Теория игр

Как и тысячу раз до этого, Жан заставил себя очнуться, медленно впуская в сознание реальность. Она сопротивлялась его возвращению: свет резал глаза и не давал их открыть, свинцовые веки тоже отказывались подчиняться. Собственное тело ощущалось инородным комком тянущей боли. Если повезет, то скоро Кевин или Натаниэль принесут ему обезболивающее, но оно подействует минут через двадцать, а до этого времени придется в полной мере ощущать на себе последствия истязаний. Помимо жгучей боли в голове, как если бы на висок опрокинули чан лавы, его бока и туловище были в ужасном состоянии. Внутри, под кожей и мышцами, все пульсировало и горело. Жан старался мелко дышать, чтобы не тревожить грудную клетку. Его сосредоточенность на дыхании позволила немного прийти в себя и вспомнить, что Натаниэль не придет, и его мимолетное видение, как тот входит в комнату с лекарствами, — всего лишь остаток легкомысленного сна. Затем Жан, все же сумев открыть глаза, решил, что не хочет, чтобы Кевин видел его в таком состоянии. В последний их разговор тот смотрел на него с отвратительной жалостью, хотя на Жане не было ни синяка, только усталость от неприятной обязанности. Одна медленная мысль текла за другой. Пока он терялся в собственных воспоминаниях, пытаясь понять, что же мог в них упустить, дернул рукой, чтобы ощупать повреждения. Движение получилось слишком резким, и он едва не вырвал иглу из трубки, тянувшейся к капельнице. Он давно не лежал в больнице и даже предположить не мог, почему оказался здесь. Он никак не мог вспомнить, что этому предшествовало, и при каких обстоятельствах он получил увечья. Боли ниже пояса не было, следовательно, дело не в клиенте. Следовательно, он получил какое-то наказание от Рико. Все еще вялое сознание зацепило незнакомый вид из окна и совершенно незнакомую палату, не похожую на больницу, спонсируемую кланом Морияма. Страх заставил голову работать быстрее: события последних дней вихрем пронеслись мимо, отдавая пульсирующей болью. Кевин не придет, он же предатель — теперь Жан вспомнил об этом. И не стоило пытаться просить за него у Рико. События на поле для гольфа застыли перед глазами: то, как Жан стоял перед Рико на коленях, как рассказывал, куда конкретно пропал Кевин, как просил пощадить его и дать ему возможность объясниться… Тем самым с каждым словом все больше предавая Рико. Естественно, что его наказали. Он впервые так сильно обрадовался боли. Ему не пришлось причинять ее себе самостоятельно. Жан дернул рукой, чтобы избавить руку от иглы капельницы. Со стороны входа тут же раздался вскрик. Жан резко повернул голову и тут же пожалел об этом. Он будто снова получил самый первый удар клюшкой. Переждав белое полотно с красными крапинками в глазах, Жан попытался сфокусировать мутный взгляд на человеке, подбежавшем к нему. Он выглядел перепуганным и заспанным. Явно не врач: халат на нем был накинут сверху как накидка, не скрывая летних шорт и футболки. Полукровка с двойными веками и коричневыми волосами, ужасно спутанными и примятыми, совершенно не походил на человека, которые обычно окружали Жана. Взволнованный взгляд карих глаз выбил Жана из колеи своей искренностью. Он заметил, что сердцебиение участилось только тогда, когда наконец смог отвести взгляд и вслушаться в то, что говорит человек перед ним. Жану показалось, что он уже когда-то встречал этого человека, но продолжать копаться в собственных воспоминаниях не имело никакого смысла. Жан постарался выкинуть из головы все постороннее и сосредоточиться на мыслях о гневе Рико и том, насколько провинился. – Что же Вы делаете? Иглу нельзя было… – говорил этот человек, но тут же осекся. – Как Вы себя чувствуете? Я сейчас позову врачей, погодите секунду. Его суетливые движения — то потянуться к капельнице, то одернуть руки и взволнованно оглядеть лицо Жана, то кинуться к выходу — нервировали только что проснувшийся мозг, с трудом обрабатывающий