отдавал скрежетом металла и треском битого стекла. - Это важно. Там будут люди тоже. Вот, - отец похлопал себя по карманам, а потом протянул знакомую с детства именную табличку. - Покажешь им мой жетон, и тебе скажут, что делать дальше. Эрракс смотрел на него, не понимая. - Отец! - голос одного из братьев донесся с порога. - Пора! Эрракс перевел взгляд от отца туда и увидел тени родных, растянувшиеся от входа. Длинные и безобразные. - Умоляю тебя, сын, не делай глупостей. Каждая жизнь важна, и ты важен. - А вы? - Мы нужны за стенами, - он улыбнулся. - Ты поможешь нам здесь. Выполняй все, что тебе скажут, и с честью защити город, который в тебе нуждается. Голос его отдавал горечью и болью, надвигающейся скорбью. Щитки заскрипели, царапаясь друг о друга, и отец тяжело зашагал прочь. Через мгновение они скрылись, оставляя Эрракса полностью опустошенного с этой картой в большом доме. В теперь пустом доме. Эр склонился над картой, пытаясь разобраться, что к чему, а когда, наконец, все понял, то скрутил ее, сунул за пазуху и побежал прочь. "Нужно взять их с собой пока не поздно!" Но Эрракс опоздал. Дом мясника был пуст и дом свинопаса тоже. - Нет! Он осел на землю, в пыль и песок. Заметил, что улицы тоже опустели. Кто-то заколотил себе двери и окна, а кто-то ушел, оставляя все настежь открытым. По улицам Шер-Наззира гулял лишь ветер. И он, Эрракс, как неприкаянный. Потерянный. "Она не могла уйти с остальными," - думал он, вспоминая, как провожал мать. Среди беженцев Саади не было. "И уйти за стены она не могла". Где же она? Он бегал от одного дома к другому, долбился в двери, бил по окнам. Никого. А хотя, может, просто они все прятались от него. Он не знал. Так и носился туда-сюда, как дурак. А потом пришел гул. Гул, такой, что земля под ногами затряслась. Эрракс едва смог устоять. Ладони вспотели. Он взглянул в некогда чистое Сешсаткое небо. Откуда-то тянулся дым. Все больше чернотой затягивало ясно-синие островки. Солнце скрылось. Гул не стихал. Эрракс замер. Над головой вдруг вспыхнуло. Яркие полосы расчертили небо, а потом посыпались смертоносным градом на Шер-Наззир, уничтожая все, что было им преградой. Ярко-красные убийцы летели быстрее птиц и рыскали в поисках жертв. Дома пробивало, щиты, камни. Деревья горели. Запах раскаленных углей преследовал Эрракса, пока тот, пытаясь ориентироваться в накрывшем город хаосе. Он пытался добираться до входа в подземелья. За спиной слышались крики, лязг металла и продолжающийся грохот. Все перемешалось. Эр бежал, спотыкался и падал. Перед ним сыпался град алых стрел, делил дорогу на части, входил в землю легко, как в подтаявшее масло. Эрракс провалился в одну из воронок от таких стрел, вымазался в грязи и саже, еле вылез. Земля и осколки камней забилась под ногти. Дико больно. Эрракс бежал. Рядом бежал еще кто-то. Чье-то дыхание холодило спину. Странный свист догонял Эра и его преследователя, пока вдруг резко не оборвался. Глухой удар и хрип заставили его замереть. Эрракс обернулся. В нескольких метрах от него на земле лежала женщина. Она его не преследовала, а лишь бежала в том же направлении. До этого момента. Женщина лежала на земле, ее кудрявые каштановые волосы разметались по песку в разные стороны. Она как-то странно подрагивала, а ее рука тянулась в сторону Эрракса, перепуганного мальчишки. Тонкие длинные пальцы цеплялись за прожженную траву, как за спасательный прутик. Она хрипела. Губы ее шевелились в немоте. Он не мог расслышать, что она пыталась ему сказать. И подойти к ней было страшно. То, что заставило