Я не вернусь

Ваня постоянно чувствовал на себе взгляд отца. Тот словно невзначай скользил по нему – по лицу, по одежде, цеплялся за детали, и Ваня ловил себя на мысли: что не так на этот раз? Он будто сжимался изнутри, не зная, чего стыдиться — слишком обтягивающих штанов, детской или недостаточно мужской футболки, или просто самого себя. Постепенно футболки с принтами сбились в кучу у дальней стенки выдвижного ящика – теперь Ваня одевался только в черное, синее, серое. Все старое, стираное-перестираное, линялое, но так гораздо спокойнее, чем когда тяжелый взгляд отца останавливается на принте из любимого мультфильма или мемной фразе. Когда же Ваня превратился в серо-синюю кляксу, взгляд отца начал скользить по его обнаженным рукам, забирался под ворот футболки, касался ключиц. Было нервно и щекотно; хотелось быстрее почесать кожу, стирая с нее следы фантомного касания. Часто отец смотрел ему в лицо, но редко в глаза. От его взгляда горели скулы, становились дыбом волосы, и Ваня все чаще замечал, что начинает накидывать дома капюшон худи. Мама же вздыхала, насильно его стягивала и упрекала: – Ну кто так ходит дома, Ваня? Рука Вани взлетала, чтобы снова хоть частично спрятать лицо, но его останавливал окрик мамы и тяжелый напряженный взгляд. Все чаще Ваня, не таясь, тянул пальцы ко рту и обкусывал заусенцы, сдирая их до крови. Было больно, противно от самого себя, но подцепив зубами этот крошечный кусочек кожи, упругий и плотный, Ваня не мог успокоиться, пока не избавится от него полностью. Только один короткий момент, когда Ваня тянул тонкую полоску кожи, отрывая ее от своего тела, он чувствовал себя в безопасности. Ранки местами загноились, и красная воспаленная плоть вздулась, сочась гноем. На некоторых пальцах заживало быстрее, и раны покрылись желтоватой корочкой. Ваня с трудом сдерживался, чтобы не оторвать и ее. Держался. Держался. Держался, пока очередной взгляд не заставлял его подцепить зубами подсохшую кожу и оторвать. И все начиналось по новой: гноящаяся рана, вздувшаяся плоть, боль, страх и чувство вины, подсыхающая корочка. И опять, и опять. Ваня возвращался после неудачного собеседования. В кафе, глянув на его руки, ему отказали. Не прямо в лицо сказали: «Да ты, наверное, псих припадочный, и от вида твоих рук тянет блевать», а заметили, что Ваня несовершеннолетний, и медкнижки у него нет. Понял Ваня. Все он понял. На неделе договорились сходить с Димкой к его знакомому, который пообещал устроить их в доставку, и Ваня уже подумывал, как бы закрыть руки. Может, взять худи с рукавами подлиннее? Задумавшись, Ваня шагнул на пешеходный переход – и вдруг воздух взорвался гудком. Резкий, злой, как окрик. Ваня вздрогнул, будто очнулся, а сердце дернулось где-то под горлом. Он непонимающе глянул на светофор – ему горел зеленый, потом посмотрел налево и вздрогнул. В первом ряду у стоп-линии стояла машина отца. Тогда Ваня вздернул плечи, втянул голову, будто прячась, и поспешил вперед, стараясь поскорее уйти с дороги. Машина отца догнала его во дворе. Тот сигналил, гудел, и Ваня сорвался на бег. Он заскочил в подъезд, взлетел по лестнице и забежал в свою комнату, лишь бы спрятаться. Сердце так трепыхалось в груди, так больно билось о ребра, что Ваня поднес руку ко рту. Он обкусывал палец за пальцем – зубы с трудом находили поджившую кожу. Что отец мог от него хотеть? Зачем сигналил? Только когда пальцы начали кровить, Ваня понял, что даже не разделся. Стоял в своей комнате в уличной обуви, в зимней куртке, а по коридору уже тяжело шагал отец. Раздалось громогласное: – Иван! – и кровь Вани застыла в жилах. Он замер у дивана, в который раз проклиная слабость – ту самую, что не позволила ему тогда устоять перед упреками мамы: «От матери родной запираться будешь?» Тогда он сдался, позволил себя уговорить и не стал ставить замки на дверь. Если раньше самой большой проблемой были трудности при дроче, сейчас же в комнату мог в любую минуту