информацию. Человек, которого он только что признал сам для себя красивым, в миг стал самым раздражающим насекомым на свете. Разозлившись, Жан собирался сказать ему заткнуться, но не смог. Горло выцарапало из себя какой-то скверный звук, что лишь усугубило ситуацию. Хафу бросился за водой, чуть не опрокинул весь стакан на Жана, затем попытался помочь ему сесть, чем вызвал новую волну боли. Наконец сообразил, что верхняя сторона кровати Жана приподнимается самостоятельно, если нажать на кнопку на панели правого подлокотника. Он постоянно приговаривал что-то себе под нос, видимо, чтобы успокоить только что проснувшегося пациента, но Жану успокоение не требовалось. Прямо сейчас он хотел только одного: снова вырубиться и уже больше никогда не просыпаться. Воду влили практически насильно, большая часть стекла вниз по подбородку, но предательское тело все же с жадностью проглотило то, что попало в горло. Жан поджал губы, слизывая языком влагу, после чего наконец оборвал поток вопросов мужчины: – Зат… кнись… Он не слушающейся рукой провел по подлокотнику. Сбоку находилась кнопка вызова персонала. Нажать получилось не с первого раза, из-за чего Жан не рассчитал с силой, и в руке отдалось еще большей болью. Игнорируя ее, даже успел убрать оттуда руку прежде, чем ее схватил бы хафу, понявший, что Жан снова себя травмировал. Даже заспанный, суетливый, раздражающий, с растрепанными волосами он все равно выглядел как тот актер из совершенно бестолкового голливудского фильма, который они с Кевином и Натаниэлем зачем-то часто пересматривали. Этот хафу определенно тоже был из той породы людей, которые прекрасно смотрелись бы в кадре. Жану тут же стало мерзко от внешнего вида этого человека, и он предпочел бы, чтобы тот держался от него подальше. – Извините, забыл про кнопку. Вы несколько дней не просыпались и выглядели бледнее трупа, так что я ужасно обрадовался, что Вы проснулись, и испугался насчет капельницы. Не стоит так больше делать, кровь же идет. Как только Жан услышал про то, что провел без сознания несколько дней, тут же подумал о том, успел ли Рико остыть за это время или, наоборот, придумал еще одно наказание. Жан понимал, что избиения клюшкой не будет достаточно для искупления вины перед кланом, но все же подлое, эгоистичное подсознание попыталось придумать хотя бы один исход, при котором его не убьют. Жан попытался подсчитать дни: навряд ли он пролежал в больнице больше четырех дней, а это значит, что американцы еще не приехали за грузом. Когда они приедут, Жан может понадобиться Рико. Оставалось надеяться, что к этому моменту Жан сможет собрать себя по кусочкам и выглядеть презентабельно. Жан думал об этом и, словно в замедленной съемке, наблюдал, как хафу продолжает суетиться рядом с ним. Хотя, возможно, на самом деле все его движения выглядели нервными просто потому, что Жан все еще медленно обрабатывал информацию и остро реагировал на любые резкие действия. Если приглядеться, в его движениях не было ни одного лишнего: он убрал трубку капельницы с кровати, единожды потянулся к Жану и тут же убрал руку, когда увидел его реакцию, а дальше говорил и говорил, пригнувших к кровати, чтобы выцепить взгляд Жана. Скорее всего, этот человек просто проверял, находится ли в сознании заторможенный Жан, и старался до прихода врачей сфокусировать его внимание на себе и голосе. Точно также поступал и Кевин, правда, в те разы врачей никто не звал, но голос помогал прийти в чувство и не потеряться в лабиринтах боли, мыслей и паники. Так что Жан попытался слушать. Когда мужчина упомянул про рану из-за выдернутой иглы, взгляд машинально упал на одеяло: и правда, кровь из ранки запачкала белую ткань. Отвратительная красная клякса выглядела до того чужеродно, что рука сама потянулась стереть ее. Шина, наложенная от локтя до кисти, сделала движения неуклюжими. Кровь размазалась по ткани еще больше и окрасила бинты. Когда Жан осознал, какими глупостями