Носитель вины и неискушенный грешник

Было ужасно жарко. Душно. В воздухе висели пыль и смог. Треск костра и гром от барабанов мешался с биением сердец, с тихим молитвенным шепотом и шелестом песка, подгоняемого ветром. Запах гари. Небо, стремительно наполняющееся дымом, и луна на ровне с солнцем, только ярко-красная. Кровавая. Прежде это было добрым знаком. Знамением. Но не теперь. Черные жрецы молились ей и на нее, воздавали ей хвалу и честь, поливали землю кровью и луна им благоволила. И сегодня тоже. Толпа выдохнула, погружаясь в тишину. И только звук льющейся ручьем крови на доски помоста вывел оглушенную толпу из оцепенения. Саади лежала бездвижной куклой в руках врага, а ее кровь заливала место казни. Люди вокруг зашевелились. Закричали. В ход пошли камни, палки, доски и песок, стрелы и щиты, руки, ноги, головы и спины, горящие ветки из ритуального костра. Летел прах и пепел. Песок и угли. Кровь и грязь. И толпа, как большое существо, поперла на эллийцев. Она мощным потоком из лезвий и криков ринулась на жрецов, на сам помост, на храм, на все вокруг и захлестнула это грязевой волной. И Эрракс был там, в этой толпе, в грязи, в живом потоке мести. Оглушенный и... злой. В руках зажал какую-то дубинку, чей конец уже весь вымочен в чужой крови. Он сам тоже в чужой крови вымазан. В голове только ненависть и слова. "И Пусть моя кровь станет дождем и затопит эту пустыню, утопив и врагов наших!" Ее молитва. Мольба. Приказ и призыв. Иди! Убивай! Иди! Отомсти! Трус. Трус. Трус. Трус. Трус. Трус. Трус. Трус. Трус. Трус. Трус. Трус. Трус. Трус. Трус. Трус. Трус. Трус. Трус. Трус. Трус. Город снова горел, рушился и гнил. Небо полнили стаи горящих птиц. Они крупным алым облаком взмывали ввысь и с диким криком исчезали в дымных облаках, оставляя только тлеющие перья, что вместе с пеплом кружили в воздухе и оседали на песок. Когда Шер-Наззир был взят под контроль, красная луна рассеялась и вновь засияла над городом своим прозрачно-синим светом. От города почти не осталось ничего, и Эрракс лишь бесцельно бродил по развалинам и обугленным чужим останкам. Тела давно перемешались. Где свои и где чужие? Всё одно. Все мертвые. Его это уже не било и не разрывало. Кажется, Эрракс больше ничего не чувствовал. Ни боли, ни жалости, ни скорби. Только пустое ничего. Будто у него тоже, как у матери, пустая грудь. Без сердца. Без костей. Не стало больше Шер-Наззира и его дома, и того другого, недостроенного дома, где под камнями был погребен мясник и сын его. Не стало и Саади, и тюрьмы ее, и тех, кто причинил ей боль. Всех убили. Раскидали. Растащили. Разорвали. Даже женщин-служек. Даже детей-жрецов. Единый монстр из толпы, из всех людей, убил, убил и убивал их всех и до сих пор. Уничтожил и сжег вместе с древним городом из золота и песка. Закопал под слоем пепла. Под углями и обгорелыми костями. Под камнями храма и под останками древних богов. Под собственными стопами. У Эрракса больше ничего не осталось. Ни дома, ни семьи, ни самого себя. Душу свою он вынул из груди после увиденных мертвых глаз матери, после изуродованного тела лучшего друга и при виде вспоротой шеи Саади Ассур. После звуков ее льющейся на помост крови. После того, как своими руками душил тех детей-жрецов. Их глаза и вопли... И имени у него больше не было. Он стал никем и ничем. Командир говорил, что он и остальные - огонь и боль. Говорил, что они рукоять и лезвие клинка. Они месть и ярость. Они скорбь. Он, никто, больше на командира не смотрел. Никто не противился приказам. Никто хотел быть лезвием, а стал лишь отражением и тенью, тихим шепотом, грудным гортанным плачем. Никто шел вслед за остальными. Делал, что ему велели. Без мыслей, без желаний. Больше не жил. Молчал. Существовал. Бродил среди развалин. Что-то искал. Возможно, самого себя или свою искалеченную душу. Разыскивал среди разбитых камней и песка, под жарким знойным солнцем. Ходил. Искал. Через несколько месяцев освободительная армия Сешсата стала много больше. К ним примкнули наемники и жители близлежащих деревень и мелких городов. В Шер-Карассме, новой столице и центре сопротивления, им дали новые задачи. Новая власть разделила армию на части, а части разделила на отряды. Им выделили полноценное оружие и щитки вместо палок, досок и камней, с