Я не вернусь

– Ваня, что ж это такое? – всплеснула руками мама. Она стояла на пороге, прижимая руку ко рту, и весь ее вид выражал, что такого от сына она не ожидала. – Подрался? – спросила она, отступая в сторону. – Ты что же, Вань? Ваня хмуро зашел внутрь и начал раздеваться. – Не дрался, – слишком резко, не так, как собирался, ответил Ваня. – Пришлось сдачи дать. – Ох, Ваня… В ванной комнате у Вани наконец-то получилось оценить ущерб. Губа треснула, и кровь на ранке уже запеклась, но говорить, да даже эмоции выражать, было больно. Слева начинало опухать, и Ваня поморщился, ругая свалившихся ему на голову «спортсменов», злой рок, да и самого себя, что не свел конфликт на нет. Завтра идти в кино с Лизой, а он такой красавец. – Ванечка, – встретила его в коридоре взволнованная мама. – Вот, приложи к лицу, послушай маму. Ваня и не собирался отказываться. Взял завернутые в вафельное полотенце замороженные вареники с картошкой и грибами, и приложил к ноющей губе. – Ваня… – мама с болью во взгляде посмотрела на сына и ласково провела рукой по темным волосам. – Больно тебе? – Мам… – с легким раздражением протянул Ваня. – Не болит, а от льда сейчас все пройдет. И, чтобы перевести тему, быстрее добавил: – А что на ужин? – Пюре с мясной подливкой, – расстроено ответила мама. – Как же ты будешь кушать? Может каши тебе сварить. Раздражение стало явным. – Мам! Я нормально себя чувствую. Мама вздохнула, снова погладила сына по волосам и с грустным «ежик мой колючий» пошла на кухню греть мясо. А Ване не терпелось сбросить с себя пропахшую чужим потом одежду и забраться в душ. – Я тебя прошу, – донеслось через закрытую на щеколду дверь. – Только не варись в кипятке! Ваня цыкнул, бросил скомканную одежду в корзину для грязного белья и забрался в ванну. – Ваня! – Да я понял! Понял! Знал он, конечно, что мама права, но хотелось погреться, и Ваня решился на компромисс. Ниже шеи он хорошо прогрелся горяченной водой, от которой аж пар шел, а вот умыться пришлось прохладной, и от внезапного контраста по телу прошла дрожь. Стало мучительно холодно, и Ваня, торопясь, вытерся насухо, а уже в своей комнате натянул поверх футболки старую любимую худи с кадром из «Футурамы» и теплые пушистые носки. Полностью упакованный по-зимнему, он пошел на кухню, по пути коснувшись похолодевшей батареи. Запах стоял потрясающий. Аппетитно и сливочно пахло пюре, пряно – тушеной свининой. Скользнув на мягкую подушечку, что лежала на табурете, Ваня подсел ближе к столу и вооружился старой оловянной вилкой с длинными зубчиками. Зачерпнул пюре и осторожно попробовал. Теплое, не горячее. Мама постаралась, чтобы ему не больно было. В носу кольнуло неприятным чувством вины, и Ваня шмыгнул, заедая неловкость картошкой с подливкой. А мама подсела рядом – не напротив, а сбоку. Близко, тесно. Поставила кружку чая и сказала: – Пусть остывает. И провела ласково по руке Вани: – Жар-птица моя редкостная. – Мам… Краска залила лицо, и Ваня опустил взгляд, пряча глаза. – В некотором царстве, за тридевять земель – в тридесятом государстве жил-был сильный, могучий царь. И был у того царя стрелец-молодец, а у стрельца-молодца конь богатырский. – А какой конь? – спрашивает Ваня. К вечеру температура спала, и спать совершенно не хочется. Мама читает сказки одну за другой, а Ваня все просит «еще». – В яблоках, – раздается чуть поодаль, и в оранжевом свете, льющемся из коридора, Ваня видит фигуру отца. – В яблоках? – удивленно переспрашивает он и представляет лошадь, что пасется под яблоней, и на нее, как на иголки ежа, нападали зеленые хрустящие симиренко. Отец закрывает за собой дверь и подходит ближе, присаживается на краешек кровати и кладет свою прохладную широкую ладонь на лоб сына. – Спать давно пора, Ваня. Прикосновение приятно, от него становится так уютно, что веки слипаются, но Ваня борется со сном и требует: – Так что там, с Жар-птицей? Отец смеется и подмигивает матери, которая, уставшая после работы, оставляет свой пост у постели больного, но слишком активного сына и уходит готовиться ко сну, а на ее почетное место встает отец. Сказку он знает лишь в общих чертах, и теперь на ходу придумывает, но его голос звучит бархатно и приятно: – Ну что, сынок, слушай. Жила-была в одном царстве чудесная птица – Жар-птица. Перья у нее огнем горят, светятся так, что ночью от нее светло, как днем. Ну и вот, завелась она в саду у царя, да не просто так, а яблоки золотые воровать стала. Ваня уже засыпает, барахтается между сном и явью, и сквозь усталость, вызванную болезнью, доносится и затухает в темноте: – Не все так просто