занимается, наконец-то вскинул голову, пусть даже это стоило ему страшной боли, и зло посмотрел на мужчину перед ним. Тот ободряюще улыбнулся уголками губ, давая понять, что все прекрасно понимает. На самом деле ничего этот странный тип понять не мог. Его излишняя говорливость и никому не нужная забота и правда выводили из себя в два счета. Жан как раз собирался сказать тому что-нибудь особенно резкое, но пока собирался с мыслями и силами, в палату вошли. В палату влетели трое медицинских работников, стремительно приблизившиеся к Жану. Он позволил им крутиться вокруг себя и даже не сопротивлялся, когда его взяли за левую руку, чтобы обработать порез. Его попросили кивать или качать головой, чтобы ответить на вопросы. Жан отвечал, что все слышит и видит, что помнит, кто он. На вопросе про то, болит ли у него что-нибудь, отвечать не стал, проигнорировав врача. Тот сделал себе какую-то пометку и наконец спросил: – Помните ли Вы, как здесь оказались? Жан нахмурился ценой жуткой головной боли. Он не успел собрать мысли в кучу, как вдруг врача перебил хафу: – Прошу прощения, пожалуйста, воздержитесь от подобных вопросов. Сделайте в этот раз исключение. Я сам с ним поговорю. Разве сейчас не лучше провести обследование? Ранее врачи никогда не расспрашивали его о том, помнит ли он, что происходило до того, как он попадал к ним в палату. Те, кто работал с ним, прекрасно знали, что задавать лишние вопросы себе дороже. И уж точно среди них никогда не было такого человека, подобного этому хафу. Никто и никогда не дежурил у его кровати в ожидании его пробуждения. И этот человек, и врачи моментально показались подозрительными. Жан напрягся, пытаясь понять, что же не так. В ответ на его нахмуренное выражение лица хафу ободряюще улыбнулся, демонстрируя свои ямочки на щеках, и Жан тут же его вспомнил. Он внезапно осознал, почему незнакомец перед ним так его раздражал. Они уже виделись однажды. Да, они виделись накануне… Они виделись в этот самый проклятый день, когда Жана нашло ФБР. Неоновые цвета клуба не позволили разглядеть и запомнить человека детально, да и сам Жан не хотел и помнить о нем, но ровный ряд зубов, обнажавшийся при широкой улыбке и неприличные ямочки на щеках забыть было бы тяжело. Этот человек подходил к нему раньше: в первый раз из-за того, что Жан показался ему доступным, а во второй — чтобы поболтать со своим приятелем. Агентом ФБР. Жану следовало умереть прямо сейчас. Судя по всему, друг похитителя Кевина заметил в глазах Жана промелькнувшее осознание, а потому моментально обратился к Жану: – Господин Моро, пожалуйста, позвольте врачам выполнить свою работу. А позже поговорим, хорошо? Пока Вы не будете чувствовать себя лучше, никто из полиции Вас не потревожит, обещаю… Дальше Жан уже не слушал. Было необходимо срочно либо покинуть это место, либо покончить с собой. Второй раз одну и ту же ошибку он не совершит. Он не предатель. *** Просыпаться он не хотел и сопротивлялся реальности, быстро втекающей в его сознание. Боль предательски отступила, но ее отголоски гуляли вместе с кровью по телу, отдавая легкими всполохами то здесь, то там. Если бы в сознание можно бы было впиться ногтями и разорвать его, растерзать, чтобы не помнить и не чувствовать, он бы точно это сделал. В этот раз мозаику воспоминаний собирать не приходилось — он и так сразу все помнил. Его попытка сбежать закончилась уколом успокоительного. Вторым — первый шприц он смог отпихнуть от себя. Врачей было трое, а он один с еле двигающимся телом, но яростно рвался из их рук, так и не приблизившись к выходу. Он кричал и пинался, даже понимая, что крепкие руки сзади не уступят, не поддадутся его ярости, но не кричать и не вырываться он не мог. Все внутри него кричало о побеге. Кровь горела, сжигала его изнутри, заставляла орать во все горло. Сейчас ему казалось, что в тот момент в его теле был вовсе не он. Эти события воспринимались как кадры из фильма и поступки