которыми они шли, отбивая города. Никто не знал, что происходило с Элларийской империей и что было за пределами Сешсата. Армия эллов стремительно покидала города и села и больше не использовала те страшные небесные стрелы, разрушающие все на своем пути. А люди сеш шли по их следам, принося с собой огонь. Родные города тлели вместе с надеждой о будущем. Вместе с верой в то, что скоро все кончится. - Ничего не кончится, - сказал один из командиров их отряда, вытягивая руку над пламенем костра. Его пальцы почти касались свирепых алых языков, а те будто ластились к его коже. Никто сидел немного поодаль. Их отправили зачищать окрестности Курда от остатков вражеских отрядов, и сеш разбили лагерь недалеко от более-менее уцелевшего села. Вокруг были только камни да песок, три-четыре человека выживших жителей села и один обветшалый барак, в котором и ночевали выжившие. Скотину загубили, остальные дома пожгли, а воды в колодцах почти не осталось. Никто не собирался пить из этих колодцев, во время войны их использовали не как хранилище для воды, а как нечто иное. Воспоминания о том дне еще свежи. Никто с отрядом набрели на одно такое село недалеко от Шер-Наззира. Деревня, не разрушенная и не сожженная, но совершенно пустая. С едой, но без воды. А они, Никто и его отряд, голодные и уставшие, не спавшие три ночи и не евшие еще дольше, налетели на еду, как стервятники. Все смели, а потом заметили, что воды нет. Кто-то метнулся к колодцу, а потом завыл подбитым зверем. Все ринулись к тому колодцу, и стало ясно, куда пропали все жители. Пить больше не хотелось. А тот кто-то, кто вопил, поседел уже к рассвету, а потом и вовсе пропал. Никто не искал его. Он больше никого не искал. И не пил из колодцев. Всегда носил с собой флягу. - Ничего не кончится, - повторил командир и, кажется, его кожа уже плавилась под языками пламени. Стекала и капала прямо в огонь. - Когда-то должно закончится, - неподалеку привстал с камня парень из отряда. Никто и командир, не назвавший своего имени, сидели у костра, притягивая к себе последние капли тепла этой холодной ночи. Большая часть отряда спала, устроившись либо в песочных ямах, либо на камнях. Командир нес караул. Он вызвался сам, хотя Никто, следивший за ним последние пару дней, заметил, что тот совсем не спал и всегда вызывался охранять их сон. В этот раз Никто решил разделить с ним бремя, ибо тревога снова жгла за грудиной. В такие дни Никто обычно не то что спать, усидеть на месте не мог. Никто вытянул ноги к огню, согревая стопы. Украдкой поглядывал на того, чья кожа почти горела. - Никогда не кончится, - он бубнил себе под нос. Никто долго смотрел на командира. Высокий и худой, он походил на старое истощенное дерево. Лицо его молодое. Командир не на много старше самого Никто. Он был молодым, но уродливым. Лишенный одного глаза, с длинным шрамом, перечеркивающим все лицо. Один его серо-синий глаз сиял от огня, а на месте второго осталась чернеющая впадина. Шрам на лице был свеж, едва ли успел затянуться. Красный, отекший, как от попавшей в рану инфекции, от чего - командир почти не говорил, ибо каждое слово и движение лицевых мышц приносило боль. - Думаешь, война не кончится? Командир отнял руку от огня и поднес ладонь ближе к уцелевшему глазу, разглядывая. На пальцах уже пузырились волдыри. - Зачем ты так? У нас нет нужной тебе помощи. - Я не просил помощи, я ее и не жду. Командир вынул из ножен клинок, в лезвии отразилось яркое пламя. Он накалил металл над огнем, а потом резким движением полоснул по пальцам, вскрывая волдыри. Кровь и жидкость тут же хлынули с пальцев. Никто вздрогнул. - Грязь попадет, и раны загноятся. - Я не умру. Еще не пришло время. Командир вновь накалил клинок, затем с шипением приложил его к вскрытым ранам. Ни один мускул на его лице не дрогнул, а серо-синий глаз следил, как горячий металл буквально сковывал раны на пальцах, образуя ужасающие ожоги. В будущем они заживут, станут грубыми рубцами, которые искалечат пальцы. Командир-без-имени в скором времени не сможет держать клинок, ибо изувеченные пальцы навсегда ослабят хватку его рук. Глупо и опасно. В их реалиях равносильно самоубийству. Он не сможет защититься. Не сможет взяться даже за рукоять. Обреченность. Где-то вдалеке завыли степные