Я не вернусь

Ваня проснулся с твердым решением позавтракать в школе. Собраться побыстрее, а там уже что-то перехватит. Хотелось бы взять пиццу, но та пользовалась спросом, да и стоила дорого, а в субботу вести Лизу в кино. Может, слойку с сыром или молочный коржик? С этими мыслями Ваня скинул, не глядя, пару учебников, что лежали на столе, в свой потрепанный рюкзак, оделся по форме, как требовала их классная, Валентина Павловна, и, понадеявшись, что отец на кухне, хотел было заскочить в ванную зубы почистить. Слишком поздно Ваня заметил, что в ванной горел свет – взялся за ручку, дернул дверь на себя и тут же столкнулся с отцом. Из ванной пахнуло влажным жаром, запахом сиреневого мыла и экстрамятной зубной пасты. Отец обнажен, только полотенце повязано вокруг бедер. Ванино темно-синее полотенце из набора, что тетя Галя привезла из Турции и подарила Ване на прошлый День защитника отечества. Взгляд Вани скользнул выше по животу – мышцы пресса все еще просматривались, но сверху их покрывал небольшой слой жира. «Пивное пузо, – раздраженно подумал Ваня, утыкаясь взглядом в покрытую темными волосами грудь. – Начну бухать, будет такое же». Он сделал шаг влево, чтобы обойти отца и скользнуть внутрь, но отец отзеркалил его движение, и Ваня впечатался во влажный торс, тут же резко отшатываясь, с недовольствием глядя на мокрое пятно на белой рубашке. Рывок вправо тоже не привел ни к чему хорошему, потому что отец положил руку на плечо Вани, заставляя его остановиться. – Уже оделся? – спросил он. – Завтракать хоть будешь? Ваня качнул головой и отступил, краем глаза прикидывая, можно ли обойти отца слева. – Я опаздываю, – соврал он, но отец только понимающе хмыкнул. Откуда же ему, исчезнувшему на долгие годы, знать, когда у Вани начинаются уроки? Может, он и не в курсе, в каком Ваня классе. Наверное, даже не помнит, когда у сына день рождения. От волнующих неприятных мыслей стало отвратительно жаль самого себя. Как же Ваня себя презирал, что все равно где-то глубоко внутри шевелились предательские позорные мысли, что отец его любит, поэтому и вернулся. «Тупой ты олень, Ваня!» Часто моргая, он все же протиснулся между косяком и надутым бицепсом отца, и скользнул внутрь, закрываясь. Из чувства противоречия и какой-то злой мстительности Ваня взял мамину зубную пасту с клубникой, хоть и терпеть не мог ее приторный вкус. Зато не с мятой. Уже когда Ваня обувался в коридоре и готовился спастись в ставших такими уютными стенах школы, к нему подошел отец и протянул обернутый в розовый пакет сверток. – Возьми бутеры, на перемене поешь. Хотелось крикнуть ему в лицо, что поздно он со своей заботой, что не исправить уже ничего этими бутербродами с колбасой, сыром и ненужным слоем масла под ним. Он даже не знал, что Ване нравится. Ничегошеньки-ничего о нем не знал. Только оставаться рядом с ним невозможно, не выдержит Ваня. И он выхватил сверток из рук отца и, бросив короткое «спасибо», выбежал из дома. Вторник. Раздавать флаеры сегодня не надо, а значит, можно прийти домой и отдохнуть, затем позаниматься немного, ведь долгов нахватал, а Димка хоть списывать и давал, самому от себя противно было. Словно Ваня самый тупой. Отстающий. Ваня открыл дверь своими ключами, помыл руки и, быстро переодевшись в домашнее, бросился на кухню. Хотелось борща со сметаной. К нему бы хлеба свежего и зеленого лука с солью. Голодно сглотнув, Ваня зашел на