pride kills.

пятнадцатое апреля. светодиоды слепят. голова не своя будто, трещит сильно. — я тебя не люблю, — прозвучало где-то справа, — нам не быть вместе, понимаешь? в груди ударила стальная боль. хочется потеряться. ноги уводят Рому с места сами, глаза похлопали пару раз — чья-то рука коснулась плеча. — зачем он тебе? — женский голос кажется не таким бархатным, как ранее, — пошли в туалет, — и уводит за руку, уводит по холодному коридору, — как раньше. руки Ромы сами скользят по чужим формам. ему больно, его душит, он тихо задыхается, но тело не слушается. — ты с ним в туалете был, да? — улыбка слабая, — что, уже на мужиков прыгаешь? странно, бабы вроде тоже дают, — и сама продолжает выгибаться, тихо постанывая. Рома молчит. ему нечего сказать, губы ватные, язык сухой. это пролетело так, будто прошла вечность, но он уже опирается о раковину, тяжело дыша и слушая отдаляющийся «цок-цок» каблуков. смотрит в зеркало. говорят, во сне нельзя смотреть на своё отражение. стоп. во сне? потное тело подрывается в оцепенении. глаза опухшие, спина болит, как хуй знает что. Рома сжимает в руках одеяло, и чувствует рядом чьё-то тепло. и перегар. — Антон… — срывается хрипло, осипше с языка. Рома выдыхает облегченно, щурясь от горячих солнечных лучей. оглядываясь еще разок, понимает, что не у себя. цвет у стен сиреневый, и как-то непривычно твёрдо локтям, на которые он опёрся, откинувшись назад. сказать, что Рома в ахуе и недопонимании — это ничего не сказать. он не в своей квартире, спал на полу, рядом храпит такой же опохмеленный Петров, ещё и сны уебанские снятся. пиздецово. вставая, он будто хруст костей собственных слышит. они едва не ломаются по ощущениям. ноги переплетаются до сих пор — ахуенное вино вчера, наверное, было, раз Рому кроет, как ебаного космонавта после полёта. он идёт, сам не зная куда, но резко замирает, слыша знакомый голос. — о, проснулся, — Катя подходит к нему на пару шагов ближе, а потом кривится, — фу, иди помойся, перегарище от тебя пиздец, — пауза короткая, — или хотя-бы зубы почисти. Рома мимо ушей пропускает слова, но носом сам чувствует пропитую вонь от себя. — где я? — он опирается плечом о дверной косяк и прикрывает глаза от боли в голове. — у меня дома, где ещё? — и чё я… — он вспоминает про Антона и хмурится сильнее, — то есть, мы… тут делаем? — вы вчера сами припиздили в два часа ночи, — Катя вскинула руками, — типа, Антону домой в таком состоянии нельзя, к тебе вас двоих не впустили, а Бяша нахуй обоих послал. Рома вздыхает. размытыми обрывками вспоминает, как набирал Игоря, как мать закрыла перед его пьяным ебалом дверь, и как целовался с Антоном, лёжа в траве у речки. чё они вообще там делали? — ясно… — он садится за стол, как вдруг — его останавливают. — куда? — Катя подняла его за плечо на ноги, — сначала в душ и зубы чистить, не надо мне тут вонять. — а во что мне переодеваться? — мне похуй, в это и переоденься. он раздраженно закатывает глаза. — а зубы чем чистить? — у меня там новая щётка стоит, я ей не пользуюсь всё равно. её возьми. отвернувшись в сторону двери в ванную, Рома кивает. — окей. *** на календаре снова пятнадцатое апреля. внутри всё пережимает. перед глазами заигрывающие с Ромой девушки, на деле — она одна, прижимающаяся к Пятифанову. Антону хочется блевать, но с горла срывается лишь хриплый кашель. — ты сука, блядь, — Петров тихо всхлипывает, — я тебя не люблю, — дрожащий вздох, и слеза. паркет уходит из под ног. колени подкосило — вокруг теперь лишь темнота, и нет ни Ромы, ни той девушки. есть только лунные лучи, просочившиеся в окно, и приглушённая, искажённо-играющая музыка за приоткрытой дверью. холодный пот стекает по лбу. Антон узнаёт квартиру Кати, но не сразу — громкое, тяжёлое дыхание звучит сбито в дневной тишине. тело ломает — и от вчерашнего вина, и от пола, на котором Антон спал. он тем же плывущим шагом, что и Рома, пробирается на кухню. видит первым делом Катю, спокойно попивающую чай. — о, ещё один, — вымалвливает Смирнова, обводя друга взглядом сверху-вниз. голова гудит, и Антон ничего не отвечает — его щас вырвет, слова наружу не лезут толком. открывает в ванную дверь. заходит, пропуская мимо глаз всё, что перед носом, хотя обнажённый торс видно невооружённым глазом. Рома замирает, осматривая Петрова. едва хмурится — сам взбодрился, несмотря на то, что боль в теле мучает по прежнему. остаётся лишь наблюдать за измученным Антоном. — Антон, — прозвучал неуверенно Пятифанов, — всё нормально? — ты прикалываешься? — сипло проговаривает Антон, локтями будто падая на край раковины, — это пиздец, — и включает воду ледяную, сунув под неё голову, — чем ты меня, блядь, напоил? — шипит, зажмурив глаза. — прости, — виновато звучит справа, — я