волки, ветер тут же подхватил их песню, разнося по округе. Никто взглянул вверх, в чистое и безмятежное черное небо, полное звезд. Луна смотрела на него, освещала его лицо, истощенное долгими стенаниями. - Думаешь, знаешь когда умрешь? - Знаю. Никто хмыкнул. И правда. В скольких боях они бы не участвовали, сколько бы раз на них не нападали, этот командир выходил из битвы целым. Он мастерски обходился с оружием, и каждый клинок был продолжением его руки. Командир был быстр и беспощаден. Не медлил. И кажется, попадись ему под руку кто-то из своих, то и его бы прирезал, не задумываясь. Только отсутствующий глаз и шрам через все лицо кричали о единственном проигрыше этого человека... или же о его единственной, по-настоящему значимой победе. Возможно последней. Никто, скривившись, продолжал смотреть на его пальцы. - Бог дал мне силу, дал знание, дал мне жизнь, но отобрал душу. Я отдал. Сам отдал. Умолял, чтобы забрал. Но и я умру. Умру, - голос его мешался с треском песка. - Умру, когда закончу. - Закончишь? - На этой земле у меня много дел. Никто усмехнулся, отводя глаза. Командир-без-имени нес какую-то чушь, отчего Никто едва ли мог понять смысл сказанного. О каких богах шла речь во время войны? Никто думал, что люди в них уже не верят. В такое время нужно верить в самого себя. Хотя... Никто и этого не мог. Не хотел. - Она сказала... она хотела, чтобы кровь затопила эту пустыню. Да будет так. Последние его слова вместе с тяжелым дыханием соскользнули с губ и ринулись прямо в огонь. Растворились и рассыпались в нем. Никто смотрел на танцующее пламя. На костер. Вглядывался в его алеющую глубь, в живое естество, а слова командира все звенели в голове. Огонь освещал его уродливое лицо, а Никто понять не мог, где слышал это раньше. От кого он это слышал. Там, где было черно и пусто, где давно все выжжено, там внутри что-то зашевелилось, сжалось. С треском надломилось. Ветки в костре заскрежетали. Посыпался уголь. - Если кто-то и должен был умереть, то это должен был быть я, а не она. Неверное решение. Глупость. Как видишь, я все еще живу и все еще несу в этот мир кровь, - лицо со шрамом перекосило от ломаного подобия улыбки. - Теперь уже кровь врагов ее. Какая ирония. Справедливая расплата. - Я не понимаю. - Ты слеп. Ты глуп. Как и я когда-то. - Командир, кажется, ты болен не телом, а душой. Совсем разум тебя покинул. Никто сухо рассмеялся. Разговор переходил в другое русло. Никто ощущал, как его грудь сдавливало тисками. Тисками с шипами. Знакомое чувство боли и ее привкус снова появились на языке. - У меня больше нет души. Отдал свою взамен на ее. Об этом не жалею. Никто выдыхал. Слушать этот бред не хотелось. Огонь стихал. Никто сидел, смотрел на тлеющие угли, а дым мягко обнимал его силуэт в этой темноте. Стало совсем холодно, и Никто, поежившись, обхватил плечи руками. Когда в Сеш ночью стало так холодно? - Она хотела, чтобы все умерли, чтобы поплатились за грехи свои. И ее слова стали молитвой на моих устах. - П-почему ее слова так важны? Сознание пробило ясным, словно день, воспоминанием. Пробило с дикой болью в висках. Никто зажмурился. - Потому что она была самым храбрым человеком, которого я знал. Она. Ее слова. О ней. "И Пусть моя кровь станет дождем и затопит эту пустыню, утопив и врагов наших!" Ее проклятие. Ее песня и плачь. Ее молитва. - Ты знал Саади? Откуда? - его голос сломался. - Можно найти выход, а можно найти виноватого. Она никогда не была виновна, и теперь есть лишь один выход. - Что... что за бред ты несешь! Что произошло? Кто ты? Эрракс вскочил с места, хватаясь за нож. Его лезвие звякнуло, соскальзывая с пояса. - В чем ты виноват? - говорил медленно, ибо не мог сам поверить в услышанное. Он направил оружие в сторону командира. Рука тряслась, и Эр перехватил рукоять второй рукой. Сжал зубы до скрежета, челюсти до пульсирующей боли. - И всюду, всюду взгляд ее чернющих глаз. Смотрит на меня с укором. И она права. Командир сидел на прежнем месте, и казалось, что клинок, направленный на него, совсем его не волновал. Он сидел на камне, смотрел на гаснущее пламя, что-то говорил и раскачивался вперед-назад, как блаженный. Или как безумец. - Мне бы следовало выжечь все то, что я чувствовал, может, тогда Шер-Наззир не сгорел бы вместе со