миссия: невозможно

Наташа стучала пальцами по рулю, отбивая какой-то внутренний ритм. Каждое постукивание эхом отзывалось в напряжённой тишине салона. В машине стояла гробовая тишина, но громче любого крика звучало раздражённое, частое дыхание Ванды, сидящей рядом. Оно не просто заполняло пространство — оно будто давило на Наташу, как предвестие шторма. Она покосилась на Ванду, но та смотрела в окно, челюсть сжата, пальцы сцеплены в замок на коленях. — Окей, — Наташа решилась, — по десятибалльной шкале, насколько сильно ты хочешь убить меня прямо сейчас? — Я не злюсь, — Ванда ответила спокойно, но голос её был холоден как лёд, и Наташа невольно поёжилась. — Ванда, я буквально слышу, как ты дышишь, — мягко сказала она. — Такое ощущение, что ты собираешься телепортировать меня в чёртов кратер. — Отлично. Ты хочешь, чтобы я начала говорить? Ладно, — Ванда резко повернулась к ней, лицо раскраснелось, глаза сверкали. — Начнём с того, что ты решила флиртовать с Сэмом. На глазах у всех. На глазах у меня. Это… это было омерзительно. — Я не флиртовала, — тихо пробормотала Наташа. — Мы просто… — «Просто», — Ванда фыркнула. — А потом, вишенка на торте — ты спокойно, невозмутимо, рассказываешь им, что мы с тобой встречаемся. Даже не предупреждаешь меня! Даже не попробовала обсудить это со мной заранее! — Ну, технически, это был Эммет. Он… — Не перебивай меня! — Ванда вскрикнула, и Наташа резко замолчала, сжав губы. Повисла гнетущая тишина. Только звук двигателя да слабый шум улиц за окном. Ванда отвернулась, скрестила руки на груди и отвернулась к окну. Но её молчание не несло в себе умиротворения — оно было как затишье перед бурей. Наташа ощущала это каждой клеткой своего тела. Она знала, что переступила черту. И даже если не до конца, то по касательной — уж точно. Сэм и его идиотская выходка с рыбой, этот нелепый ужин, на котором все вдруг решили совать нос не в своё дело… И она, конечно, не смогла сдержаться. Остановившись на светофоре, Наташа выдохнула и потянулась переключить передачу, когда вдруг… — Чёрт, — выдохнула она, не успев закончить мысль. Ванда резко развернулась к ней, схватила её за ворот рубашки и поцеловала — яростно, грубо, будто пыталась доказать что-то этим поцелуем. Её губы были горячими, язык — требовательным, почти злым. Поцелуй был на грани боли. Рука Ванды скользнула вниз, к ремню Наташи, и та резко вдохнула, почувствовав, как ремень ослабевает под ловкими пальцами. Наташа не успела ни выдохнуть, ни сообразить — она всерьёз подумала, что они займутся сексом прямо здесь, в машине, на перекрёстке. Но в следующий момент Ванда резко отстранилась, словно сама испугалась собственной ярости, и посмотрела вперёд. Сигнал машины сзади прозвучал так резко, что Наташа вздрогнула. Она взглянула на Ванду — та смотрела прямо перед собой, лицо холодное, взгляд стальной. — Вези меня домой, — сказала Ванда, тихо, но безапелляционно. Наташа молча кивнула, чувствуя, как по телу пробежал ток. Не страсти — нет. Это было что-то куда более опасное. Ванда была как вулкан, на грани извержения. И Наташа знала: если она хочет сохранить то, что между ними есть, ей нужно перестать играть с огнём. Но ведь именно поэтому она не могла оторваться.