не знал, что оно такое крепкое. — походу, ещё и дешёвое. — да вроде нет… — хмыкает, — смотря, что для тебя деньги. — ну на хорошую алкашку, не менее косаря потратить надо. у Ромы пережало в груди. жаба давит, но внутри всё тут же расслабляется, когда он вспоминает, для кого это. — я тебя услышал, — подходит ближе, — в следующий раз, возьму дорогое, — и обхватывает талию Антона, приобнимая сзади. — съебись, — Петров вспыльчиво убирает его руки, — мне хуёво. Рома на это сначало хлопает глазами, а после — легонько усмехается. он знает, что это не всерьёз, и знает, что Антона действительно лучше не касаться, пока ему не полегчает. — хорошо, — Рома берёт футболку со стиральной машинки. снимает с плеча полотенце, и просачивается головой во внутрь вещи, одеваясь, — может, воды? — да, — кивок. *** — полегчало? — Рома, откинувшись на спинку дивана, вскидывает подбородком. Антон переступает порог кухни. — немного, — он садится с Пятифановым рядом, потирая ладонью по-прежнему залипшиеся глаза. тот больше ничего не говорит — игнорируя присутствие Кати, нагло осматривает сонного, только вышедшего после него из душа Антона. смотрит, как светлые волосы мокрыми обрубками упали на лоб, как щёки покраснели от пара в душевой кабинке, и как стекают по вискам тонкие капли воды с влажных прядей. всё это напоминает лишь об одном — Антон ахуенный. — так, ну всё, давайте, — Катя выходит с кухни, цепляя недопонимающие взгляды, — я пошла. — куда? — выпрямляется Антон. — в жопу труда. с Ксюшей гулять, — она кидает на стол ключи, — будете уходить — двери на ключ закройте, под коврик положите, — после этого, Катя не только отворачивается, не желая больше слышать ничего вслед, но и напоследок бросает: — и не ебитесь здесь. *** — странно, — кидая ключи от квартиры в карман, бормочет Рома, разбуваясь, — и че она нас не впустила вчера? — действительно! — громко восклицает Антон, — если бы ко мне пришёл синий дебил, я бы тоже его не впустил. — ты не дебил. — я про тебя, полудурок. — ну блин, — Рома на эти слова лишь посмеивается, складывая брови домиком и поворачиваясь к Антону, — чё ты меня обзываешь постоянно? — не смотри на меня так, — Петров едва сдерживает улыбку. Пятифанов и вправду слишком милый, даже с учётом, что такой дурачок. — как? — он делает взгляд еще более щенячьим. Антон сжимает челюсти. держится секунды две, если не меньше. — сука, — притягивает к себе резко Рому. оставляет несколько скольких чмоков на мягких губах и грубо отстраняет его от себя, — доволен? — мало. — нахуй иди, — и уходит вглубь коридора, закатывая глаза. Пятифанов смотрит ему вслед. вздыхает влюблённо, осознавая, насколько ёбнутый Антон, и насколько ему это нравится. насколько ёбнутый он сам, и насколько это нравится Антону. — блядь! — Петров резко выбегает изо угла. едва не подскользнувшись на плитках в полу, хватает обувь. Рома удивлённо хлопает глазами и осматривается, растерявшись. — чё такое? — Лис, сука, — Антон накидывает на плечи куртку, — я забыл о нём! — а у тебя дома щас никого нет, что-ли? — нет, родители с Олей к бабушке уехали, забыли вещи там какие-то, — он выпрямляется. целует коротко Рому в щёчку, сам на секунду от себя ахуевая, и распахивает дверь, — скоро приду, — хлопок, и Пятифанов в квартире один. но даже сейчас, пустота внутри кажется заполненной по самые края, и когда чужого тепла рядом нет — Рома чувствует его где-то на уровне собственной фантазии. *** в коридоре послышался щенячий скулёж и родной голос. — я дома! — пауза, — ну, блядь… не дома, а всмысле… ну ты, короче, понял, да? — тем же криком звучит с прихожей. Рома усмехается. Антон эмоциональный, нервный, но ещё — до боли забавный. — я понял! — улыбаясь, восклицает в ответ Рома и поднимается со скрипом с кровати. спокойным шагом выходит из комнаты. в глаза первым делом бросается пушистый щенок, а за ним — уставший от похождений Петров. — привет, дурак. — чё сразу дурак? — Рома подходит ближе, — что я уже сделал? — ничего, бесишь меня. — почему? — а с хуёв ты такой хороший? — Антон поднимает глаза, — аж задушить хочется, — с тонкой гранью между сарказмом и искренностью. — не надо меня душить, — Рома опускает свои руки на чужую талию, — можно просто поцеловать. Петров смотрит на него недолго. секунды четыре может, и неуверенно касается его губ своими, тут же отстраняясь, но уже без беспокойства. — ещё. — жопа треснет. и снова серые, казалось бы холодные, глаза, приобретают игрушечный вид. — ну пожа-а-алуйста, — тянет совсем тихо. Антон вздыхает, и всё же притягивает Рому ближе. вновь целует, а как хочет отстраниться — руки Пятифанова прижимают его сильнее, не давая оттолкнуть. Петров близко ощущает силу жилистых, приятных рук, и расслабляется, касаясь своим