кухню и обомлел. Отец был дома. Неужели он даже не работает? Теперь будет постоянно глаза мозолить и над душой стоять, словно между ними не было этой пропасти предательства и безразличия. – Иван, обедать будешь? Как же не хотелось сидеть вместе, только в животе уже урчало и болело от голода. Решаясь на компромисс с самим собой, Ваня кивнул и скользнул на табуретку. Чтобы не толкаться у плиты, Ваня решил: пусть отец сначала закончит, а потом Ваня приготовит себе поесть, но у отца были другие планы. Решал поиграть в нормальную образцовую семью: достал из холодильника белую эмалированную кастрюлю на пять литров, в которой мама обычно варила мясо на холодец или суп, разлил что-то густое по ярким в цветы мискам и включил плиту. – Хлеба отрезать? Ваня кивнул, а потом поморщился. Ведет себя, как умственно отсталый, словно говорить не умеет. – Да, – все же сказал он и добавил: – Спасибо. Отец поставил на стол подставки из душисто пахнущего кипариса, на них устроил дымящиеся миски, положил ложки в центр стола, а сам уселся напротив. С явным удовольствием помешал суп и, набрав полную ложку, шумно всосал юшку. – А-а, – довольно выдохнул он. – Люблю солянку. Хорошо мать твоя делает, как надо. Из пяти видов мяса. Он сербал и чавкал, откусывал крупные куски хлеба и снова тянул бульон, а Ваня не мог заставить себя проглотить ни ложки. Он все думал: неужели так теперь будет всегда? Словно неприятный гость засиделся: тебе до жути неуютно, а он все не уходит и не уходит. А в случае Вани и не уйдет. Так и будет кряхтеть над своей солянкой, потеть и с наслаждением стонать. Все же заставив себя немного поесть, Ваня снова отвлекся на отца, который выдавил жирную майонезную дорожку на скибку хлеба и, облизав свою ложку, размазал соус по батону. – Ешь, – сказал он, подвинув тарелку к Ване: – Вкусно с мазиком. Ваня вспыхнул: от неловкости, от стеснения, от ярости. Что он себе позволяет? Неужели действительно думает, что Ваня станет есть этот отвратительный мерзкий кусок, измазанный майонезом, остатками супа и слюной отца. – Не люблю майонез, – превозмогая отвращение, проговорил Ваня. Отец хмыкнул. – Кофе не пьешь, майонез не ешь, – и ужалил его взглядом зеленых глаз. – Ты просто попробуй. Пробовать Ваня ничего не стал, едва суп смог доесть, а впереди еще чаепитие – отец и чайник поставил. Как бы слиться? Спасение пришло, откуда Ваня его не ждал: тренькнул телефон отца, всплыло окошко, на которое отец нажал. – Заказ пришел, – объявил он. – Заказ? И снова жалящий взгляд. – Таксую пока что. Вот, на обед заехал. Наклонив миску к себе, отец вычерпал солянку до последней капли и поднялся. – Помоешь посуду? Ваня кивнул. Как только закрылась входная дверь, Ваня почувствовал облегчение. Такое сильное, радостное. Как сладко и больно было вспоминать о тех днях, когда они с матерью были одни. Можно было делать, что хочешь. Заниматься, чем хочешь. Не приходилось через силу составлять компанию сербающему супом отцу, терпеть его комментарии, отвечать на вопросы. Хотелось крикнуть ему в лицо: «Для чего ты здесь? Зачем ты вернулся?! Мы тебя не ждали!» Злость не давала прочувствовать неискренность с самим собой. Конечно, Ваня ждал. Конечно, загадал на самый первый Новый год без отца, чтобы все было по-старому. Конечно, день за днем винил себя и обещал, что будет послушным, хорошим сыном, лишь бы отец вернулся. «Бойся своих желаний, ведь они могут сбыться».