***

Наташа идёт по коридору, расстёгивая рубашку на ходу. Пуговицы поддаются медленно, а в голове пульсирует лишь одно: жара. Она чувствует, как ткань прилипла к влажной коже, как пот стекает вдоль позвоночника. Может, дело не только в погоде — возможно, это Ванда была слишком убедительна в своём флирте на протяжении всей дороги. Пот стекает по спине, ткань липнет к коже, и она морщится. Последняя пуговица поддаётся, и рубашка сползает с плеч. Наташа небрежно швыряет её на диван, сама же опускается на край, тяжело выдыхая. Спина выгибается, голова откидывается назад, глаза закрываются. Тяжёлый день. Горячая девушка. И много сдерживаемого желания. Едва она позволяет себе расслабиться, как чувствует вес на коленях. Глаза открываются, и первое, что она видит, — это бёдра Ванды, мягко устроившиеся у неё на ногах. Наташины руки тут же ложатся на её бёдра — инстинктивно, притягательно. — Сотри эту идиотскую ухмылку, — говорит Ванда, хмуря брови. — Я всё ещё злюсь на тебя. И всё же её руки опускаются на плечи Наташи. И пусть взгляд у неё жёсткий, но пальцы касаются Наташи слишком нежно, чтобы это было правдой. — Знаешь, есть столько способов утихомирить тебя, — отвечает Наташа лениво, с лёгкой ухмылкой. — Я могу быть на коленях. Или ты на моих. Ванда прикусывает губу, как будто хочет не рассмеяться — а укусить. Сдерживается. Пытается. Но Наташа уже чувствует, как её тело выдало всё с головой: напряжённые пальцы на плечах, чуть дрожащие бёдра. Наташа скользит руками вверх — от колен, вдоль внутренней стороны бёдер, медленно, с нажимом, как будто растягивает каждую секунду. Платье Ванды уже задралось достаточно, чтобы показать больше, чем надо. Пальцы Наташи добираются до того места, где должна быть тонкая ткань белья… и не находят ничего. Наташа замирает.  Смотрит вниз.  В голове — короткий хаос воспоминаний: они переодевались в разных комнатах. Она точно не видела. Ванда… Ванда ведь обещала ей секс. Но чтобы вот так? И именно в этот момент Ванда начинает поднимать платье. Медленно. Театрально. Как будто ей нравится смотреть, как у Наташи расширяются глаза.  Подтверждение, которое Наташа получает — слишком ясное. Она срывает с неё платье почти грубо, не обращая внимания на лёгкий вскрик Ванды. Хватает её за бёдра, сжимает пальцы на голой коже, прижимает ближе, усаживая её ближе к себе. — Ты всё ещё злишься? — хрипло спрашивает Наташа, не отводя взгляда. Ванда чуть приподнимает подбородок, как королева, от которой зависит чужая судьба. Глаза сверкают. — А ты собираешься извиниться? — спрашивает она. — Знаешь, есть столько способов утихомирить меня. Наташа тянется за поцелуем — не с мольбой, а с притворной уверенностью. Но Ванда перехватывает её — резко, ловко, тянет за волосы назад, заставляя её запрокинуть голову. Наташа чуть стонет, больше от неожиданности, чем от боли. — Медленно, — приказывает Ванда, обвивая её ногами, не оставляя пространства между ними. — Ты сегодня не заслужила, чтобы это было быстро. Ты будешь зарабатывать каждую секунду. Наташа ухмыляется — так, как она умеет, с этой ленцой во взгляде и тенью вызова на губах — и легко поднимает Ванду за бёдра, развернув движение в свою пользу. Пару шагов — и Ванда уже летит на диван, приземляясь на мягкие подушки с лёгким смешком и тихим раздражением, которое, по всей видимости, ещё не прошло. — Осторожней, — цедит Ванда, но в голосе нет настоящего укора.  