Я не вернусь

Я не вернусь

Так говорил когда-то

И туман

Глотал мои слова

И превращал их в воду

Би-2 – Серебро

– Тук-тук, – раздался мамин голос, вторя стуку в дверь. – А я вам тут бутики сделала и чайку. Лиза хихикнула, а Ваня тут же покрылся мучительным румянцем. – Ну мам, – сказал он; ломающийся голос сорвался в фальцет, и Ваня прокашлялся. – Просил же не заходить, – добавил он уже ниже, – мы с Лизой тут занимаемся. Лиза абсолютно невпопад рассмеялась. – Спасибо, Наталь Санна, – поблагодарила она и, поднявшись, помогла зашедшей матери расставить чашки и наполнить их душисто пахнущим черным чаем. У матери Вани он всегда выходил особенно вкусным: такой ни в гостях, ни в кафе, ни уж тем более в столовой не найти, но на вопрос, в чем ее секрет, мать всегда только отшучивалась. Говорила хитро: «Секрет! Передам только будущей невестке». – Ну все, не буду мешать, – пообещала мама, и Ваня глянул на старые часы, что висели на покрытой желтыми обоями стене. Чтобы время засечь. Как пить дать, часа через пол принесет свое печенье, нарезанные дольками яблоки или еще что. Словно ее целью было как можно сильнее оттянуть время передачи своего секретного рецепта чая и оставить Ваню в девственниках лет до тридцати. Сыночка-присыночка. Но пока время есть, и нужно им пользоваться. Недолго думая, Ваня облизал вишневые потрескавшиеся губы, чтобы Лизу не оцарапало, и, приобняв ее, прижался торсом к ее девичьей мягкости, затем накрыл теплые губы своими. – Ваня, – выдохнула она в поцелуй, но смелости его углубить не было ни у Лизы, ни у самого Вани. Легкая ласка не стала глубокой, пошлой, и все равно в штанах стояло каменно, и, казалось, даже сладко-сладко пахло Лизиным возбуждением. Коснуться бы ее там. Почувствовать, стало ли влажно. А если да, то немного или уже намокли трусики? От одних только мыслей, развратных и уже совсем взрослых, Иван был готов кончить и тут же спешно подумал о математике. О контрольной на следующей неделе. Контрольная-тест-дополнительные задания из списков к экзамену. А у него двойки. – Ваня! – жаркий выдох, и все мысли о математике растворились в горячем возбуждении. У него так стояло, что было больно. Наверное, и Лизе хотелось бы большего, но они не одни, да и не готовы. Лиза так точно, поэтому и отстранилась она первой, хватаясь за тонкую фарфоровую ручку «гостевого» сервиза словно за спасательный круг. – М-м, – протянула она. – Вкусный чаек. – М-гм, – только и смог выдать Ваня; от возбуждения в голове было пусто и странно. Лиза обвела его комнату заинтересованным взглядом и, приметив на открытой полке шкафа-стенки вазочку со сладостями, что мама поставила, спросила: – Можно конфетку взять? – Бери, конечно, – отстраненно ответил Ваня. Что-то тихо мурлыкая себе под нос, Лиза поднялась, прошла к шкафу и на полпути поменяла курс, чем-то заинтересовавшись. – Это что за Д’Артаньян? – хитро спросила она, взяв в руки фото в рамке, что так любила мама Вани. Ваня тоже поднялся и, словно впервые, посмотрел на снимок. А там он в костюме мушкетера. Щеки еще по-детски пухлые, и зеленые глаза большие и печальные. И челка, что из-под шляпы выбивается, такая светленькая – со временем волосы потемнели, от чего постоянно сокрушалась мама. – А ресницы-то какие! – завистливо протянула Лиза, поглаживая фото, а потом усмехнулась и костяшкой пальца коснулась уже настоящих – пушистых, с заметным изгибом. – Лиз, – нахмурился Ваня и, перехватив ее запястье, отвел руку. Та хмыкнула и снова вернулась к фото. – Какой же хорошенький… Только на маму совсем не похож. Во рту стало горько; захотелось сплюнуть. – Это когда ты фотался? – На выпускной начальной школы, – глухо ответил Ваня и вернулся к дивану. – М-м, – протянула Лиза, возвращая фото на место. Пара