постороннего, чужого ему человека. Сейчас рядом с его кроватью на стуле сидел хафу, внимательно за ним наблюдавший. Обеспокоенное выражение лица скрыло ямочки на щеках. Когда он заметил, что Жан очнулся, то не стал вскакивать и суетиться, а лишь спросил: – Ты в порядке? Голос был настолько тихим, что Жан прочитал эту фразу, скорее, по губам. Хотя, возможно, дело было в том, что все происходящее воспринималось словно бы из-под слоя воды. Ему явно вкололи не одно успокоительное. Он помнил, как хотел вырваться из палаты и как сопротивлялся врачам, но сейчас не смог бы повторить того же. Тело не шевелилось. Он мог заставить себя сжать руку в кулак, но даже на это требовались почти все силы. Переведя взгляд с хафу на потолок, отметил про себя, что наконец ощущает спокойствие. Мысли текли все так же медленно, как и при первом пробуждении, но сознание больше не пыталось заставить себя что-либо вспомнить и придумать, что с этим всем делать. Желание отвлечься от тяжелого чувства внутри с помощью боли также пропало. Почти как сон, во время которого можно ни о чем не думать. – Прости, что так получилось. Я должен был лучше подбирать слова. Жан не имел ни малейшего представления о том, за что перед ним извиняются, и даже не хотел разбираться. Присутствие этого человека уже не раздражало так сильно, как раньше, но Жан все еще предпочел бы остаться один. Но одного его не оставили. Хафу ни на шаг от него не отходил. Сначала Жан недоумевал, как спецотдел мог приставить к нему охрану подобного вида: Жан сумеет сбежать от него сразу же, как только сможет шевелить конечностями. Правда, чуть позже выяснилось, что за дверьми дежурят другие полицейские, выглядящие куда более внушительно и опасно, чем этот хафу. Он, кстати, продержался виноватым недолго, быстро вернув себе позитивный настрой. Теперь говорил с ним неспешно, о таких совершенных глупостях вроде погоды, бейсбольных матчах и других посетителях больницы, с которыми хафу успел познакомиться за время, пока находился тут. – Как такого болтуна, как ты, допустили к работе в полиции? – раздраженно бросил Жан, уже не надеясь заткнуть мужчину перед собой. Тот мягко улыбнулся, ни капли не смущенный злостью лежащего на кровати больного. Он лишь раз показал эмоции, когда Жан только очнулся, после чего тщательно контролировал выражение своего лица, допуская на нем только проявления умиротворения и радости от обсуждения глупого и повседневного. Жан, хоть и игнорировал нахождение этого человека в палате, все-таки краем глаза следил за ним, чтобы понять, что тот из себя представляет. По его лицу сложно было что-либо понять: либо он и правда простак, либо очень хороший игрок в покер. – Я бы и правда не продержался бы там ни дня, – легко согласился с ним хафу. – Боюсь, я у них на плохом счету. И внезапно замолк, словно все время до этого не пытался заполнить пространство пустой болтовней. «Посмотри на себя, такой, как ты, не может быть ни у кого на плохом счету. Только у таких, как я», – было бы странно произносить подобные смущающие вещи вслух, поэтому Жан промолчал. Спустя еще пару мгновений он пожалел о своем решении: сейчас не помешало бы узнать, что за человек сидит перед ним, и как его можно использовать. Этот мужчина любит болтать — расспросить его о происходящем не составит труда. Однако вместе с тем Жан прекрасно понимал, насколько плох в разговорах. Он всегда делегировал любые переговоры Кевину, справлявшемуся с ними лучше кого бы то ни было в мире. Поганый рот, который способен извергать из себя только колкости, следует держать закрытым, Жан это знал, но также прекрасно понимал, что должен пересилить себя, при этом не допустить ошибки. Пока он размышлял, хафу уже давно отвлекся и с легкой улыбкой на лице чистил яблоко небольшим карманным ножом. Блеск лезвия отвлек Жана — он с интересом разглядывал ножик, принадлежавший, видимо, самому мужчине. Тот сидел от Жана не так уж и далеко, но после