***

«Последний день, – уговаривал себя Ваня, протягивая флаеры. – Завтра в кино с Лизой. Нужно только потерпеть». В костюме было жарко, душно, и Ваня мечтал о шести часах, когда он, наконец, скинет пропахшую чужим потом и сигаретным дымом ткань и с удовольствием сделает глубокий вдох – втянет холодный, на грани с легким морозцем весенний воздух, отдышится, заберет вырученные деньги и пойдет домой. Может, отец еще работает, и тогда он поест вместе с мамой, как раньше, хорошенько отдохнет от тяжелой недели, а завтра… Завтра… Его почти сбил с ног тычок в плечо, и Ваня с удивлением выдохнул. До шести еще добрых полчаса, рыжий заранее не приходит. Может, решил проверить? Но даже он, грубоватый и резкий, никогда так Ваню не касался. Ваня неуклюже потоптался – чтобы обернуться ему пришлось развернуться всем телом: сбоку стояли трое бритых парней в спортивных костюмах. – Что ты такое, чмо? – со смехом спросил «адидас». – Кусок рыбного дерьма, – гыгыкнул паленый «найк». Третий незаметно зашел Ване за спину и толкнул в сторону «адидаса». Тот со смешком грубо отбросил Ваню на «найка», тот обратно. Зверея, Ваня попробовал замахнуться, но его, неловкого от сковывающего костюма, опередил тот третий, одетый в «рибок». Он заломал Ванину руку и с мерзким смешком расстегнул молнию. – Посмотрим, что там за чмо внутри прячется. «Найк» громко заржал. – Бля, под таким обсосным костюмчиком скрывается еще более обсосный опездол. Злость придала сил, и Ваня вырвался из рук бритоголового и, буквально выпрыгивая из костюма, соорудил что-то подобное боксерской стойки. «Спортсмены» в голос заржали, и Ваня бросился вперед. Вперед его вела злость – он не до конца понимал, кого хочет ударить, знал только, что нужно дать отпор, дать понять этим ублюдкам, что он не жертва. Что не потерпит такого. И Ваня, выбирая между «адидасом» и «найком», решил дать в челюсть «адидасу» – тот стоял удобнее, прямо напротив Вани. Но все равно секундная задержка, и удар пришелся по касательной, едва задевая скулу противника, и то в скользь. Ответный бросок «адидаса» сбил Ваню с ног, и он, повинуясь внезапно проснувшимся животным инстинктам, закрыл руками голову и глаза, пока его, лежачего, так постыдно и недостойно били. По ушам резанул протяжный высокий звук гудка. Боль накатывала волнами, а потом застыла, оставив после себя только пульсацию в висках и в ноющей челюсти. Раздался громкий свист, а потом совсем рядом громогласное: – Вы что, мудни, делаете? Звуки ударов. – Э, мужик, ты чо? – Рот свой закрыл! Еще раз увижу, глаз тебе на жопу натяну, гондон ебаный. А ну, пшли отсюда! Раздался шорох спортивной обуви по гравию, потом затихающий топот частых шагов. С трудом открыв глаза, Ваня увидел сидевшего на корточках отца. – Ты как? – спросил он. А Ваня только кивнул и сплюнул кровавую слюну. – Знакомые твои? – Нет, – выдохнул Ваня, приподнимаясь на локтях. – Первый раз этих ублюдков вижу. Тогда отец поднялся и протянул ему руку. – Вот же ебанаты, – со злостью сказал отец, помогая сыну встать. – Пойдем в машину. – Надо костюм вернуть… – выдохнул Ваня и неловко переступил с ноги на ногу, когда перед глазами на мгновение потемнело. – И деньги… забрать. Отец придержал его за плечо. – Пойдем, – чуть мягче повторил он. – Ты посидишь, а я отдам вещи и зарплату твою заберу. Ваня кивнул. От металлического вкуса во рту неприятно мутило, и Ваня снова сплюнул. На плечо легла горячая рука и бережно направила куда-то вперед – Ваня сопротивляться не стал. Позволил довести себя до машины и хотел было уже сесть и закрыть глаза, чтобы унять неприятное мельтешение черных мушек, но рука отца скользнула выше, накрыла шею и заставила нагнуться. Он даже не понял, что происходит, когда отец поднес лодочку ладони к его рту и плеснул в лицо прохладной водой. Прикосновение легкое, аккуратное, почти поглаживание. – Прополощи рот, – сказал отец, протягивая ему бутылку. – Только не глотай, хорошо? Прохладная минералка была соленой и отдаленно напоминала металлический привкус крови, и все же держать ее во рту было так покалывающе приятно. – Плюй. И Ваня послушался. Левая рука отца легла на все еще напряженную после