языком чужого. Рома слишком нежный. не такой, как могло бы показаться с первого взгляда. ему и самому таким быть непривычно, но даже само тело кричит — с Антоном по-другому нельзя. хрупкое, словно хрусталь, стекло, разделяющее простую, милую шутку и горячую страсть, начинает громко трескаться, а как Ромина рука касается кожи Антона под футболкой — разлетается к хуям. — Рома… — срывается с уст дрожаще, — аккуратно. как только голос Пятифанова прозвучал в ответ, по телу Антона словно разряд тока прошёл. — я аккуратен, не бойся. от такого, нахуй, тона, Антон хоть в этом коридоре ему отдастся. губы с лица перескользают на шею. ласкают, причмокивают. Антон хочет выдохнуть тихо, но лёгкие против — с кадыка срывается что-то похожее на стон. — пошли в комнату, — учащённо дыша, бормотает Рома. он нетерпеливо тянет Антона в спальню. тот упирается ладонями ему в грудь, перебирает ногами и шагает неспеша за ним. Роман не отрывается от чужой шеи. идёт назад спиной, с закрытыми глазами, утягивая за собой Петрова. он втыкается ногами в край кровати, и понимая, что они дошли, резко разворачивает Антона за талию спиной к спальному месту. буквально кидает его туда. в жилах кровавых всё вскипело, забурлило, но Рома останавливается, лишь когда слышит громкий возглас. — стой! — Антон сжимает Ромины плечи в ладонях, — стой… остановись! — что? — Рома поднимает взгляд. смотрит с волнением, — больно? — нет, — Антон едва-слышно вздыхает, убирая руки с плеч Пятифанова и опираясь локтями о кровать, — зачем ты так резко? не надо так. — а, ну… — Рома сглатывает, — прости, я просто думал, тебе понравится. — думал он, — Петров закатывает глаза, — ты говорил, что будешь аккуратным. — на этот раз обещаю, — Рома поджимает уста, и пробегает взглядом вниз, но всё же — решается поднять его снова, — я буду нежным. Антон чувствует слабые мурашки по спине от последнего слова и снова протягивает туманный вздох. — ну смотри мне, — он убирает локти и ложится полностью на спину. Рома, растягивая губы в слабую ухмылку, кивает. подаётся вперёд, нависая над Антоном, и опускается, оставляя на его подбородке секундный поцелуй. — а мы не слишком рано? — у нас уже было, — Рома поднял глаза, — нет, я ну, терпеливый, но… — он поджимает губы, переминаясь неуверенно с руки на руку, — типа, смысл? Антон молчит. смотрит в никуда. — ладно, ты прав, — прикусывая мягко губу. Рома, застынув, смотрит с недопониманием. корчит бровями немой вопрос. — чё смотришь? — Антон вскидывает в ответ подбородком, — давай, продолжай. — а… — Рома снова начинает шевелить руками, поняв то, что имел ввиду второй, — да, хорошо. пальцы сразу же потянулись к штанам. Антон не растерялся — потянул свои руки в то же место, снимая джинсы с Ромы в ответ. Пятифанов вздрогнул. чувствовать, как тебя раздевают — это приятно. чувствовать, как тебя раздевает Антон — ахуенно. в прошлый раз, он не мог стянуть одежду с Ромы в ответ из-за коньяка, выпитого накануне, теперь — он в состоянии, а поэтому — легонько приподнимается и, спуская джинсы вниз, по желанным бёдрам, нежно целует верхнего в губы. Рома таял. таял на глазах, когда у него задрожали руки и сбилось дыхание. — я люблю тебя, — он снова начал лепетать в бреду, — очень… блядь. — я тебя тоже, — голос Антона в сто раз приятнее любого из всех, что Рома слышал за всю свою жизнь. Пятифанов не девственник, но его всё равно заводит каждое движение светлого тела. каждое слово скользкого языка, и каждый взгляд кристалльных глаз. они снимают друг с друга штаны почти одновременно. Антон слегка толкается ногами, опуская их с себя полностью, в то время как Рома уже успевает отбросить джинсы в другой угол комнаты. у обоих стояк. каменные бугорки прижимаются друг к другу, невольно потираясь один о другого. Рома не смотрит вниз, лишь чувствует чужой орган, плотно прильнувший к своему. Антон же глядит туда секунды четыре, перед тем как поднять глаза и громко выдохнуть, да так мягко, будто песню пропеть. — можно? — Рома просовывает пальцы под резинку чужих трусов. он будто итак знает, каким будет ответ, лишь ради приличия спрашивает. приличия, которое умерло у порога этой комнаты. — снимай, — твёрдо и коротко. Пятифанов без вопросов лишних скользит тонкой тканью по бёдрам Антона. нижнее бельё остаётся в том же углу, где джинсы, и Рома тянется, чтобы снять и свои. — стоять, — Петров останавливает его руками, — я сам, — он проворачивает то же самое, что и с джинсами, только в стягивая одежду уже в одиночку. трусы Пятифанова оказываются где-то около других скинутых с частей тела вещей. теперь, они касаются друг друга более, чем ощутимо. Антону хочется выстонать, как сильно ему ахуенно, когда он чувствует член Ромы вплотную к своему снова, но уже куда