боя с врачами стало ясно, что даже если Жан вскочит на ноги, удержаться на них не сможет, не говоря уже о том, чтобы сделать пару шагов и вытащить оружие из рук не такого уж и хлипкого мужчины. Накинутый больничный халат, футболка и шорты не скрывали его мускулатуры, и было очевидно, что он справится с Жаном за два счета. Жан завис взглядом на ноже всего на пару мгновений и плавно увел взгляд в сторону тарелки, чтобы не вызвать подозрений. Хафу заметил его взгляд и тут же весело сказал: – Любишь яблоки? Сейчас, погоди секунду… Он быстро порезал очищенное яблоко на несколько частей и положил в тарелку. Вот еще одна странность: при таком ярком темпераменте этот человек должен бы был быть более резким и недостаточно тактичным, но хафу всегда старался передвигаться по палате плавно, а к его кровати подходил медленно, словно знал, как Жану не нравится, когда к нему кто-то подходит. При всей своей внешней легкомысленности мужчина явно был умнее и хитрее, чем казалось. – Как твое имя? – спросил его наконец Жан, безразлично рассматривающий дольки яблока перед ним. Есть, естественно, не хотелось. – Джереми. Жан не смотрел на этого человека, но даже так знал, что сейчас тот улыбается. Он глубоко вздохнул внутри себя и продолжил допрос. – ФБР наняли тебя как переводчика? – Не-а. Жан снова почувствовал улыбку в голосе мужчины. Он посмотрел на него, чтобы наконец убедиться: хафу не глуп, все понимает и даже не пытается скрыть, что сейчас дразнит его. Этот Джереми знал, насколько Жану нужна информация. – Куда подевалось твое красноречие, полукровка? – Я подумал, что был слишком навязчив с разговорами, – даже несмотря на улыбку, уголки его губ все равно подрагивали, как будто бы едва сдерживали смех. – Но я с радостью отвечу на Ваши вопросы! А еще, если Вы не против, называйте меня по имени, не стесняйтесь. Злость подкатила к горлу, но Жан немного поменял положение корпуса, чтобы боль полыхнула по нему и прошлась по всему его телу, приводя в чувства. Джереми увидел перемену настроения у Жана и миролюбиво добавил: – Некоторые вещи я рассказывать не могу. Мне разрешили тут находиться только потому, что я поклялся не болтать лишний раз. Жан не сдержался и цокнул языком. Как же с этим хафу сложно. – Зачем ты вообще тут нянчишься со мной? Ты последний человек, которому я бы на месте полиции доверил сидеть с преступником. – Почему это? – кажется, слова Жана развеселили Джереми. – Я почти оскорблен. За всю мою четырехдневную карьеру сиделки у меня еще никто не сбегал. – Только потому, что тебе повезло, – буркнул Жан. Джереми добавил: – А еще ты не преступник. Тебе не будут выдвигать никаких обвинений. Жан бросил на него испытывающий взгляд. Разве не ясно, что все, кто являются членами якудза, автоматически заклеймены преступниками на всю жизнь? – Меня же по какой-то причине здесь держат. – Ты тут, потому что тебе нужна помощь, – аккуратно ответил Джереми, – и не только медицинская. В деле ты проходишь как свидетель, и навряд ли тебя будут привлекать к большему. Жан закатил глаза. – Обязательно найму тебя в качестве адвоката. Если захочу увеличить свой срок вдвое. Джереми рассмеялся, совершенно не обидевшись на резкие слова. Ямочки на щеках снова отчетливо проступили. – Посмотрим, что ты скажешь, когда я выиграю суд, – заявил он. – Ты слишком самоуверен, Джерри. – Меня зовут Джереми, – мягко поправил его мужчина. Жан закатил глаза. – Хорошо, Jérémie. Он тут же одернул себя: ему нельзя было ссориться с этим человеком, но он продолжал действовать ему на нервы. Ни к чему хорошему это привести не могло. В этот момент он бросил на Джереми быстрый взгляд, чтобы отследить его эмоции, но уловил лишь искреннее замешательство на его лице. Джереми был выбить из колеи и явно не мог найтись с ответом. Жан вспомнил обстоятельства их знакомства и на его лице проступило то же замешательство, какое наблюдалось у Джереми. Реакция этого мужчины на собственное