женщину упасть сейчас, торчало из ее лопаток, длинное и светящееся. Оно было тем, что называли сбором магии, энергетическим сгустком, которому придали форму. Форму большой стрелы. Или же копья... Это что-то торчало из женщины, заставляя ее содрогаться в предсмертных конвульсиях. И когда, наконец, незнакомка на миг замерла, а потом ослабла, это что-то затрепетало и рассыпалось на множество мелких, светящихся алым песчинок, и тут же впиталось в кровь женщины, ее тлеющую одежду, землю вокруг, в песок и в камни. Свист над головой вывел Эрракса из оцепенения, и он взглянул вверх. То же нечто угрожающе двигалось прямо на него. Что-то будто толкнуло его, сшибло с места. Эр не помнил, как развернулся и как бежал дальше, как, возможно, вилял между домами, воронками, оставленными от магических ударов, между лежащими на земле людьми. Между женщинами. Между детьми. Страх подгонял его. Эрракс хватал ртом воздух, сжимал руки в кулаки так, что пальцы сводило и выворачивало, но он не чувствовал. Все бежал, бежал, как кипятком ошпаренный, и боялся. Жутко боялся того жесткого хлесткого свиста и того, что могло после него быть. Точнее, что могло после него остаться. После Эрракса не останется ничего, лишь разорванное тело. Ничего. В воздухе пахло кровью. В воздухе пахло гарью. Ветер нес пепел и остатки красной магии через город. Та летела и кружила в воздухе вместе с пеплом и обгоревшими цветами сливы. Красная магия растворялась в воздухе, жгла легкие, резала грудь дышащих изнутри. Снова ранила. Снова убивала. А потом текла дальше. Когда крики и гул, свист и дрожь кончились, Эрракс, кажется проснулся. Он сидел в каком-то темном углу, среди камней, деревянных досок и глины. От влажного разгоряченного воздуха кружилась голова, казалось совсем нечем дышать. Настолько накалился воздух. Ноги вязли в грязи и в ней же утопали. Грязь какая-то не такая, пахнет иначе, слишком тёмная. Ладно. Кто-то рядом то ли теребил доску, на которой Эр сидел, то ли просто сильно трясся. Он тут был не один. Несколько незнакомых лиц освещал тусклый свет от крохотной масляной лампы, втиснутой в небольшую ямку посреди убежища. Чужие глаза светились страхом в темноте, а те лица, что Эр видел перед собой, кривились в гримасе ужаса. Воздуха становилось мало. Потом их накрыла тишина, а когда масло в лампе кончилось, то и темнота. Он и еще люди сеш сидели в темноте. Эрракс потерял счет времени. Он только спал, скорчившись и сжавшись, будто мог спрятаться от всего ужаса в этой темноте и грязи. Ноги давно вымокли, рубаха отсырела. Однако Эр не чувствовал холода, только тихий, сосущий голод. Когда это чувство стало нестерпимым, за ними пришли. Те, кто когда-то служил в жандармерии в полном военном облачении и с клинками на поясах. Их безразличные лица и глаза, полные холода, взирали на вымокших и перепуганных с высот своего роста. Смотрели с упреком, со злобой. Казалось, что это не друзья, а враги. Их вывели из ямы и провели по иным чистым коридорам, подсвеченными факелами. Вели их долго, кажется, стараясь запутать. Хотя Эрракс и так был не в состоянии запоминать дорогу. Он устало волочил ноги, думая только о том, как сильно он голоден. Уверен, остальные думали о том же. Они не смотрели по сторонам, а просто шли туда, куда их вели, пока, наконец, один из них не упал лицом в песок и одна из женщин не взмолилась. Тогда их вывели. Сколько они так ходили? Думалось, что ушли давно за пределы города, но оказалось, что все еще находились под Шер-Наззиром. Это был иной уровень. Комнаты не ямы, более просторные, с чистым