шагов в сторону, и Лиза уже шуршала серебристой оберткой. – Тебе мфушкетеры в децтве нравились? – набив рот шоколадным трюфелем, спросила она. А Ваня откинулся на диванные подушки и, запрокинув голову, посмотрел наверх. – Не знаю, – протянул он, разглядывая обклеенный тиснеными белыми обоями потолок. Местами они пожелтели от старости, да и стыки слишком заметны. Ремонт давно просился, только вот маминой зарплаты едва на жизнь хватало. В лучшем случае под конец месяца выходили в ноль. – Это как? – с удивлением переспросила Лиза, разворачивая очередную конфету. – Как, не знаешь? – А вот так, – вздохнул Ваня. – Совсем ребенком себя не помню. Раньше он думал, что у всех так, но потом то один расскажет, как в семь лет ходил по грибы в соседнюю лесопосадку, что полицию вызывать пришлось, то другой поделится, что в садике строили космическую ракету из горшков, то третий вспомнит, как пропустил самое первое сентября и безудержно плакал, окруженный утешающими его старшеклассниками. И тогда Ваня догадался, что это он один такой. Решил, что слишком тупой и в голове из-за потоков информации из школы и кружка по астрономии просто не осталось места для воспоминаний из детства. Самым ранним, что он хоть как-то помнил, был год, когда сделали фото в костюме мушкетера. Странно, но казалось, что в том году была только зима. Бесконечная, холодная и снежная. И темно так, словно напряжение упало, и лампа едва лишь освещает покрытый внахлест обоями потолок. И мама плачет. И один день, который занозой врезался в память – ни забыть, ни вытащить. Его трясет, ему холодно, мама то кричит, то рыдает в голос, а по квартире зверем носится отец и кидает свои вещи в раскрытую спортивную сумку. Так страшно, что Ваня забрался под диван и дрожит там, надеясь, что он не зайдет. Но через ярко-желтую бахрому покрывала он видит его ноги в клетчатых тапочках и зажимает себе нос, чтобы дыханием себя не выдать. Не знает Ваня, как сильно дрожит, с каким свистом выдыхает через сжатые пальцы. Ноги делают шаг вперед и замирают. Мгновение растягивается вечностью, а потом отец уходит. Наверное, он не закрыл дверь, потому что протягивает пахнущим снегом сквозняком и ветер доносит холодные слова на фоне плача матери. – Я не вернусь. Ваня не помнил его лица – мать выкинула все фотографии, на которых был отец, а те, где они вместе, оборвала, оставляя незаживающий белесый шрам бумажной кромки. Избавилась от его вещей. От всего, до чего смогла дотянуться. Только от одного не откреститься. Иван Владимирович. И постоянные веселые хохотки подруг матери, людей, знакомых и незнакомых: «Какой красавец, только на тебя, Наташа, совсем не похож». Глядя на себя в зеркало, Ваня с ужасом ждал того дня, когда мама его возненавидит. Размокшие от майонеза и пустивших сок огурцов бутерброды восторга не вызывали, но Лиза, казалось, была другого мнения. Она с аппетитом проглотила сначала один, потом, удостоверившись, что Ваня точно-точно не хочет, и второй, и без особого интереса полистала учебник, заглядывая в следующую тему. – Пойдем на следующих выходных в кино? – внезапно предложила она. – Сколько можно учиться? А Ваня только плечами пожал. Сам бы с удовольствием пошел, только вот как мужчина он должен Лизу пригласить, а денег не было даже на свой билет. В голове заскрежетали шестеренки – он спешно и взволнованно думал, какая подработка принесла бы ему необходимую сумму. Еще бы на попкорн и колу хватило, взять билеты в последний ряд и, как давно мечталось, запустить руку под тонкий облегающий фигуру свитер Лизы и потрогать ее теплую бархатную грудь. Острее всего хотелось припасть к соску: какой он у нее? Маленький, бусинкой или большой и оттянутый? Ваня давно заметил, что губы у него очень чувствительны и против