имя, произнесенное по-французски, наконец обрела смысл. Через секунду Джереми начал разговор совершенно о другой теме, а Жан привел мысли в порядок и почувствовал неожиданное спокойствие. Если все время до этого мир казался непонятным и нестабильным, качался из стороны в сторону и не давал никакой опоры, то сейчас он наконец ощущал привычное чувство отвращения и понимания, что ему следует делать. ** – Жан Ив Моро, Ваши показания существенно помогут делу. Мы гарантируем Вам защиту и помощь в адаптации в другой стране. Все меры предосторожности… – С ним бесполезно говорить — он упертый баран. Белобрысая макушка американца самым премерзким образом маячила из угла в угол палаты уже битые полчаса, а как только Жан наконец привыкал ее игнорировать, снова издавала какие-то звуки, напоминая о себе. – Уберите его отсюда, – Жан не уточнил, кого имеет в виду, но, в целом, все было и так очевидно. Темнокожий собеседник перед ним флегматично проследил взглядом за Эндрю, немного наиграно вздохнул и снова обернулся к Жану. – Просто не обращай на него внимания. – Я бы предпочел не обращать внимания на вас двоих. Жан хотел сказать «троих», но знал, что Джереми, делающий вид, что он сидит здесь только ради совершенствования навыков нарезания яблок, все услышит, и ему точно будет льстить, если Жан отделит его от остальных. Жан еще не до конца сформулировал внутри себя, зачем ему нужно расположение хафу, но план в голове медленно зрел. – Обстоятельства складываются таким образом, что игнорировать нас не получится. Наоборот, мы твой единственных выход. Ты поможешь нам, а мы — тебе. Затем этот полицейский начал по новой объяснять Жану, какое бедственное положение у Ямаваро, и что Морияма ни сегодня, так завтра пойдут ко дну. Жан не собирался вникать в эти бредни. Эти американцы не понимали масштабов якудза и навряд ли могли сделать хоть что-то серьезное. Они были лишь небольшой занозой, о которой клан уже осведомлен и будет всеми силами бороться. Спустя еще полчаса игры в сухую темнокожий полицейский наконец выдохся. Тогда в допрос вступил Эндрю, и Жан окончательно ушел в свои мысли. – С ним бесполезно говорить, – говорил в это время Эндрю, – он не понимает по-человечески. Пару раз до этого он уже упоминал, что сомневается в его понимании английской речи, и даже если это и было отчасти именно так, Жан не планировал ни опровергать, ни подтверждать слова американца. В конце концов темнокожий мужчина сдался и со вздохом поднялся со стула. – Не нам с ним говорить, – спокойно сказал он, схватив Эндрю за плечо и не позволяя приблизиться к Жану. Через некоторое время к Жану снова пришли. На этот раз японцы. Они задавали все те же вопросы, что спрашивали ФБР. У Жана закралось подозрение, что японский спецотдел и не подозревал о том, что в его палате был кто-то, кроме них, врачей и этого странного хафу. Японцы и американцы явно не могли действовать слишком разрозненно — навряд ли ФБР вообще впустили бы в страну. Допрос на японском языке возымел на Жана больший эффект, в особенности потому, что он понял гораздо больше деталей происходящего. Он в заложниках у полиции, готовящей облаву на Рико и груз, тем самым планируя добраться до клана Морияма. У них уже нет никаких сомнений, что Морияма управляют всей сетью Ямаваро, но не знают о том, как осуществляется управление. У японской полиции и ФБР есть информаторы и Кевин, который знал о сделке куда меньше Жана. – Господин Дэй упоминал, что Вы присутствовали на многих встречах Рико Морияма с его американскими партнерами. – Кевину еще давно стоило отрезать язык. У него он никак не связан с мозгом — выдает собственные догадки за правду, – прервал речь полицейского Жан. – Господин Моро, мы знаем, что у господина Дэя есть все основания так полагать. Вы присутствовали на всех заключениях договоров. – Может, и был, – раздраженно пожал плечами Жан, – но это не значит, что читал. Не понимаю, чего вы от меня хотите? Чтобы я