ворваться разъяренный отец и наказать его. Шаги становились все громче, приближались, и Ваня отшатнулся к дальней стене, прижимаясь к ней спиной. Только как ему это поможет? Отец сильнее – рванет на себя, потом толкнет на диван и выпорет. И матери нет дома. Короткий стук в дверь и уже в лицо: – Иван! Какого хрена ты не подходишь, когда я тебя зову?! Я тебе сигналил! А Ваня только сильнее вжался в стену. Взгляд отца скользнул по его фигуре: по зимней куртке, уличным джинсам и грязным кроссовкам. – Ты, что, не в себе? – спросил отец. – Ты чего в грязной обуви стоишь? Отец резко подошел и схватил Ваню за предплечье, утаскивая за собой. Первым порывом было вырваться, и Ваня подался назад, только пальцы сильнее сжались вокруг предплечья, хватая до синяков даже через слои одежды. Отец дотащил его до коридора и, втолкнув в прихожую, гаркнул: – Раздевайся! И пока Ваня трясущимися руками стаскивал с себя одежду, отец продолжил распекать сына из ванной. Под аккомпанемент льющейся воды он выговаривал: – Еще раз, еще хоть раз ты не подойдешь, когда я позову, пеняй на себя! Словно пятно черной плесени, намертво въевшееся в бетон, Ваня прилепился к стене, – застыл, не в состоянии даже пошевелиться. Рядом с ним висела его фиолетовая куртка – единственное яркое пятно, оставшееся в жизни Вани, которое он не мог стереть: больше курток у него не было и не предвиделось. Только не теперь, когда нужно собирать все имеющиеся деньги, чтобы сбежать из ставшего чужим дома. Подарки на день рождения, подработки – все откладывать. Еще бы продать старые вещи, да сколько за это барахло получишь? Только проблемы, если мама заметит, что исчез геймпад, те светлые «пидорские» джинсы, почти новые яркие футболки. А ведь она обязательно скажет отцу, и что тогда? А тот вышел из ванной и швырнул в Ваню пустое ведро с тряпкой. – А теперь иди и оттирай, где наследил! Вздохнув, Ваня отлепился от стены и нагнулся, чтобы взять ведро. Пальцы сжались вокруг серой ручки, и только тогда он понял, что по его истерзанным пальцам струится алая кровь. Стало остро жалко себя, и Ваня закусил губу, глотая всхлип. Его раны заметил не только он сам. Пальцы отца внезапно сжались вокруг запястья – резко, больно, и Ваня выдохнул сквозь зубы. Ведро выпало из рук, грохнулось на пол и покатилось в сторону. А отец опять потянул Ваню за собой. – Да что же с тобой происходит?! Он втолкнул Ваню в ванную, усадил на крышку унитаза и, снова сжав запястье, начал заливать руку перекисью. Перед глазами туманилось от обиды, от боли, а перекись шипела, резко и кисло воняя. Отец проделал тоже самое со второй рукой, чем-то намазал раны и намотал на кончики пальцев бактерицидный пластырь. – Завязывай с этим, Ваня, – сказал отец и осторожно уложил руки Вани на его колени. – Не ребенок же. Перцем тебе, что ли, пальцы намазать? – Прямо по ранам мазать будешь? – угрюмо спросил Ваня, разглядывая перемотанные руки. Отец выдохнул как-то недовольно-устало. Его тяжелая рука легла на темную макушку сына и утешающе огладила. – Ваня-Ваня. В своей комнате Ване пришлось раздеться под щекочущим взглядом отца. Он переоделся в домашнее и устроился на диване, а отец в это время намочил тряпку в мыльной воде и начал уборку, которой еще минут десять назад должен был заняться Ваня. Но у него раны на руках, и отец коротко сказал «отдыхай», а сам протирал полы, разнося по спальне запах лимона. Отец улыбается и стирает со смуглого от загара лба пот. Он мочит в красном ведре полосатую тряпку – их старое полотенце, и чуть ли не досуха выкручивает, как получается только у мужчин. Ваня откладывает энциклопедию в сторону и с интересом смотрит на отца. – По дому расползлись зловредные Липкие Монстры! Их можно победить только специальным лимонным зельем. Личико Вани зажигается интересом. – Монстры? – неуверенно и немного испуганно тянет Ваня и оглядывается. – Не бойся, Ванюш, – улыбается ему отец. – Ты – главный охотник за липкими монстрами. У