ближе. — сколько у тебя сантиметров? — Ром, ты щас серьёзно? — ну блин, интересно. воцарилась короткая тишина, рассеивающаяся громким вздохом. — ну, четырнадцать. — ха! — Рома хитро улыбнулся, — у меня шестнадцать. — ты дебил? и Рома тут же корчит серьёзное лицо, тихо прокашлявшись. может, и вправду не самый подходящий момент для такого вопроса. — извини, — он чмокает пухлые губы. — ничего. у тебя есть смазка? — есть, — кивок, — и презервативы есть. — а они откуда? — да я там, на всякий случай покупал. — не понял, — Антон поднимается на локти, — я для тебя что, шалава мужского пола, что ты там гандонами закупаешься? — Антон… — Рома протягивает вздох, — я знаю, что ты у меня истеричка, но сейчас… не время. — это я истеричк…? — слова прерываются почти на самом конце. Рома заставляет Антона замолчать своими же губами. несколько секунд, будто спеша, обводит языком чужой, и отстраняет голову. — всё? — ладно, прощаю, — нижний откидывается обратно на спину, — доставай свои презики. *** шлепок-второй бёдер об бёдра. Антон в голове иногда считает толчки, но обычно сбивается со счёта после четырёх. это длится не так долго, по ощущениям — вечность. приятная вечность. оргазм каждые три минуты стоит у порога, стоит Роме на пару секунд замедлиться — он снова уходит, хлопая дверью. Петров громкий. достаточно громкий, когда ему нравится. ему всегда нравится быть с Ромой, поэтому он часто кричит на него. иногда на него, иногда на нём — уж как получится. Пятифан слишком ласков, и это Антону до боли нравится. он аккуратно вжимает тело в кровать, почти невесомо. порой привстаёт, обнимая талию Петрова плечами и приподнимая его вместе с собой. он двигается быстро, но не жёстко. Антон — ангел, сошедший с облака, ему нужно дать максимум ласки. максимум удовольствия, и максимум наслаждения — так думает Рома. так нравится думать Роме. он ускоряется ещё сильнее, понимая, что пора дать ангелу разрядку. и ангел её получает, больно царапая спину. Рома жмурится. улыбается сдержанно и тихонько посмеивается. — что?… — отдышавшись, Антон смотрит на Пятифана. улыбается, понимая, в чём дело, — больно царапаюсь? — да пиздец, — смешок, — кожу с меня снимешь скоро. — прости, — Антона удовлетворенная улыбка сменяется нахмуренными бровями, — погоди, а ты кончил? — нет. — всмысле? — Петров поднял брови, — давай ещё немного. — не, больше одного раза я тебя не буду ебать. — с хуя ли? — у тебя жопа болеть будет, — Рома ложится рядом, прикрывая оголенный пах куском пледа, — я не хочу, чтобы тебе было больно. Антон замолчал. слова отозвались где-то внутри подъездным эхом. да ну нахуй. взяв себя в руки, он поднимается на локти. нависнув над Ромой, игнорирует лёгкое головокружение и скапливающийся на лбу пот. — значит так, — глядя в глаза, — я тебе сейчас дрочу, кончаешь, и благодарить не надо, понял? Рома, сдерживая смех, удивлённо прыскает. — да ну, Антон, ты чё? — молчать. Петров срывает с чужих бёдер плед. кидает в другой конец кровати, проводит пальцами по упругому прессу и тихонько усмехается, понимая, что так много курящий, а ранее — так много пьющий Рома, при всём этом хороший спортсмен. — чё ржёшь? — ничё, — глаза поднимает дерзко, — рот закрой. всё же, Антон единственный, от кого Роме это слышать приятно. и мозг, и сердце сами велят подчиниться. — молчу. — вот и молодец. рука обхватывает член. так резко, без прелюдий и дополнительных ласк. Рома плывёт от такого — сам до пизды нежный, но Антон — именно тот, с кем у них гормоничный контраст. стояк и так каменный, будто вот-вот лопнет. горячий, кровь в нём — кипяток, и всё от одного только взмаха светлых волос. — сука… — я сказал, рот закрой, — Антон утверждает интонацию. взгляд делает строже, но желаннее — оно получается уже само. он чувствует и знает, как сильно Роме это нравится. Пятифанов спину выгибает. прикрывает глаза, потому что темп быстрый сходу — Антон не пытается рассчитать, он хочет, чтобы Рома кончил не позже трех минут. а тот будто знал, ведь оргазм настигает тело спустя две минуты и тридцать семь секунд. бёдра дрожат, по лбу на висок стекает капля пота. вдох-выдох. уставший стон. у Антона на животе капли собственной спермы, на груди — чужой, и на кровать попало тоже немного. это грязно, и в этой грязи хочется умыться. *** одиночество заполняет сигарета, стакан воды и прохладный ветер из окна. и ещё — живо бродящий по квартире Антон. послышался шумный скрип двери. — это чё за полотенце? — Петров заглядывает на балконе. держит в руке зелёное, мягкое полотно. — ну, ванное. — чьё? — моё. — я тогда им вытерусь. Рома фыркает с ноткой восхищения, потому что наглости у Антона хоть отбавляй. — вытирайся, — пожимает плечами. Антон с кивком уже было хотел выйти с балкона, но