воздухом, водой и едой. Им дали одежду и накормили, а потом один из жандармов стал выяснять, кто они и каким образом оказались там, где их нашли. Он выпрашивал бумаги, хоть какие-то свидетельства, расспрашивал о родственниках и о доме, выяснял все. Записывал себе в бумаги и явно был не в себе, постоянно теребя край своего кожаного жилета и нервно поглядывая то на одного опрошенного, то на другого. А потом людей по одному куда-то стали уводить, и Эрракс больше их не видел ни в подземельях, ни в городе. Когда он показал жандарму жетон отца, что-то в отношении к нему изменилось. Его отвели к одному их тех, кого называли командиром. Он сидел в отдельной комнате со столом и стулом. Лампадка освещала выложенные на его столе карты города, нижние и верхние. Также Эр заметил схемы домов, к которым относились и жандармерия, и дом главы города. Командир задавал ему те же вопросы, спрашивал про отца, но Эр же ничего не знал. Не вылезал из-под земли. Уже все кончилось? - Ха-а-а, - командир устало выдыхал, закрывая лицо руками. - Только лишние рты и ничего полезного. Эрракс почувствовал накатывающий стыд. И жующий изнутри голод. Снова. Чувство вины за то, что он еще жив, что он прячется, и за то, что ничем помочь не может. Кто он? Что он? Зачем все это? Лучше бы сдох. Боится... Командир позвал кого-то к себе и приказал увести Эрра, но не вывести к свету и не отпустить. Ему выделили крохотную комнатушку, похожую больше на полупещеру, в которой уже жили несколько мужчин. Соседи были не многословными, и Эр за время, пока жил там, так и не узнал их имен. Он не знал ни чьих имен. И свое старался забыть. Его еще несколько раз вызывали к командиру. Они долго говорили об отце и его работе, а потом Эру наконец разрешили выйти. Один из жандармов вел его по бесконечным коридорам, нарочито много петляя, путая его. Ноги вязли в какой-то жиже. Эрракс кривился, озираясь по сторонам. В который раз они проходят это место? - Долго еще идти? - Столько, сколько нужно. - Если вы хотите, чтобы я вызубрил все дороги, то я уже выучил их. Сопровождающий его воин замер. - Ты запомнил всю дорогу? - жандарм с нервной ухмылкой обернулся. Сабля на поясе блеснула огнем факелов. Эрракс поднял руки перед собой, извиняясь. Отступил на шаг назад. Этот его взгляд... кровь стыла в жилах. Жандарм хмыкнул и продолжил их путь, полный шорохов, мерзкого кислого запаха и страха, который пропитывал собой все вокруг. - Что в этих кувшинах? - Эрракс указал пальцем на большой глиняный сосуд, доходящий размерами ему до пояса. Давно заметил их. Кувшины подпирали стену на всем протяжении их пути. - В этих? Ярость неба. - Чего? - Смесь из селитры, масла, серы и еще чего-то, я толком не интересовался, - жандарм пожал плечами. - Главное, горит так, что даже пепла не оставит. Его хриплый голос стелился по песку. Эрракс нахмурился. Этих огромных кувшинов по всему пути он насчитал не менее двадцати, а ведь его вели только по одному из множества подземных коридоров. - Зачем их тут столько? - Странные вопросы ты задаешь, сын командира, - жандарм усмехнулся. - Ты точно не украл жетон? - Это жетон моего отца! - Что же он тебе ничего не рассказал? Эр замолчал. Действительно. Эрракс же совсем ничего не знал. Отец чаще делал, чем говорил, и братья были такими же. Холодными, отстраненными и... взрослыми. Всегда отнекивались от него, отгоняли от себя. Им не было до него дела. Что же сейчас? Почему оставили его в неведении? О чем думали? - На его месте должен был быть ты, а он - на твоем, - жандарм говорил в темноту. - Командиру нужен