Это скорее… ритуал. Они обе знают правила этой игры — кто в какие моменты доминирует, а когда отдаёт власть. Наташа смотрит на неё сверху вниз, глаза пылают. Конечно, она может быть послушной. Для Ванды — она готова почти на всё. Если бы та, с её капризной дикостью, действительно захотела пристегнуть Наташу к батарее и оставить там до утра, Наташа, скорее всего, только вопросила бы: правую или левую руку первой? Но… Конечно же, есть но. Сегодняшняя Ванда — раздражённая, мстительная, откровенно дерзкая — явно хотела быть услышанной. Хотела, чтобы весь дом знал, кто здесь командует. И, может быть, ей даже хотелось, чтобы соседи слышали не её, а Наташу — стоны, крики, шепот на грани рычания. Может, Ванда хотела показать всем, как она умеет ломать даже такую, как Наташа. Но у Наташи были свои идеи. Её пальцы сжимают бёдра Ванды с твёрдостью, за которую в других условиях можно было бы извиниться. Но не сегодня. Сегодня она расстроена. Раздражена. Возбуждена до предела. И разве она не имеет права сорваться тоже? Она рывком разводит ноги Ванды шире — будто намеренно проверяет границы, будто снова и снова благодарит всех богов и тёмные силы за эту чертову гибкость, за пластичное тело, за то, как поддаётся Ванда, даже когда её брови нахмурены. Ванда скидывает голову назад, запуская пальцы в волосы, издавая тихий, почти недовольный стон — как будто ей не нравится, но при этом она вся выгорает от желания. — Ты правда думаешь, что можешь просто залезть ко мне под платье — и я забуду, что ты натворила? — шипит Ванда, глядя на неё с презрением с глазах. Наташа не отвечает сразу. Она опускается ниже, целует колено Ванды, губами медленно скользит вверх. Поднимает взгляд. Ванда смотрит на неё, как будто готова ударить. Или поцеловать. Или и то, и другое. — Забудешь? Нет, — шепчет Наташа хрипло. — Но ты всё равно задохнёшься от удовольствия, прежде чем сможешь мне это припомнить. Ванда фыркает, прищуривается. Она явно готова спорить, бороться, кусаться. Но язык Наташи уже скользит по влажной, солоноватой от пота коже внутренней стороны бедра Ванды — медленно, как змея, пробующая свою добычу на вкус. Каждый её прикосновение вызывает дрожь, почти незаметную, но достаточно ощутимую, чтобы Ванда не могла удержаться от низкого, едва сдерживаемого стона. И если Ванда хочет, чтобы её было слышно — Наташа позаботится об этом. Только… по-своему. — Используй язык в более… — начинает Ванда, но слова застревают, когда Наташа, без предупреждения, кусает её в бедро. Сильно. Явно с желанием оставить след. Ванда дергается, вскрикивает, её тело напрягается. Руки мгновенно хватают волосы Наташи, затягивая их в кулак, заставляя её наклониться глубже, сильнее. Она тянет её к себе, в молчаливом требовании большего, больше ощущений, больше жестокого удовольствия. Наташа усмехается, глаза полны вызова и соблазна. Она обдает горячим дыханием нежную кожу Ванды, проводя по ней языком в самом конце, оставляя за собой следы её дыхания. — Это то, чего ты хочешь? — промурлыкала Наташа, — Ты хочешь командовать мной, дорогая? Хочешь, чтобы я исполняла твои приказы, пока ты теряешь контроль? — Да, — выдыхает она, — Поторопись, Нат, пожалуйста, пожалуйста. Ванда, сбивчиво дыша, потянула её за собой с ещё большей силой — будто жаждала ускорить каждое их движение, будто хотела, чтобы Наташа перестала думать и просто подчинилась порыву, инстинкту, желанию.  Наташа в своей жизни делала многое — и правильное, и откровенно безрассудное. Но если было хоть что-то, чему она никогда не могла противиться, так это Ванде. Отказать ей казалось не просто невозможным — это противоречило самой сути Наташи, её интуиции, её слабостям. Сколько бы раз она ни пыталась сохранить контроль, стоило Ванде заговорить, прикоснуться или посмотреть с тем самым взглядом — Наташа сдавалась без боя. Первое прикосновение её языка к влажности Ванды вызвало громкий, неожиданно пронзительный вскрик. тело Ванды отреагировало мгновенно, её дыхание стало быстрым и резким, её ноги непроизвольно раздвинулись, открывая Наташе полный доступ к ее самому чувствительному месту.  