было, конечно, – предательство, погони, чудеса... Но знаешь что? Добро всегда побеждает. Иван-царевич всех перехитрил, да еще и братьев наказал за их подлость. А Жар-птица? Она у царя осталась, но, может, и обратно в небо улетела – ей ведь в золотой клетке не место... И Ваня во сне сладко улыбается: ему снится, как он сидит на белоснежном, усыпанном зелеными яблоками коне, а над ним кружится Жар-птица, и длинные перья ее дивного хвоста иногда касаются лба Вани, от чего тому щекотно и очень приятно. Теперь он вспомнил, что «Жар-птица» в детстве была его любимой сказкой. Он все приставал к матери, чтобы та рассказала, и каждый раз возмущался, ведь мама говорила совсем другое, ничего похожего на то, что рассказывал ему отец. Это сейчас Ваня понимал, что тот просто-напросто сказки не знал, да и придумывал на ходу. А мама все смотрела на него влюбленными глазами и видела, должно быть, его маленького, пока Ваня, осторожно дуя на уже хорошо остывший чай, делал маленькие глотки, перемежая их с зефиром. – Будь осторожнее, Ваня, – мягко сказала она и, погладив сына по голове, встала мыть посуду. – Мам, – Ваня против воли покраснел. – Брось, я помою. Та только рукой махнула. – Сиди, Соловей-разбойник. Мерно полилась вода, и под ее шум Ваня съел еще парочку зефира: один белый, который объективно нравился Ване больше из-за ванильного вкуса, другой розовый, нежный цвет которого напоминал о весне. Завтра большой день. Их первое настоящее свидание с Лизой. Волнуясь, Ваня по привычке поднес палец ко рту, но, вздрогнув, отдернул руку: обычно успокаивающее прикосновение отозвалось одной лишь болью. Тогда он осторожно коснулся рта костяшкой указательного пальца и легко провел по губе, затем, приоткрыв рот, так же поглаживающе прошелся по слизистой. В комнату постучали, и Ваня в спешке отвел руку, слишком резко разворачиваясь к двери, но ничего не произошло. Мать обычно стуком лишь извещала свое скорое неумолимое появление, сейчас же никто не заходил. – Да… – отозвался Ваня и только потом до него дошло – к нему сейчас зайдет отец. И тот, одетый в свои обтягивающие треники и серую майку, действительно зашел, огляделся и улыбнулся. – Да у тебя тут ничего не изменилось. А Ваня застыл на месте, не веря, что отец с уважением отнесся к его границам и не заходил в комнату, когда Вани тут не было. За долгие годы с матерью, которую Ваня очень любил, он все же привык, скорее смирился с той легкостью, с которой она отрицала право Вани на личное пространство. «Чего я тут не видела?» «Ты же ребенок мой!» Все так, только Ваня рос, его тело менялось, и хотелось немного места для самого себя. А отец тем временем рассматривал его лицо. Он сделал шаг к Ване и, взяв его за подбородок, заставил наклонить голову, чтобы тот мог оценить ущерб. – Ну, неплохо, – сказал он, отступив. – Намазал хоть чем-то? Ваня покачал головой. Призрачное прикосновение все еще жгло. – Вот дура-а-ак, – протянул отец. – Разнесет же. Будет завтра вот такая лопата. Отец слишком широко развел руки, отчего замечание стало больше походить на насмешку, и Ваня нахмурился. – Идем, – отец качнул головой в сторону двери. – Намажу тебя вольтареном. Ваня и сам понимал, что побитым и опухшим на свидание идти не вариант, поэтому и спорить не стал. Пошел за отцом на кухню, замер у столика и остановил взгляд на его слишком массивной для их кухни фигуре. Собой отец загородил весь холодильник, копался там долго, что до Вани уже доносился прохладный, пахнущий маринованными огурцами воздух, и, наконец, повернулся. Одна рука горячо легла на плечо Вани, другой же отец мазнул по челюсти, осторожно размазывая гель. Наверное, под его пальцами уже налился синяк, потому что даже легкое прикосновение отзывалось болью. Ваня дернулся и поморщился, на что отец только притянул его ближе и мягко проговорил: – Тише-тише. Больно, да? Ваня ничего не ответил, завороженный движением кадыка отца, когда тот сглотнул. – Во-о-от, – согласился отец с самим собой. – А представляешь, что было бы завтра утром, если не помазать? И на этот раз ответа не потребовалось. Отец отстранился, повернулся к раковине, чтобы сполоснуть руки, а Ваня лишь бросил тихое «спасибо» и поспешил скрыться в своей комнате. Как раненому животному, хотелось лечь в свою норку, и Ваня, открыв форточку, чтобы запустить свежий воздух, тесно-тесно завернулся в одеяло. Впервые за все время ему не пришлось касаться своих губ, чтобы почувствовать успокаивающие прикосновения на чувствительной коже. Губы горели от легких, осторожных касаний отца. И, несмотря на потрясения сложного дня, сон накрыл быстро и мягко.

