Исписался

***

Мы будем жить с тобой

Мы не сломаемся

Пусть ветер перемен

Дует с постоянством

"Личное пространство" - Би-2

      Мужчина лет тридцати двух сидит за столом и раз за разом перечитывает рукопись, которую буквально мгновение назад успел закончить, довести до ума, но не сумел возвысить до уровня идеала. Вышел обычный добротный текст, по которому приятно пробежать глазами кому угодно, за исключением автора, в чьей голове пульсирующим змеем билась назойливая мысль: «Исписался». Действительно, как можно иначе назвать состояние, когда свои же тексты не вызывают ровным счётом никаких эмоций? Когда пишешь не по желанию, а по инерции, больной привычке, выдрессированной в ходе работы, что кормила и обеспечивала крышу над головой…       «Какой же из меня Мастер? Просто графоман» — царапает мысль мозг, стрекочет в черепной коробке, вбивает гвозди в душу. Она просто устало вздыхает, выплёвывает пыль, скопившуюся внутри, но не реагирует. Тексты ничего не будоражат       Да, их преспокойно можно сдать работодателю, получить деньги и забыть. Именно так и поступит Мастер, но никогда того себе не простит. Он опустился до уровня тех, кого глубоко презирал — авторов из «союза писателей». Они работали, потому что им сказали строчить, а не потому что хотели что-то сказать. Вот, и Мастер ради того, чтобы не потерять крышу над головой и пищу вынужден снова и снова строчить глупые рассказы о рыбе и рыбаках.       Страна, взращённая на культе рыбы, теперь заставляет Мастера выть в голос побитой обиженной собакой. Он пытается, честно и отчаянно пытается создать нечто значимое, то, что способно будет плотно занять ячейку в истории.       Но не может.       Обречённо вздохнув, Мастер опускает голову на стол, прикрывает глаза и старается немного утешить себя. В конце концов даже у великих писателей гремели кризисы на творческом поприще. Все это рано или поздно преодолевали.       Но Мастеру кажется, будто эта мучительная хандра его не отпустит, обвяжется вокруг его трахеи плотным змеиным кольцом и переломит хребет.       Скрипит дверь, а следом раздаётся приятный голос с ощутимым немецким акцентом, что не режет уши, а ласкает их в некоторое степени:       — Ты чего нос повесил?       Мастер лениво смотрит в сторону зашедшего, чьего имени по сей день не знает. Этот юноша просто представился кличкой и заявил, что более знать необязательно. Сам себя величает Воландом, в честь героя одного из романов Мастера. Ту рукопись давно забраковали, отказали ему в печати, и теперь страницы раз за разом жадно, фанатично, с детским азартом перечитывает Воланд, называющий этот роман «шедевром» и чуть ли не единственным текстом, что сумел зацепить за всю жизнь. Пусть Мастер и не знает точного возраста своего любовника (какой сюр), но уверен, что тому нет и двадцати трёх. Значит, он не так уж и много книг успел прочесть.       Воланд нагло садится на край стола, закидывает ногу на ногу и странно улыбается, жмуря глаза. Хорошо гаду: кризис его не мучает, а острой нужды в деньгах не испытывает. Правда, сам Мастер не в курсе, откуда у его любовника настолько много денег и почему они всё ещё не закончились. Воланд не особо экономит, покупает лучшие продукты и развлекается по полной. У любого другого человека все финансы прогорели бы спустя неделю, а у Воланда будто бесконечное дно кошелька, где печатаются деньги пачками двадцать четыре на семь. Сам Воланд беззаботно чеканит о том, что у него есть своё дело за пределами страны и весь доход оттуда. Мастер верит с трудом, потому и подозревает, что его любовника спонсируют до безобразия богатые родители.       А пока Воланд игриво гладит Мастера по волосам и широко улыбается. Эти ладони вечно горячие, немного грубые, будто покрыты шрамами, однако их совершенно не видно. Подобное можно было бы списать на работу, если бы Воланд не выглядел настолько «воздушным» и нежным, совершенно не походил на человека, привыкшего к тяжёлому труду.       После продолжительного молчания Мастер всё же отвечает, пусть и сомневается, нужно ли это или причина хандры и так понятна:       — Я исписался.       — Да?       — Да, я больше не мог писать так, как раньше.       — Но у тебя хорошие тексты.       — Но я к ним ничего не чувствую. Совсем ничего.       Кончено, Воланд ничего не понимает: он любит искусство как зритель, слушатель, а не как творец, создатель. А, может быть, сам «создатель» излишне драматизирует и требует от себя невозможного — вечного, беспрерывного создания шедевров. А ведь даже великие деятели искусства могли вовремя сдержать свой перфекционизм.       Всё сложно и одновременно просто.       Как с Воландом.       С одной стороны, он до безобразия прост: изнеженный мальчишка с богатыми родителями и полной свободой в рукавах. С другой стороны, этот мальчишка умудрялся вечно выходить сухим из воды и рассуждал, словно успел застать ни одно столетие на своём веку. А ещё продолжается оставаться неизведанным, далёким и близким одновременно. Не позволяет слишком сократить дистанцию, но наблюдает издалека.       Сейчас он нежно улыбается, гладит Мастера по волосам и молчит, будто перебирает не только пряди, но и мысли, потом резко выхватывает бумаги, исписанные вдоль и поперёк, натыкается на удивлённый и возмущённый взгляд, по-детски показывает язык, а после принимается убегать, параллельно зачитывая вслух стихи.       Тут у Мастера перехватывает сердце: это он писал не на заказ, а для себя, про своего горячо обожаемого любовника, что резко высказывался о текстах, что кого-то восхваляли. «Падать» в глазах столь дорого человека не хочется, потому Мастер майнул следом за своим любовником, продолжающим вслух читать стихи, улыбаться и гоготать.       На мгновение взгляд Мастера цепляется за тень Воланда и будто замечает на ней рога, рваные крылья и длинный хвост. Это заставляет на секунду замереть, потрясти головой, чтобы прийти в себя. Тень тут же будто делается обычной.       Пользуясь ступором любовника, Воланд успевает подбежать к нему, щёлкнуть по носу и снова нагло и резво майнуть в сторону. Мастер опять трясёт головой, невольно заражается звонким смехом и принимается глупо улыбаться, гоготать и хвататься за живот в приступах смеха. На мгновение всё делается неважным, а творческий кризис на секунду прекращает обвиваться вокруг тела тугим железным кольцом, прокалывающем лёгкие.       Внезапно Воланд запрыгивает на стол и с особенной громкостью зачитывает последние строки стихотворения, описывающего его глаза, родинки и волосы, светлые, напоминающие пожелтевшую траву на поле в июле. Мастер останавливается, смотрит на любовника с замирающим сердцем, ещё шире улыбается и чувствует, как внутри него что-то горит.       — Красивые стихи, зря ты на себя наговариваешь, der Süßer, — «мурлычет» Воланд и всё же протягивает Мастеру листы обратно.       Тот неловко кивает, хочет что-то сказать, как неожиданно его щёлкают по носу и награждают настоящим потоком слов:       — Тебе просто нужно немного отдохнуть. И я могу обеспечить тебе это.       Не успев и согласиться, Мастер оказывается утянут в горячий, страстный поцелуй, пока тень Воланда снова приобретает странное очертание…

***