был твой отец и твои братья, но никак не ты. - Не я? - а у самого мысли в голове. Воспоминания. Глупец, ты всю жизнь только и делал, что довольствовался тем, что имел. Жалкий трус. Любимец матери. Младший брат. Лучший друг. Тот, кто смеялся им в след. Всем в след. Шел за другими. Ведомый. Всегда в чужой тени. Эрракс всегда был позади, уступая дорогу, но сейчас никого больше перед ним не оставалось. И это страшно. Эр хотел схватиться за голову, вцепиться в волосы и вырвать их с корнем, а потом содрать и кожу. Но не стал. Все брел за жандармом в темноту, в пустоту, в неизвестность. Опять позади. Трус. - Они все умерли? - спросил Эр слишком тихо. - Что? - Ничего. Эрракс гнал от себя эти мысли. Отец еще придет. Вернется. И братья тоже. И мама. Все вернутся к нему, ибо как он будет здесь... один? - Так зачем столько кувшинов? - Если, - жандарм помедлил. - Если город сдадут и не останется никаких шансов вернуть его... или если кто-то сдаст нас, - воин замер и, обернувшись, бросил на Эра испытывающий взгляд. - Мы все равно утянем врагов за собой, чего бы это не стоило. Его голос отдавал холодной хрипатой. Медленное осознание перекатывалось вместе с мурашками волн по коже. Они взорвут город, через все его основание. О, боги! А потом пришла тьма. Настоящая и непроглядная, в которой Эр стал грязью под ногами идущего. Он предал себя и всех, кого любил, пошел к врагу не рабом, а рабочим. Почувствовал вес золотых монет на ладони и вкус горького элларийского вина на губах, черствость их хлеба. Среди жгучего зноя он шел по тем, кого прежде знал и любил. Он шел по костям своего народа. Заглядывал в лица, в их пустые глазницы, сгонял с тел трупных мух и выкапывал конечности из песков. Он не нашел своих родных среди гор мертвецов у стен Шер-Наззира, но нашел другое. Другую. Эрракс ее сначала не узнал, когда увидел. Саади Ассур брела среди ночи по темным полуразрушенным улицам. Брела, волоча за собой сначала жениха, а потом и его отца. Вся грязная и иссохшая, как тростинка. В ее глазах и лице Эр не смог разглядеть ничего, кроме всеобъемлющей скорби и боли. Убрала волосы, а юбку заменила шароварами, и походила больше на потерянного сорванца, нежели на прелестную девушку. Тогда он не решился к ней подойти, а тайно проводил ее, прячась в тенях ночи. Думал, что защищал ее о большей боли. От темноты. Глупец. И провожал так ее много раз, и караулил у развалин недостроенного Орхасом дома. Слился с тенями. Снова. Это больше не та Саади, которую он знал. Она стала тенью самой себя, но для мира, в котором Саади теперь жила, это было лучшим выбором. Лучшим, пока Эрракс не узнал, что она хотела сделать. Война и оккупация его не изменили. Он пил и ел, работал на врагов и ничего не мог. Ни-че-го. Слабак и трус. Эгоист. Он хотел остановить Саади, взреветь и доказать ей, что тоже хочет убить их всех, что может это сделать. Но в моменте лишь поджал губы, чувствуя колючий страх, скребущийся под кожей. Трус и слабак. Слабак и трус. Маменькин сынок. Плакса Эр. Тупица... - Пожалуйста, спасите ее! Мне нужно привести ее сюда! Единственное, на что хватило смелости, это явиться к командиру и просить. Ноги дрожали, подгибались, но на колени он не вставал. Пока не вставал... - Ты знаешь, сюда, - командир выделил последнее глухим кашлем. - Нельзя. В воздухе пахло восковым маслом и потом. - Я прошу, сделайте хоть что-то! Уберегите ее от этого. Она собирается всех поджечь! Эрракс метался из угла в угол, не зная, что делать, а командир тайной жандармерии смотрел на него тупо, сложив руки в замок. - Она