воли тянул в рот все, что попадало в руки: ручки, карандаши, конфеты, даже уголок телефона то и дело касался губ и кончика языка. А если в руках ничего, то в ход шли пальцы. Он долгие годы то грыз, то сосал большой палец, и мать даже вызывали к школьному психологу. Тот объявил неутешительный диагноз: стресс в семье или смерть близкого, и был пугающе прав. А мать тогда, словно с цепи сорвалась, мазала его пальцы горьким перцем, и Ваня, забывшись, тер то нос, то глаза, после плакал от боли, обиды и призрачного понимания, что он больной, неправильный, поломанный. А потом, когда он в очередной раз засунул большой палец в рот, мать дала ему такую затрещину, что Ваня от неожиданности и испуга прокусил палец и зарыдал. Кровь смешалась со слюной, и от этого казалось, что ее слишком много, что льется она без конца. Так же бесконечно извинялась потом мама, прижимая смоченное холодной водой полотенце к его горящей щеке, на которой алел отпечаток ее ладони. После этого Ваня перестал сосать и грызть пальцы. На людях. Первый вид доступного ему самоудовлетворения. Он оставался наедине с собой: в своей комнате или в ванной. Обычно там, набрав полную ванну обжигающе горячей воды и закрывшись на щеколду, Ваня легко касался подушечкой пальца своих губ, очерчивал их, а потом несмело нырял глубже, лаская слизистую. Эти прикосновения отзывались теплой щекотной волной, что шла по всему телу, и Ваня начинал уже смелее гладить язык. Он мог бы ласкать свой рот часами, но вода неумолимо остывала, становилось неуютно, а повторно набрать не разрешила бы мама. Вечно они экономили на всем. На людях касаться руками рта он больше не решался. Вместо этого накупил дешевых леденцов и сосал их без остановки, не чувствуя вкуса. Кислые, сладкие – неважно, главное, как гладко катаются по языку, как проходятся острым краем по кромке зубов, как иногда режут рот, наполняя его вкусом металла. Как тогда. В тот раз, когда мать с написанным на лице отвращением впервые ударила его. И Ваня прекрасно понимал, что делает плохие, неправильные вещи, только остановиться не мог. И не сможет. Только не после того раза, когда он по привычке ласкал свой рот перед сном, чтобы быстрее заснуть, и внезапно внизу потяжелело и болезненно выплеснулось первым странным и пугающим оргазмом. С тех пор ласки губ и рта приобрели острый вкус сексуального голода и такой яркой больной разрядки. Лиза долго сидеть не стала. Как и предполагал Ваня, через полчаса снова заглянула мама с дымящимся ароматным печеньем. Они выпили еще по чашке чая, и Лиза, подхватив учебник и упакованное в нагрузку печенье, коротко чмокнула Ваню в губы, заглянула на кухню, чтобы поблагодарить Наталью Александровну, и ушла домой. – Напишу, как приду, – сказала она на прощание. Ваня кивнул, хоть на самом деле за Лизу волновался не слишком. Она жила в соседнем дворе, да и на улице едва только занялись сумерки. Безопасно. И Ваня сел за свой стол: позаброшенный учебник по математике балансировал на краю, грозясь вот-вот упасть, завалиться за диван, и Ваня тогда придет на занятие опять ни с чем, и придется Димку, соседа по парте, просить поделиться учебником. Скроля городские паблики, Ваня прикидывал, чем бы лучше заняться: раздать листовки нового суши-ресторана или попробовать подвязаться на промоакцию сосисок? И то, и другое оплачивалось скудно, еще и админы не успевали тереть комментарии бывших работников, которых кинули. Только вариантов нет. Кому нужен школьник без опыта, который ничего не умеет? Вздохнув, Ваня бездумно коснулся губ кончиком ручки и привычно начал покусывать уже и так порядком изгрызенный колпачок. Скрываться было тяжело. Приходилось следить за тем, чтобы вовремя выкидывать поломанные ручки и карандаши. Еще необходимо быть