Ванда могла стонать, она могла выкрикивать имя Наташи, но Наташа чувствует себя распростертой и подчиненной. — Сними лифчик, — сказала Ванда, её голос был низким и напряжённым.  Наташа задержала дыхание на мгновение, наблюдая за Вандой с легкой ухмылкой, прежде чем сдвинуть плечи и медленно подчиниться. Ткань соскользнула, обнажая её торс, и взгляд Ванды не скрывал того, как она оценивает каждый изгиб тела Наташи. В её глазах читалась смесь желания и доминирования. В тот момент, когда она оставалась с обнажена до пояса, Ванда уже не ждала. Она подтянула свои ноги к её плечам, прижимая их так, что Наташа почувствовала, как её ступни вдавливаются в её лопатки. Глаза Наташи закатились, когда её язык обвился вокруг клитора Ванды. Дыхание Ванды стало учащённым, её пальцы крепче сжали волосы Наташи, ногти впились в кожу головы Наташи, по мере того возбуждение нарастало. Ощущения были невероятными, смесь удовольствия и боли, то, что только Ванда могла дать.  В какой-то момент Ванда теряет терпение. Она что-то недовольно бормочет себе под нос — возможно, это полуслова, возможно, это просто фрустрация, завуалированная в шёпот — и, не дождавшись инициативы, начинает тереться об её язык сама. Быстро, уверенно, без лишних пауз, как будто ей надоело ждать чего-то, чего она и так добьётся.  Наташа молчит. Она могла бы что-то язвительно бросить — ироничное замечание, тонкий подкол, мол, «вот уж кто у нас терпеливый ангел», — но язык у нее явно занят, губы лишь слегка приподняты в ленивой полуулыбке. Не потому что не хочет, нет. А потому что ей нравится — ей действительно нравится — ощущать, как Ванда берёт контроль. Как теряет терпение, как перестаёт быть «правильной». В этом есть что-то до безумия живое, необузданное, почти трепетное. И Наташа знает. Она знает, что Ванда прекрасно осведомлена: ей нравится это даже больше, чем Ванде самой. Что именно в этих вспышках нетерпения кроется её слабость. Ванда не говорит этого вслух — не нужно. Ей достаточно одного взгляда, одного движения, одного раздражённого вздоха. Как раз в тот момент, когда Ванда собирается открыть рот, чтобы снова отдать команду, Наташа обхватывает губами ее клитор и нежно покусывает комок нервов зубами.  — Таша! — Ванда едва не визжит, голос её срывается, будто она на грани — раздражения, возбуждения, власти, которую у неё вот-вот заберут.  Кто-то со стороны мог бы назвать Наташу безрассудной. Или даже глупой — мол, зачем срывать момент, зачем идти наперекор Ванде, особенно когда та привыкла к контролю и управлению. Но Наташе плевать. Она уж точно не из тех, кто позволяет своей девушке просить дважды — особенно если она уже знает, чего именно Ванда хочет. И она это даст. Не из вежливости. Не из долга. А потому что она чувствует — лучше, чем кто бы то ни было. Потому что ей нравится угадывать желания Ванды ещё до того, как та их осознает — Быстрее, — выдыхает Ванда, глаза её пылают, руки сжимаются в волосах Наташи, ногти врезаются в кожу головы. И Наташа подчинилась. Без споров, без насмешек, без своего обычного упрямства, которое так часто граничит с вызовом. Просто посмотрела на Ванду — внимательно, пристально, словно что-то проверяя в её глазах — и подчинилась. Потому что иногда даже самым строптивым хочется не командовать, а слушаться. И, поддавшись, она удвоила усилия. Ее язык щелкал и облизывал, а стоны Ванды становились все громче, ее хватка на волосах Наташи усиливалась, пока не стала почти карательной.