остановился. хмуро взглянул на курящего. — а ты чё без меня куришь? я же просил подождать. — у меня к тебе есть вопрос поинтереснее, — указывает на Петрова рукой, — почему ты голый? — а ты не говорил, что этого нельзя. значит можно, — спокойными движениями завязывает на бёдрах полотенце, — и вообще, я после душа, а чем вытереться — не ебу, и что мне, на мокрое тело одежду натягивать? — ну… — Рома отводит взгляд в сторону окна, затягиваясь сигаретой, — я же не говорил, что я против. — вот и хорошо, чё распизделся тогда? — ты, кстати, второй раз за день моешься, тебе норм? — ебёт тебя? сколько хочу, столько и моюсь. я чистоплотный, в отличии от некоторых, — он делает короткую паузу, — ты, кстати, тоже пойди помойся. и Рома снова улыбается, нервно вдыхая дым. — бля, какой же ты вредный, Тох, — поворачивает голову в сторону Антона, — это ахуенно. — да? — да, я кайфую. — ну, — Антон приподнимает уголки губ. улыбается нежно, по-девичьи, — спасибо, — хихикает, а после — слабо откашливается, — так ладно, я пошёл оденусь, щас приду. и помыться не забудь. — иди, не забуду. обнажённая фигура скрывается за порогом балкона. Рома отводит глаза, и вздыхает, будто сам не свой. душа как воздушная, укрытая мягким облаком и приласканная тёплым, летним дождём. это не бабочки. это самые настоящие стрекозы, порхающие по кишкам. но Рома раздражается, потому что их высоко-летающие крылья прерывает телефонный звонок. «Бяша». интересно. — чё? — Ром… — в трубку звучит дрожащий голос, — можно по… — пауза, — попросить? Пятифанов в замешательстве сложил брови. — чё случилось? — у тебя есть пять тысяч? молчание. ахуй. — что? — или хотя-бы три… пожалуйста, — голос Игоря затрясся еще сильнее, — мне очень нужно, братан, умол… Рома кладёт трубку — ни слышать, ни видеть Будаева не хочет. мерзость. — с кем разговаривал? — Антон проходит обратно на балкон. — Игорь звонил, — небрежным тоном, взгляд отводя. — чё такое? — ломка у него. — ебать, — Антон вешает полотенце на шею, опираясь плечом о стену, — и чё он говорил? — денег просил, пять косарей… еще такой «или хотя-бы три», — Рома сжимает челюсти, зол, — пиздец, на что он надеялся? я не хочу платить за то, чтобы кто-то себя убивал, — короткое молчание. он поворачивает голову обратно к Антону, — а ты че так быстро? — да решил в комнате одеться, смысл в ванную идти? — а футболку чё не надел? — тебя порадовать. — у тебя отлично получается, — отбрасывая окурок, — дай поцелую. — ещё чего? — подбородок задирает. Рома усмехается в ответ, прошипев тихое «сучка» и обхватывая талию напротив рукой. целует. ненавязчиво, по несколько чмоков в губы. ответа не чувствует — Антон отвечает прикосновением ладони к груди. — сам ты сучка. — извини, — улыбка. еще поцелуй, — я тебя люблю. — ты это уже говорил. — когда? когда трахались? — этого вполне достаточно, — и снова надменная усмешка. раздался телефонный звонок, но уже у Антона. Рома отстраняется, насупив брови и оперевшись локтем обратно на подоконник. Петров на секунду смотрит, мол, «секунду», а сам выходит. берёт трубку, прикладывая к уху мобильник и заходит обратно на балкон. — ало, да, мам? — смотрит сосредоточенно в никуда, внимательно вслушиваясь в слова на том конце провода. — Антон, привет, — звучит в трубку, — есть одна новость. — что за новость? — в общем, мы на всё лето решили слетать в Питер, билеты уже смотрели, летим где-то через недельку. в голове раздаётся треск стекла. рука сжимает телефон, вторая — полотенце на плечах. — чего? какой Питер? — Антон звучит ошарашенно, — и что значит «через неделю»? нам учиться еще полтора месяца. — не переживай, я с директором договорюсь, напишу заявление об уезде. — а Лис? — и его с собой возьмём, — пауза мимолётная, — в общем, вечером будь дома, потихоньку начнём собираться. Антон хочет сказать что-то ещё. из глубины груди рвётся твёрдых протестов рой, а в голове варится манная каша и один единый вопрос — «какой ещё нахуй Питер?», но связь обрывается, вновь не дав Петрову сказать что-то против. — чё случилось? — Рома выглядит обеспокоенно, от подоконника отходит, и делает шаг ближе. взгляд кажется испуганным, хоть он даже не знает, что случилось. — Ром, это пиздец, — Антон поднимает разбито отчаянные глаза. — что такое? скажи нормально. — мама звонила, знаешь чё сказала? — вздыхает, рукой тянется к пачке сигарет, достав одну, — в Питер мы улетаем на всё лето, через неделю, блядь. теперь, треск стекла слышит и Рома. в голове раздаётся эхом «Питер», и моментально вопрос — что это вообще всё значит? он все четыре с половиной месяца не увидит Антона? не поцелует мягкие губы, и не коснётся не менее мягких волос? да какого, вообще, хуя? — всмысле? — говорю же, пиздец, — Антон закуривает нервно, краем