тебя есть швабра, – он протягивает Ване деревянную палку, на которую уже намотана тряпка-полотенце. – Это твой «лимонный бластер»! Игра Ваню захватывает быстро. – Снаряжаемся! – объявляет отец и руками рисует в воздухе карту монстров. – Миссия главного охотника: ликвидировать монстров в Спальне теней. – Есть ликвидировать монстров в Спальне теней, – повторяет Ваня и, наваливаясь на швабру, бежит с ней в сторону спальни, оставляя мыльный лимонный след. – Пиу-пиу-пиу! – кричит он, уничтожая невидимых монстров. Отец посмеивается в Зале трещащих половиц, а у летнего счастья запах лимона. Вечером после ужина Ваня открыл учебник – вялая попытка хоть что-то сделать. Полистал-полистал, а потом взял телефон и перебрался на диван. Пока есть время, можно поискать работу. Лента обновлялась, и подгружались старые объявления, а Ваня только мрачнел. Вакансии были одни и те же, а под ними комментарии: положительные от ботов и редкие отрицательные, которые, видимо, не успели удалить. Нужно смотреть правде в глаза – не получится у него, несовершеннолетнего и без опыта, устроиться на хоть что-то прибыльное. Если наскребет, то на месяц съема жилья, а что потом? Занять не у кого, других родственников нет. Кругом безнадега. С отцом вроде в отношениях какие-то просветы, но обжегшемуся на молоке Ване они видились затишьем перед бурей. В комнату постучали, но входить не торопились, и Ваня против воли напрягся. Что мог хотеть от него отец? Все же решил наказать за непослушание? – Заходи, – упавшим тоном сказал Ваня, и тот вошел, закрывая за собой дверь. – Ты как? – спросил отец, присаживаясь рядом, а у Вани разом дернуло все нервные окончания – сердце забилось часто-часто, предупреждая об опасности. – В норме, – соврал Ваня, но предательская рука, что взлетела ко рту, выдала его с головой. Губы неприятно коснулся палец, обернутый в шершавый пластырь, и Ваня скривился. – Ну что ты руки в рот тянешь? – спросил отец, с нажимом отводя его руку. – Как малыш. Сравнение обожгло, и ко рту дернулась левая рука. Опять шершаво коснулась языка – Ваня недовольно поморщился. Тогда пришла очередь хмуриться отцу. Его брови сошлись на переносице, уголок губ дернулся. Он снова потянулся, чтобы отвести руку Вани, но тот вздрогнул, внезапно испугавшись удара, и пальцы прошлись вскользь по губам. От рта до самого члена дернуло электричеством, и губы Вани дрогнули и разомкнулись, вспыхнув влажным блеском на чувствительной линии. Этот блеск отразился в расширенных зрачках отца, и тот накрыл своей горячей тяжелой ладонью щеку Вани и большим пальцем очертил нижнюю губу, словно что-то стирая. Ваня вздрогнул всем телом, выдохнул жарко и испуганно, затем накрыл рукой запястье отца. Только замер на мгновение, не понимая, как поступить дальше – убрать его руку или направить. Вместо того, чтобы принять решение, он, как ребенок, просто закрыл глаза. Еще одно касание, щекотное, волнующее, и Ваня честно признался себе, что ласка ему приятна. Он приоткрыл рот, тайно надеясь, что палец отца скользнет внутрь, поласкает за щекой, пройдется по кромке зубов, но ничего не происходило, а потом щеку обожгло холодом потерянного прикосновения. Распахнув глаза, Ваня встретился взглядом с отцом, и со всей силой его накрыл запоздалый стыд и ненависть к самому себе. «Больной! Придурок ненормальный. Извращенец!» Как ему могло даже в голову прийти мечтать о таком? А отец вдруг подался вперед, обхватил его крепкими руками и прижался губами к виску. – Ваня... – выдохнул он с жаром. – Мальчик мой. Ваня вздрогнул, на миг напрягся, но тут же словно сник – осел, ослаб, позволил себе это. В глазах жгло. Он зажмурился. Отец все еще держал его в объятиях – крепко, по-мужски, сдержанно, но с тем напряжением, в котором прятались годы. А Ваня не мог ни оттолкнуть его, ни ответить тем же. Сил не хватило. Смелости – тем более. Он просто сидел, позволяя отцу этим долгим, горячим прикосновением стирать все, что их разделяло.