***

Ваня придирчиво изучал себя в зеркало. Губа немного припухла, да и с левой стороны разлился едва заметный синяк, к которому, однако, прикасаться было слишком больно. Даже думать о том, чтобы коснуться левой стороны лица, было неприятно, и Ваня вздохнул. – Ничего, – успокоил он себя. – Скоро пройдет. Приближалось время их встречи с Лизой, и Ваня вполне ожидаемо волновался. Хотелось приятно пахнуть: он вымылся до скрипа, провел стиком дезодоранта по подмышечным впадинам до белой полосы, даже взял мамин мусс для волос, чтобы торчащие пряди немного уложить. Главное не переборщить. И важно было хорошо выглядеть. Чтобы понравиться Лизе. Чтобы быть уверенным в самом себе. И Ваня раскрыл двери шкафа, придирчиво изучая его содержимое. Школьные брюки – нет, любимые джинсы уже видали виды – тоже мимо. Для легких льняных штанов неподходящая погода, и Ваня выудил свои светло-голубые джинсы, которые носил редко – они садились тесно по фигуре и ходить в них было не так уж удобно, зато выглядел в них Ваня хорошо, и знал это. И он надел эти джинсы, к ним тонкую светлую водолазку в тон. C любимыми кедами «Veja» должно хорошо смотреться. Вдохнув и выдохнув, Ваня взял деньги и телефон. В коридоре его остановил резкий голос: – Ты куда? Ваня вздрогнул и обернулся. – В кино, – растерянно ответил он. – С Лизой. Знал ли отец, кто такая Лиза? Знал ли сам Ваня, кто они с Лизой друг другу? – Переоденься, – холодно и бескомпромиссно сказал отец. Ваня замер. – Ч-что? И тогда отец скользнул по нему таким взглядом, что внутри все сжалось. – Оделся, как пидор. Джинсы нормальные надень. Буквальное выплюнутое злое «пидор» обожгло и обозлило Ваню. Он резко отвернулся и схватил кеды. – Ты, что, глухой? – спросил отец, подходя ближе. – Не слышишь меня? Ноги легко скользнули в удобные разношенные кеды, и Ваня наклонился, чтобы скорее зашнуровать их и уйти подальше от этого ненормального разговора. Только не успел. Рука отца легла на тесно обтянутую джинсами задницу Вани и в насмешку грубо огладила. А Ваня почувствовал, как кровь в жилах застыла, да и сам он заледенел от ужаса происходящего. – Вот так выставляться будешь? – в голосе отца слышался рокот едва сдерживаемой ярости. – Опять хочешь по щам получить? – пауза и злое: – Или приключений на жопу свою вертлявую ищешь? И тогда ярость растопила весь сковывающий его лед. Ваня резко выпрямился и, отскочив от отца, дернул куртку с крючка. Что-то хрустнуло и отлетело, но взгляд Вани был прикован к отцу, а тот же смотрел на его обтянутые джинсами бедра, и глаза его странно блестели. Стало до жути неуютно, тоскливо, что выть захотелось, и противно от самого себя. – Пошел ты, – выплюнул Ваня и бросился прочь из ставшего чужим дома. Свидание не задалось. При встрече Лиза тесно прижалась к Ване, звонко чмокнула его в щеку, вызывая вспышку боли и такие ненужные сейчас воспоминания о вчерашнем дне. А потом она отстранилась, окинула его теплым взглядом и сказала: – Какой ты красавчик, Ваня. А услышал Ваня только «пидор-жопу выставил-приключений захотел». В тесных джинсах стало до жути неудобно, и Ваня хотел было повязать куртку вокруг бедер, чтобы прикрыть обтянутый зад, но дутая куртка для этого совсем не подходила – узел не держался. – Что такое? – спросила Лиза, заходя ему за спину. – Испачкался? Она в шутку ударила его по ягодицам, словно смахивая грязь. А у Вани в ушах опять раздалось злое: «Пидор, выставил свою вертлявую задницу». Он смог взять себя в руки и не превращать свидание в пытку для Лизы. Они купили карамельный попкорн и колу, изюм в шоколаде и пачку чипсов, Ваня взял билеты, и, не задерживаясь, они пошли в зал занимать свои места. Аппетита не было, и Ваня жевал попкорн чисто на автомате – по вкусу он походил на картон. Пару раз, в моментах ночных сцен, Лиза тянулась к нему за поцелуем, и Ваня осторожно отвечал, но не боль его сдерживала – в висках все еще стучало «пидор-пидор-пидор». Финальные титры, зажегся свет, а Ваня мог думать только о том, как же не хочется возвращаться домой.