губ зажимая сигарету. вынимает её, и дым выдыхает, — чё делать, блядь? — я ебу? — Рома отводит взгляд. сжимает челюсти, переваривая услышанное. думает не более секунд сорока. думает и хочется плакать, но всю гневную печаль рассеивает первая попавшаяся в голове мысль, — слушай, — он оборачивается резко обратно, — а давай я с тобой полечу? — ты чё, ебанько? кто тебя отпустит? — какая разница, кто? — руками разводит, не понимая, чего такого сказал, что получил очередное «ебанько» в ответ, — у матери попрошу, чтоб заявление написала в школу. ей всё равно похуй, где я, чё я. Антон на это молчит. хочется приобнять, потому что когда кому-то знакомому похуй на тебя — это обидно, а когда кому-то родному — обиднее вдвойне. но мозг кричит, что момент не самый подходящий для слёз в подушку, и Петров к нему прислушивается. — ну, хорошо, — вздох, — как скажешь. но, блядь… ты уверен вообще? — уверен, Тох, — взгляд подтверждает эти слова, — я хочу быть с тобой рядом и ахуенно провести это лето, понимаешь? Антон лишь молча кивает. он разделяет это, но остаётся лишь надеяться на Пятифанова и его маму. — деньги возьму, которые у меня есть, — вздох, — и вообще, мне через два дня зарплату выдать должны, так что, на чё-то хватит, а за билет себе сам заплачу. — я тебе добавлю, если что, — видит кивок со стороны Пятифанова и кивает в ответ, хоть тот и не видит, — а с работой чё? — там тоже договорюсь, ну чё они, не поймут что-ли? не, у меня конечно начальство уебанское, но не до такой степени. на это Антон лишь понимающе тянет тихое «ну да». наблюдает, как Пятифанов опускается на корточки, сглатывает и устремляет взгляд куда-то в потолок, окунаясь обратно в омут бессмысленных и долгих раздумий. *** семнадцатое апреля. Рома тушит окурок, опуская пальцы в пепельницу — ещё один, очередной. вылетать только через шесть дней, но его комнату уже полнит три сумки с вещами. Антон утром заходил перед школой, рассказывал, что с мамой договорился — это не помогло Роме расслабиться. он на уроке часто подёргивал ногой, крутил между пальцев ручку, смотрел в сторону Петрова и поджимал губы, получая в ответ не менее огорчённый и тревожный взгляд. сегодняшний день в школе пролетел быстрее, ведь Рома просто летал в облаках, хотя, судя по настроению — в тучах. отставив пепельницу в сторону, он берёт телефон. включает, чувствуя, как подрагивают над экраном пальцы. «привет, ты где?» — вводит на клавиатуре Пятифанов, отправляя смс Антону. телефон не убирает. пялится на сообщение и снова нервно дёргает ногой.

«дома. а что?»

«можешь прийти?» тишина. Рома, думая, что пишет слишком борзо, успевает добавить: «или я приду»

«мы ж в школе часа два назад ещё виделись»

«уже соскучился?»

на лице Ромы появляется лёгкая, но очень заметная улыбка на пару со слабым румянцем. «да. так что?»

«хуй с тобой, приходи. мне лень идти»

это сообщение заставило Пятифанова улыбнуться ещё шире. едва не вскочив с кровати, он выходит из комнаты, сунув мобильник в карман. *** — привет, — дверь в квартиру негромко хлопнула. — ага, — Антон с лёгкой усмешкой поддаётся ближе, оставляя на щеке Ромы поцелуй. второй мягко ликует внутри, но в ту же секунду — улыбка с лица спадает, когда он видит Карину, стоящую в коридоре у входа на кухню с широко раскрытыми от шока глазами. Антон хмурит брови, не понимая, что с Ромой, и оборачивается назад. застывает в ступоре вместе с ним и своей матерью. — а я так и знала, — Карина смотрит в приоткрытую дверь ванной, — Борь, твоё воспитание. Борис же удивлённо хлопает глазами, слыша слова жены и отрывая лицо от зеркала над раковиной. — это тот самый Рома? — скептически взглянув на Пятифанова, женщина складывает руки на груди. — да, мам… тот самый. — ясно, — она отводит глаза со вздохом, — идите на кухню, чайник закипел. *** — как себя чувствуешь? — отпивая немного из кружки, Рома склоняется чуть поближе к Антону. — с чего спрашиваешь? — усмехается Петров, — нормально. — это хорошо. — ага, — кивок, — ты с мамой поговорил? — поговорил, отпустила. завтра её на работе на пару часиков подменят, пока она там в школу сгоняет ко мне, заявление напишет, — приближая кружку горячего напитка обратно к губам, Рома замалкивает, отводя взгляд в сторону. — ну, кайф, — Антон поджимает губы и растягивает их в слабой, секундной улыбке. на кухню заходит Карина, складывая руки на груди. переводит взгляд с одного на другого. — так, — решительно выдыхает, — Рома. услышав своё имя, парень напрягается. — а? — вещи собрал? — а… да, собрал. — хорошо, — она присаживается на диван рядом с сыном, и поднимает взгляд на Пятифанова, — а с мамой мне твоей точно надо будет когда-нибудь связаться и познакомиться. Антон хмурит брови, и бросает взгляд на маму. — зачем? Карина