аккуратным, лаская себя перед сном, чтобы ненароком не заснуть с большим пальцем во рту, а утром зайдет мама разбудить и увидит его позор. Стыдно. И ладно бы еще сосал пальцы как глупый малыш, у которого режутся зубы, и тот пытается унять зуд единственным доступным способом. Нет же. Ваня получал от этого больное сексуальное удовольствие, и каждый раз, кончив, ненавидел себя за то, что он такой. Тяжело вздохнув, Ваня почесал разваливающимся колпачком затылок и написал суши-ресторану, что он школьник и время есть после двух. Хоть бы взяли! А в дверь неожиданно и уверенно позвонили. Не короткое динь-динь. Не легкая трель, за которой следует робкий стук в дверь. Долгий звонок на одной высокой нервирующей ноте. – Ва-а-аня! – позвала мама. – Открой, а! Я в ванной. Ваня стрельнул глазами в сторону своих старых часов. Римские цифры отвлекали, и Ваня старательно сориентировался по положению стрелок. Половина седьмого, рабочий день давно закончился, а значит, никаких проверок счетчиков. Может, тетя Аня, соседка? Со странным, тревожным чувством, которого Ваня тогда не понимал, он подошел к двери и, не глянув в глазок – привычка, за которую так часто ругала мама, открыл дверь. На пороге стоял незнакомый мужчина. Он был высок, но первым в глаза бросилось не это, а его фигура, крупная и грузная, а может, это просто куртка зимняя? С собой он принес запах тающего весеннего снега и дурманящий аромат первоцвета, что кустился у подъезда. – Вам кого? – несмело спросил Ваня. Тот молчал. Сглатывая волнение, Ваня скользнул взглядом по его лицу, пытаясь вспомнить – может, и знакомый какой, а Ваня сейчас оконфузится. У мужчины высеченное из камня лицо – резкие, мужественные черты, высокие скулы, четкая линия подбородка. Его темные волосы подстрижены коротко, но не слишком – так, что все еще видна их густота и естественная волна. Среди темных прядей проскальзывают серебряные нити седины, особенно заметные на висках. Широкие брови оттеняют суровый взгляд глубоких зеленых глаз – холодных, внимательных. «Почему он так внимательно смотрит?» А выражение лица спокойное, сдержанное, но вот уголок губ дрогнул, в глазах промелькнуло что-то опасное, а потом наваждение рассеялось, потому что незнакомец широко улыбнулся и, шагнув вперед, сгреб Ваню в душащие объятия. – Ванька! – выдохнул он у уха, и его щекотное дыхание опалило щеку. Сожгло его всего дотла. Опешивший Ваня не заметил, когда мужчина разжал объятия и отступил, глядя Ване за спину. Словно издалека, вспышкой светошумовой гранаты, раздалось убитое «Володя». Дезориентированный и слепой, Ваня наощупь добрел до своей комнаты и упал навзничь на скрипнувший диван. Его мутило от головокружения, от звона в ушах, от боли в каждой клеточке тела, и сердце то замирало, то болезненно заходилось. В очередной раз стало так больно и страшно, словно вот-вот умрешь, и Ваня испуганно закашлялся, пытаясь выровнять биение сердца. В груди мучительно ныло, и боль расходилась от сердца вниз по позвоночнику, по левой руке аж до кончиков дрожащих пальцев. Чтобы хоть немного успокоиться, Ваня засунул в рот большой палец и прикрыл глаза. От монотонного посасывания скоро стало легче дышать. Отхлынула дурнота, да и в голове прояснилось. Теперь, когда в ушах больше не звенело, против воли до Вани доносились обрывки фраз и фоновый шум. Он слышал, как мать плачет. Как от- он что-то низко рокочет. Как она, повысив голос, что-то говорит, требует, потом снова плачет. – Я так больше никогда, – с внезапной отчетливостью раздалось на фоне рыданий матери. – Никогда, – и уже тише: – Наташ, я вас так люблю. Хотелось залезть под диван, занавеситься ярко-желтой бахромой и зажать себе уши, только бы не слышать поменявших тональность голосов и влажные звуки поцелуев.