мной. Может, я тогда не сгорел бы вместе с ней? Лезвие, направленное в его сторону, сильнее задрожало. Засияло в отблесках костра. - Все умрут, - командир будто завис. Замер. Остекленел. Он сидел, как в трансе, с пару секунд, а потом медленно повернул голову к Эрраксу. Плечи безумца расслабились, изуродованные руки опустились на колени. Он едва заметно склонил голову в бок, и тусклое пламя костра теперь освещало только половину его лица. Серо-синий глаз искрился огнем, горел сиянием звезды и будоражил, будто драгоценный камень, виднеющийся в этой тьме. Эрракс опустил клинок. - На... на кого ты смотришь? Его голос задрожал от страха, и сам Эр весь затрясся. Безумец смотрел прямо ему за спину. Смотрел так, будто видел за его спиной кого-то. И этот его стеклянный взгляд приводил Эрракса в неподдельный ужас. За спиной послышались шорохи. Шаги. Эрракс сильнее сжал рукоять пальцами. Неужели привел за собой эллов? Нужно было обернуться. Обернуться и увидеть их. И убить их. И спасти себя. Но Эр медлил. Хотел, чтобы они быстрее его прирезали? Чтобы скорее закончили его муки? Однако его никто не трогал. Шорохи не приближались, но и не стихали. Они мешались с воем ветра, с невесть откуда взявшимся легким монетным перезвоном. Эрракс обернулся и глянул в темноту. За его спиной никого не было. Ночь пустыни. Тихая. Безмятежная. Прохлада обняла его, когда взгляд наткнулся на слабый вихрь немного поодаль. Ветер кружил песок в одном единственном месте. Поднимал в воздух пыль и сухие, рассыпающиеся на ветру листья. Но отчего посреди пустыни взяться мелкому вихрю? Ветра-то почти не было. Эрракс обернулся на командира-без-имени. Он сглотнул, и будто что-то сжало его горло, заставляя выдохнуть весь воздух из груди. - Ты тоже умрешь. Безумец смотрел уже не ему за спину, а прямо на Эрракса. Глядел одним своим глазом в его оба. Улыбался, обнажая зубы. Перезвон монет приближался и напоминал своим звучанием легкие ножные браслеты, что носили девушки. Зашуршал песок. Это чьи-то шаги? Или это змеи поползли к костру? Эрракс не мог отвести глаза от его лица. Безумец смотрел. И один глаз его, серо-синий, стал, кажется, стремительно чернеть. Эр не знал, видит ли он это на самом деле, слышит ли он шорохи за спиной на самом деле. Страх приковал его в песку. Ноги не слушались. Безумец сильнее склонил голову и выглядел совсем не естественно, так, как если бы у него была сломана шея. - Ты умрешь. Черный глаз отражал в себе языки пламени. Нет. Это не человек. Уже нет. Злобный дух из пустыни. Убийца. - Умрешь, - повторил он, и голос отдавал металлическим скрежетом. Эрракс завопил. Дернулся в сторону от костра и тут же нырнул в темноту. Звуки его шагов почти моментально стихли, так быстро он бежал. Никто из спящих рядом воинов не шелохнулся. Словно они не слышали этих разговоров и криков ужаса. Улыбка сползла с уродливого лица. Он отвернулся от костра, возвращая взгляд в темноту пустыни, туда, где песок поднимался в воздух. Туда, где она кружила. Саади вскинула руки в стороны и кружилась в красивом и диком, одной ей известном танце. И вокруг нее кружили пыль и песок, и будто бы даже снова летел пепел пожарищ. Саади кружила, поднимая всю свою боль и ненависть в воздух. Ее тонкие запястья и щиколотки, увешанные золотыми браслетами, тоненькими и изящными, звенели, отчего звон этот превращался в чудную мелодию. На поясе повязан тонкий шелковый платок с пришитыми к краю сешсатскими монетками. Они тоже звенели, наскакивая друг на друга в танце. Саади кружила, танцевала и плакала. А вслед ее движениям двигался и песок, и ветер. Она кружила и кружила, поднимая пыль и мелкие камушки в воздух, а Адис не мог отвести от нее своего взгляда. Снова улыбался. Не ломано, а по-настоящему. Чернота сползла с единственного серо-синего глаза. Тенью стекла на лицо, словно образуя маску. Саади все танцевала. Без остановки. Крик ее мешался с плачем и звоном браслетов, с тонким перебоем монет, с пением ветра и шорохами песка. С пустыней. Кожа ее бледная, почти серая. Наверное, потому, что вся кровь Саади вытекла из резаной раны на шее. Вытекла и впиталась в алое платье, полы которого шуршали по песку. - Я окроплю эту землю кровью твоих врагов, - Адис встал и пошел ей навстречу. - А когда закончу, и свою кровь тебе подарю.