же... она же... на смерть идет. Слова говорил с трудом, со скрипом, с болью под грудиной. Кто-то долго-долго рвал его тело изнутри. Видимо, остатки совести. - Пусть. - Что? - Пусть поджигает. Эр не понимал. - Я не... - Эта девочка окажет своему народу больше помощи, чем мы все вместе взятые, - сказал он сухо, глядя Эрраксу в глаза. - Вы не спасете ее. Командир мотнул головой, уводя взгляд в сторону. Пламя от свечей и дымок от лампады отражались в его глазах, блестящих, чистых и холодных. Равнодушных. Затем пришел настоящий пожар вместе с новостями, которые пробили его грудь, не хуже копья. Беженцев из Шер-Наззира отловили еще несколько недель назад. Оказалось, в день осады сведения донесли искаженные, и огромный боевой отряд элларийской армии, отделившийся за пару дней до нашествия, настиг ворота Фетаха - города-крепости, где должны были прятаться его мать и бабушка Саади вместе с Сари и многие другие жители Шер-Наззира. Беженцев уже там поджидали... Их резали и убивали, как скот, а потом свалили в одну яму и подожгли. Когда Эрракс получил весть и с трудом добрался до Фетаха, то прыгнул в эту самую яму, к обожженным останкам. Вкус гари до сих пор катался у него на языке... Он перебирал чужие руки, ноги, головы в поисках лишь одного лица и прекрасных изумрудных глаз. И он нашел его. То, что от него осталось. Мать он узнал по украшениям, которые огонь не тронул. И ее обугленное тело на себе тащил из погребальной ямы. В спину впивались ее ребра, а жалкие остатки некогда густых рыжих волос свисали ему на плечи. Кажется, она дышала, или же... это был скрежет пепла из ее чернеющей пустой груди? Когда вернулся в Шер-Наззир, Саади уже не было. Черные жрецы провели ее по площади, по главной дороге, посадили на цепь в подземном лабиринте здания бывшей жандармерии. Ходили слухи, что она еще жива, однако осталось ли от нее хоть что-нибудь живое, Эрракс не знал. Он ничего не знал. Глупец. Слабак и трус. Предатель. Эрракс не мог дышать. Конечно, сама Саади не смогла бы поджечь столько шатров. Конечно, люди из подземелья подложили горючую смесь, в некоторых местах обливали им сено в конюшнях. Саади не знала, а только прошлась по лагерям с факелами, и половина города вспыхнула в одно мгновение. - Она сделала, как вы хотели. Сделала! Почему вы не вытащите ее оттуда? Вы же знаете там каждый угол, каждую чертову щель! Он сипел. Голос не было. Крика не было. Лишь тихое отчаяние. Эрракс стоял на коленях. Упирался ими в холодный влажный песок. Смотрел снизу вверх на мужчину, что суровой горой над ним возвышался. Эр сжимал руки в кулаки и с трудом дышал, а за грудиной, внутри, все царапало и царапало, назойливо, долго и больно. Изнуряюще больно. То были кости, ребра матери, которые все еще лежали на его спине тяжелым грузом. И теперь всегда будут лежать. Тянуть к земле, к той погребальной яме. Эрракс глотал боль, запивал ее вином, заедал песком и солью, пеплом и перцем. Но ничего не могло унять ее. - Наш народ и так потерял слишком много. Я потерял слишком много. Мы не можем бросить и ее... Она же для нас... ради нас. Бой собственного сердца колотил по вискам, пока Эр глядел в глаза командира, ожидая ответа. Он уже не знал, как просить. Как уговорить. Задержал дыхание, в глубине души зная ответ. - Ты прав. Мы потеряли много. Слишком много. Именно поэтому, мальчик, мы не можем потерять еще больше. Народ еще не успел оправиться. Не успел восстать из пепла. Не сейчас. Спасем ее - уничтожим Шер-Наззир. - Но ведь она же умрет. Саади умрет. - И народ сеш увековечит и запомнит ее имя.