неудавшейся драки руку; раздалось негромкое: – Открой рот. «Что?» Знакомые слова отказывались приобретать смысл, и Ваня тряхнул головой, чтобы унять легкий, но неприятный звон в ушах. – Ваня. Открой рот. Дай мне посмотреть. «Что посмотреть?» Но рот Ваня все же приоткрыл, и когда внутрь скользнули крупные шершавые пальцы, время остановилось. Как в дурацком фильме, все вокруг застыло, затих шум улицы: шорох шин по дороге, голоса людей, гудки, визг дробильных машин и громкие переругивания на незнакомом Ване языке. Так тихо-тихо, и осторожные касания. Против воли Ваня поднял язык, борясь с ворвавшимися внутрь пальцами, и тут же замер от соленого мускусного вкуса. Пальцы прошлись по кромке зубов, коснулись десен, огладили, а Ваня казался себе ночным мотыльком, которого накрыли стаканом, и он трепещет в стеклянном невидимом плену, сбивая пыльцу крыльев о незаметные преграды. – Вроде ничего не шатается, – сказал отец. Пальцы влажно выскользнули изо рта, и рука отца легла на напряженное плечо. – А вот губа треснула. И щеку прикусил. В ушах бился частый пульс, а отец все высился над ним, затягивая в капкан своих зеленых глаз. – Все с тобой в порядке? – с неожиданным беспокойством спросил он. – В глазах не двоится? – Мне бы… – Ваня сглотнул, но во рту пересохло, и по горлу прошел спазм. – Мне бы присесть. – Да, – отец нахмурился и спешно открыл дверцу. – Да, конечно. Посиди. Скажешь мне, когда начальник твой подойдет, и я с ним поговорю по-мужски. Словно на мгновение отставший от неполадок сети звук, весь мир внезапно ускорился, заспешил, что Ваня не успевал даже мысль додумать. Краем глаза он приметил рыжего, что поднимал разбросанные по дороге флаеры и озирался, и дал знать отцу. Отстраненно, словно смотрит никому не интересный фильм, он видел, как отец подходит к рыжему, пихает ему в грудь сверток костюма. С силой так, что тот оступается. А потом, наседая, что-то выговаривает, и жесты его такие агрессивные, запугивающие. А пальцы ласковые. Ваня облизал губы. Скоро со стороны водителя открылась дверь, и отец уселся за руль. – Все, отдал мне твою выручку этот остолоп. Он повернул ключ зажигания, затикал сигнал поворота, и отец плавно тронулся. – Сейчас завезу тебя домой и дальше по вызовам. Тишина и настойчивое: – Ваня, ты в порядке? Ваня глянул вперед – взгляд отца опалил его через зеркало заднего вида. – Да, – отстраненно сказал он и толкнулся языком в набухшую шишечку раны. – Только губа распухла. Отец цокнул и покачал головой. – Вот же ублюдки… Дома лед приложи, не забудь. Ваня чувствовал, что отец опять ловит его взгляд в зеркале заднего вида, и нарочно закрыл глаза, словно так может скрыть свои мысли. В темноте раздалось взволнованное: – Не тошнит? Если мутит и голова кружится, стоит в травмпункт заехать. – Все в порядке, – проговорил Ваня, и хоть он глаз так и не открыл, отец ничего не сказал. Машина утробно гудела, не ровно, а с какими-то редкими перебоями и металлическими постукиваниями внутри. В салоне едва ощутимо пахло бензином и одеколоном отца, и смесь этих запахов закружила Ваню в вихре воспоминаний. Вот он совсем ребенок, сидит на заднем сидении, завернутый в теплое одеяло. Они возвращаются с зимней рыбалки: отец почти ничего не поймал, да и ту пару рыбешек, что выловить удалось, Ваня упросил отпустить. «Маленькая, – согласился отец. – Пусть плывет». У них заканчивается бензин, и хоть индикатор давно не горит, машину начинает подергивать, и отец сворачивает на заправку. Открывает дверь, выходит наружу, впуская холод, и Ваня дрожит, сильнее кутаясь в одеяло. С пистолетом отец управляется сам, и через разрисованное инеем окно его лицо, улыбающееся и доброе, кажется Ване похожим на лицо Деда Мороза, который зашел к ним накануне праздника в прошлом году. Где-то внутри машины гудит, в салоне начинает ощутимо пахнуть бензином, и отец с хлопком закрывает заглушку бензобака. Он возвращается в салон и поворотом ключа приводит машину в движение. Та с рывком трогается, урчит, и внутри сильнее чувствуется бензин. Отцу, наверное, жарко – он расстегивает куртку, и к едкому запаху примешивается аромат одеколона. Пахнет лесом. И детством.