переводит глаза на Петрова-младшего. — а как ещё? она же, получается, моя сваха, — слабо заминаясь, произносит женщина, и вновь смотрит на Рому, — а твоя мама в курсе, что вы… — сглатывает неуверенно, — так близко дружите? — мама! — ну что «мама»? спросить, что-ли, нельзя? Рома тихонько посмеивается, обдумывая вопрос и стараясь ровно держать плечи. — нет, пока что, — вздох, — не знаю, нужно ей это знать или нет. — а что, она может быть против? — не совсем. она и сама бы понимала, что не запретит мне это… но в восторге точно не будет. — в восторге и я не была, — гордо произносит Карина, приподнимая подбородок, — ну ничего, уладим. *** ночь. пол второго, а спать совсем не хочется. казалось бы — тишина, но парни отчётливо слышат тихий шум, который сами и создают. кровать у Антона не скрипучая, и это огромный плюс. его не слышно, когда он садится сверху на Рому, оседлав его бёдра и целуя желанно в губы. в этот раз, он — инициатор. Пятифанову чуждо видеть Антона таким возбуждённым, сминающем чужой пах через штаны и постанывающим. — Антон… — шёпот, прерывающийся коротким поцелуем, — Антон, погоди. — что? — Петров поднимает голову, крепко обхватывая ладонями шею Ромы. смотрит чуть обеспокоенно. — ты уверен, что нас не услышат? — тут хорошая шумоизоляция, — прижимаясь ближе и выдыхая, — не услышат, малыш. Рома своим ушам не верит — поднимает голову, округляя глаза и насупив брови. Антона минут пятнадцать назад будто током ушибило — несколько поцелуев и улыбок, и он сам залез сверху. Рома его совсем не узнаёт. — чего? — тебе не нравится, малыш? — игриво подрагивая голосом, тянет футболку Пятифанова вверх. — нет, мне… мне очень нравится, —Рома поднимает руки, позволяя раздеть себя, — у тебя нет температуры? — нашёл, о чём спросить. нет у меня температуры. Антон продолжает упорно раздевать возлюбленного. сунув пальцы под резинку штанов, стягивает и их, слезая с Роминых бёдер. — точно? — точно. замолчи уже. откидывая спортивки, Антон также быстро снимает с Пятифана трусы. они летят туда же. он нетерпеливо раздевает и себя, даже не пытаясь предоставить это чужим рукам. залезает полностью голый на такого же обнажённого Рому. тот в эту секунду кажется слишком желанным. слишком желанными кажутся его руки, торс, шея. светлая кожа заводит как никогда, а от заикающегося голоса, Антон будто постепенно сходит с ума. что происходит с ним в эту секунду — он не понимает сам, но это ему до боли нравится. не менее нравится это и Роме, хоть от неожиданности и выпавшего из рук ощущения контроля, голос по прежнему дрожит. контроль и власть, казалось бы, сейчас принадлежат именно Антону. — на, — он протягивает Роме вазелин, взятый из тумбочки, — смажь меня. тот, в свою очередь, неуверенно бормочет в ответ. — ну… как скажешь. — я сегодня сверху. — всмысле? — Рома удивлённо поднимает глаза, и тут же корчит непонятливое выражение лица, — а нахуя мне тебя смазывать тогда? — ты дурак? я имею ввиду, физически сверху буду. — а-а… — Пятифанов прищуривает глаза, потерев ладонью лоб, — понял. ну ты это, как-то, спиной повернись? — щас. Антон привстаёт. поворачивается спиной, слегка прогнувшись в ней и выгнув ягодицы назад. — так, — Рома размазывает вазелин нескольких пальцев. приближает их к отверстию и проникает медленно внутрь. Антон тихо шипит на это, зажмурив глаза. проникновение отдаёт в ноги и тянет, но пальцы двигаются и добавляются по одному слишком аккуратно, чтобы это не было приятным. — как ты? не больно? — немного. — может, я лучше вытащу один? — не смей, иначе мы потом ещё год растягивать меня будем. Рома с этих слов тихо смеётся. — хорошо, — и снова переводит сосредеточенный взгляд на свои пальцы, двигая медленно и аккуратно каждым из трёх поочерёдно. ещё пятнадцать минут, и Рома их вынимает, перед этим расспросив Антона чуть ли не тысячу раз, готов он или нет. Пятифанов берёт в руку член, встав на колени и пристроившись сзади к Антону, стоящему в той же позе. — ты готов? — приближая орган к отверстию. — готов я, готов. — точно? больно не будет? — Рома, я тебя щас уебу. — понял, — кивнув, юноша плавно входит внутрь. пока проникнул лишь кончик, потому что Рома дотошно нежный, а через пару секунд, проникает уже половина, потому что Антон уж больно нетерпеливый. — стой, — Рома вдруг хмурит брови, взглянув на макушку Антона. — что? — ты же сверху хотел. — блядь, — Антон поворачивает голову назад, стараясь словить взглядом своего парня, — это ты виноват. заговорил мне зубы. давай вытаскивай! — да хорошо, хорошо, — Рома вытаскивает, шикая и закатывая глаза. вытягивает ноги вперёд, ожидая, пока Антон сядет на него, — ну что там? — щас. Петров пристраивается на его бёдрах, чуть выше причинного места. то всё равно упирается