***

Сэм сидел на диване, ссутулившись, как человек, который видел слишком многое. Широко раскрытые глаза были прикованы к экрану телевизора, громкость выкручена на максимум — не ради сюжета, а в попытке заглушить это. Он не был уверен, перекрикивает ли Ванда телевизор, или телевизор всё же сдаёт позиции, но звуки, доносящиеся с соседней квартиры, его, мягко говоря, дезориентировали. И смущали. И выводили из равновесия. — Собираемся ли мы как-то с этим разобраться? — мрачно спросил Баки, опершись на дверной косяк. Он выглядел уставшим, раздражённым и, в целом, морально побеждённым. Сэм повернул к нему голову как робот, и в ту же секунду сквозь стену донёсся очередной отчаянный, почти торжествующий вопль: — Таша! Сэм моргнул. Помолчал. И шепнул: — Не думаю, что это затянется надолго. — Не затянется? — Баки приподнял бровь. — Два часа. Уже два. Они вообще там отдыхают между подходами? Сэм сжал губы в тонкую линию. Несколько секунд оба молчали — и в это время из-за стены снова послышалось что-то глухое, неприлично ритмичное, и ещё один вскрик Ванды, полный эмоций, от которых Сэму захотелось исчезнуть в подушку. — Мы заплатили за ужин, — тихо напомнил Баки. — Полный счёт. За себя. За Наташу. За Ванду. С десертами. С вином. И остались ни с чем. — Ну как ни с чем, — пробормотал Сэм. — Мы остались со звуковым сопровождением их ночи любви. — Отлично, — фыркнул Баки. — Значит, мы не только оплатили их романтику, мы ещё и получили аудиоподписку на их оргазмы. Из-за стены снова раздался глухой стон, а потом шум, будто кто-то уронил что-то тяжёлое — вероятно, мораль Сэма.

***

Наташа лежала на животе, уткнувшись носом в прохладную простыню, и лениво поводила рукой по спине. Кожа будто горела. Вначале она проигнорировала это чувство, решив, что просто натёрлась о простыни — они были не самыми мягкими, и уж точно не созданы для… такого ритма. Но пальцы быстро нащупали нечто иное: тонкие, свежие царапины — одну, вторую, третью — она застонала. Не от боли. От осознания. — Посмотри, что ты наделала, — пробурчала она не глядя, слегка повернув голову. В этот момент из ванной вышла Ванда. Полностью вымытая, с полотенцем на голове, в тонкой майке и шортах. Ни единого беспорядочного локона. Ни капли лишней влаги на коже. Невозможно было не обратить внимание на контраст: Ванда выглядела так, будто она только что вернулась с йога-ретрита. Иногда Наташа задавалась вопросом — как у неё вообще хватает сил быть такой идеальной. Как будто каждый нерв в теле Ванды знал, где и когда стоять по стойке смирно. Но сегодня — после всего этого — Наташе это особенно бросалось в глаза. Особенно на фоне её собственной спины, которая теперь выглядела так, будто по ней прошлась команда по скалолазанию. Она не злилась. Не по-настоящему. Просто… жгло. А ещё больше жгло осознание того, что она даже не помнит, чтобы Ванда в процессе дотягивалась до чего-то кроме её головы. Тогда как? Ногтями? Случайно? Из принципа? Ванда поймала её взгляд, прищурилась, подошла ближе и, не церемонясь, села верхом на Наташу, аккуратно, будто не хотела разбудить дремлющего тигра. Пальцы пробежались по обнажённой коже спины, и она тихо хмыкнула, явно увидев результаты своего порыва. — Сама виновата, — тихо сказала она, поводя пальцем по самому длинному следу. Наташа поджимает губы, будто собираясь что-то язвительно ответить, но в последний момент лишь тихо фыркает и обиженно отворачивается от Ванды, утыкаясь лицом в подушку. — Я принесу крем, — пробормотала Ванда, и мягко соскользнула с кровати.