куда-то между ягодиц, потому что уже давно окаменело. — вставляй ты, я не вижу его. — кого? Антон смотрит на Рому, как на долбоёба. — ты дебил? — а, ой, — Рома прыскает, — хуя? — да, хуя. не тормози, Ром. — не торможу. Рому ещё больше заводят колкости, слетающие с чужого языка. Антона же заводит Ромина тупость и заторможенность, то, что тот позволяет попиздеть на себя и без последствий назвать дебилом. может, порой это раздражает, но так сильно завораживает и умиляет внутри — может, за это Антон и полюбил Рому? в, казалось бы, секундных мыслях, Петров не замечает, как чужой член уже оказался внутри. чувствует уже когда тот проникает внутрь. ноги снова приятно тянет на пару с тазом. Антон тихо выдыхает, обхватывая шею Ромы и нависая над ним. медленно опускается, садясь на член полностью. целует в губы с любовью и желанием. — блядь… — стон, — ахуенно. — не больно? — не-а, — Петров уже начинает аккуратно поскакивать. по комнате тихо разносятся хлопки кожи о кожу, бёдер о бёдра, и звуки скользких поцелуев. Рома обхватывает руками талию Антона, будто помогая ему — приподнимая и опуская. они не смотрят друг другу в глаза — оба стесняются, но издают совсем не стеснительные звуки. совсем не стеснительно касаются чужой кожи, и совсем не стеснительно произносят имя один другого. — я в ахуе, — Рома выдыхает громче, когда Антон сам ускоряет темп и запрокидывает голову вверх от наслаждения, — я тебя люблю… — заебал уже… — невсерьез звучит с уст Петрова, опускающего голову обратно. он снова целует Рому в губы, — со своей любовью. Пятифанов на это смеётся, зная, как сильно его романтика нравится Антону, и как сильно тот этого не показывает. — знаю, — выдох-вдох, — блядь… Антон. — м-м? — ещё сильнее ускоряя темп, с игривой ноткой протягивает юноша. — я щас… — уже? — да. Антон, слыша это, немного громко хохочет. ускоряется почти до невозможности, и чувствует, как резинка внутри наполняется чем то жидким и вязким. — уже всё? — да, — Рома, приходя в себя после оргазма, открывает устало глаза, — а ты? — я ещё нет, — ухмылка, — но уже скоро буду, — и снова отрывает свои бёдра от чужих, начиная прыгать на уже кончившем члене. тот по прежнему каменный, эрекция ещё не успела пройти, и это Антона радует. он скачет быстро, громко, сжимая плечи постанывающего Ромы и запрокидывая голову. один-два-три. — блядь! — громким вскриком прозвучало в комнате. белая жидкость попадает Роме на грудь, а сам он тихонько вздыхает и улыбается. лицо у Антона почти бордовое. он встаёт, ложась рядом с возлюбленным. издав последний стон, больше похожий на выдох, он переворачивается на бок, прикрывая глаза от мучащей усталости в мышцах. *** — ну пиздец, — выстанывает расстроенно Катя, крепко обнимая друга. отстраняется, — бля, ребят, ну я буду скучать, — смотрит то на Рому, то на Антона. — ну мы же не навсегда там остаёмся, — улыбнулся в ответ Петров, — в конце августа прилетим. — всё равно, долго пиздец! всё лето тут без вас. — ну всё, не расстраивайся, — врывается в разговор Рома, — мы будем звонить, — и приобнимает Антона за плечо. — ну вы уж набирайте, а то скучать буду, — и слабо улыбается. Рома по-доброму усмехается. осматривает аэропорт, сжимая в руке чемодан и пару сумок. тут мог бы быть Игорь, могла бы быть мама, но провожает их всех только Катя. улыбка медленно сползает с лица. Пятифанов бы хотел ощутить прощальные объятия тех, с кем провёл половину своей жизни. — эй! — звучит голосом Антона сзади, — ты чё застыл? — иду, иду, — он поворачивается к Кате. на прощание коротко приобнимает, — пока, Катюх. — пока, — прозвучало огорчённым вздохом. Рома поднимается по лестнице в самолёт, подбегая почти вплотную к Антону. во второй руке он держит и его сумку, ведь «Ваше Величество» держит в руках поскуливающего Лиса. впрочем, Рому и так всё устраивает. — не боишься летать? — с чего бы? — звучит смешок, — нет, не боюсь. — я думал, боишься, — улыбается в ответ Пятифанов, на что получает лишь тихое «фырк». Антону, на деле, также хорошо, как и ему. Антон чувствует себя счастливо. он вспоминает, как скалился на Рому меньше чем месяц назад, а сейчас гордится, что у него такой ахуенный парень. хоть, порой, и тупенький. он переступил не только через страх, но и через гордость, так решительно пытающуюся сожрать его изнутри. лучшей защитой было нападение, и он не жалеет ни о чём. даже о том, что тогда завёл его бухую тушу в туалет на вписке. — не холодно? — Ром, — Антон повернулся к Пятифанову, — заебал уже со своей заботой. — извини. значит не холодно? — нет, не холодно. — нет, ну я просто подумал, что… — слабая улыбка, — мог-бы и согреть тебя, — и тихий смех. — иди ты, — тот в ответ шлёпает Рому по плечу, но всё равно, и сам не сдерживает смеха.