***

Ванда возвращается из ванной с маленькой баночкой крема в руке. Пахнет чем-то свежим и прохладным — мятой и чем-то сладким, как летняя конфета. Наташа всё так же лежит на животе, даже не поворачивает головы в её сторону, демонстративно игнорируя — ну или делая вид, что игнорирует. Ванда молча опускается на кровать, садится рядом на колени, и пальцами неспешно откручивает крышку. В комнате тихо, слышно, как щёлкает пластик, и как она аккуратно зачерпывает немного крема с внутренним стоном. Она будто бы на секунду замирает, прикрывая глаза, и только потом, медленно и осторожно, касается её кожи. Наташа вздрагивает. — Осторожнее, — бормочет она, всё ещё уткнувшись лицом в подушку. — Я и так нежнее некуда, — отвечает Ванда, и ладонью аккуратно распределяет крем по воспалённой коже, растирая его круговыми движениями. Она действует с удивительной серьёзностью, с той самой сосредоточенностью, с какой, казалось бы, раньше обрабатывала только свои ногти по утрам. — Ты так себя ведёшь, будто я тебя избила, — шепчет она почти с усмешкой. Наташа не отвечает, но брови у неё слегка дёргаются — обида не уходит сразу. А Ванда продолжает — медленно, методично, будто в этом процессе есть что-то почти священное. Её пальцы скользят по изгибу лопаток, к плечам, потом снова вниз, вдоль позвоночника. Остатки крема тают на горячей коже, оставляя за собой только запах и лёгкое покалывание от охлаждающего эффекта. — Видишь, я заботливая, — говорит она мягко. — Даже когда тебя хочется немного придушить. Наташа хмыкает в подушку, но больше не отстраняется. А Ванда, закончив, вытирает ладони о своё бедро, ставит баночку на прикроватную тумбу и, не дожидаясь приглашения, укладывается рядом, уткнувшись лбом в Наташино плечо. Она проводит пальцем по полоске на спине Наташи — там, где несколько минут назад были царапины, а теперь чувствуется только лёгкий холодок от крема. Она замирает на мгновение, как будто что-то вспоминает, и вдруг шепчет, нарочито невинно: — Брюс, Рио, Баки, Сэм, Вижн, Мария. Расставь по шкале от «хочу ударить» до «могу потерпеть на нашей свадьбе». Наташа моргает, сначала даже не сразу понимая, всерьёз ли она это спрашивает. Она молчит. Вроде бы думает, но на самом деле просто пытается сообразить, с чего вдруг начался этот импровизированный парад бывших. — Ты вообще слушаешь? — уточняет Ванда, тоном, из которого понятно: она уже начала обижаться. Наташа всё ещё не отвечает, и это, очевидно, последняя капля. Ванда резко отстраняется, с шумом роняя себя на подушку, откидывается на спину, закатывает глаза к потолку и театрально вздыхает. — Ну замечательно, — говорит она, — К тебя даже список бывших вызывает философский кризис. Браво. Наташа усмехается. Легко, беззлобно. И впервые за вечер поворачивается к ней лицом, подбираясь ближе. — Ты обиделась из-за того, что я молчу? — Из-за того, что ты задумалась, — парирует Ванда. — Это же очевидно! Даже секунду ты посвятила им! Этим… этим им! — Я не задумалась! — возражает Наташа с неиграющим удивлением. — Я просто… это… статистически сложно! Но Ванда уже отвернулась. Лицом к шкафу. Закрытая, как книжка, которую больше не читают. Как легко её расстроить — думает Наташа. Какой сложной она бывает. И какой чертовски очаровательной. Наташа вздыхает, перекатывается ближе и обнимает её за талию, ладонью скользя по мягкой пижамной ткани. Прижимается носом к её шее, вдыхая сладкий запах кожи и лосьона. — Слушай, — шепчет она, — Было бы странно не позвать Брюса и Марию. Мы проходили стажировку вместе. С ними даже есть нормальные фотки, где я не выгляжу как маньяк. — О, прекрасно, — фыркает Ванда, — Значит, зовём только твоих бывших? Может, и стриптизёрку с выпускного пригласим? Или вот эту блондинку с шрамом на подбородке, которая называла тебя «рыженький апельсин»? Наташа начинает смеяться, захлёбываясь в шее Ванды, пряча лицо между её волосами. — Ты помнишь про апельсин? — Я всё помню, — бурчит Ванда. — Мне с этим жить. — На нашу свадьбу, — мягко напоминает Наташа, утыкаясь губами в кожу у её уха. — Если я вообще захочу жениться на тебе после всех твоих выходок, — Ванда всё ещё пытается звучать грозно, но голос у неё уже дрожит от улыбки. — Ну, это либо жениться на мне… либо каждый день смотреть в глаза нашим соседям и помнить, как громко ты… — Заткнись! — визжит Ванда, срываясь на писк и распаляясь до самых кончиков ушей.