рассказал, как именно проходило подписание? Жан с вызовом посмотрел полицейскому прямо в глаза в первый раз за допрос только для того, чтобы понять, насколько тот осведомлен о происходящем за закрытыми дверями. Полицейский замялся, а потом деликатно ответил: – Раз Вы привозили бумаги на подпись, у Вас явно были диалоги со второй стороной, тогда как господина Дэя вводили в курс дела поверхностно… Жан моментально почувствовал облегчение. Полицейский не понял его слов, а, значит, Кевин не рассказал никому про настоящую роль Жана в клане. – Я хочу с ним увидеться, – наконец сказал Жан, перебивая монолог полицейского, которого больше не собирался слушать. Полицейский вновь замялся, после чего ответил, что они не смогут организовать ему встречу с Кевином до тех пор, пока вопрос с грузом не решится. В его словах звучал явный намек на то, что им могут позволить увидеться, если Жан согласится сотрудничать. Жан хотел было пообещать им, что после встречи начнет говорить, но не смог так открыто солгать — его ложь будет очевидна любому. Они с полицейским доводили друг друга еще час, после чего пришел другой человек, и допрос повторился по новой. Дольки яблок, поставленных на столик Джереми, уже давно пожелтели. Наконец в палату пришли врачи и вынудили полицейских уйти. Обессиленный Жан позволил им выполнить все процедуры и даже послушно проглотил таблетки. Его почти сразу же вырубило на пару часов, и проснулся он уже в сумрак. В палате горели лишь ночник и экран телефона Джереми, увлеченно играющего в какую-то игру. – Воды налей, – тихо сказал Жан, но Джереми его услышал. Он тут же вскинул голову, ярко улыбнувшись. Улыбка слишком контрастировала с уставшим лицом и кругами под глазами, оттененными в свете лампы. – Жалко, что у тебя не получилось проспать до утра, – сказал он тихо, подходя к Жану со стаканом воды, – сегодня у тебя был тяжелый день. Жан фыркнул. – Тогда пусть они больше не приходят. Джереми вздохнул. – Это их работа. К тому же, дело серьезное. Им нужна правда, чтобы справедливость восторжествовала. – Мне плевать. Джереми промолчал. После короткого молчания, Жан наконец решился и сказал: – Ты ведь тоже устал, Jérémie? Он протянул Джереми стакан, чтобы тот подошел ближе и забрал его. – Возишься со мной целыми днями. Наверняка сам бы хотел, чтобы все поскорее закончилось, и я наконец дал показания полиции. Джереми остановился у кровати. Теплый, приглушенный свет ночной лампы золотил его волосы и ресницы, а глаза выглядели на пару тонов темнее. При всей своей усталости и щекотливой теме, он выглядел спокойным. – Я хочу, чтобы ты дал показания не потому, что я устал, а потому, что это поможет расследованию. Жан быстро сказал: – Я не против говорить, – увидев, что завладел вниманием Джереми, продолжил, – но мне нужно увидеться с Кевином. Если я поговорю с ним, то пойму, почему он так поступил и требует от меня того же. Жан знал, как скверно играет в покер и что он совершенно плох в обмане, и молился всем богам, чтобы Джереми ему поверил. У него были все шансы и из-за простодушия Джереми, и из-за его усталости. Джереми вздохнул и тихо проговорил: – Жан, не проси меня о таком, у меня нет таких полномочий… – Я уверен, что кто-кто, а ты точно можешь что-нибудь придумать. Ты знаешь, где он, – Жан старался говорить уверенно и постоянно отслеживал реакции Джереми, – и у тебя есть связь с ФБР. Японская полиция не разрешит проводить встречу, но ты и этот белобрысый американец сможете что-нибудь придумать, верно? Джереми с жалостью посмотрел на Жана. Жану пришлось стерпеть этот взгляд. – Жан, – начал он проникновенно, – не могу я такое сделать. Даже если очень хочу. – Можешь, – упрямо повторил Жан, – это важно, мне нужно поговорить с ним. И тогда все закончится. И ты сможешь отдохнуть, Jérémie. Джереми не нравился этот разговор, и он промолчал, нахмурившись, словно решая сложную головоломку. Он все еще не отошел от Жана, оставшись стоять рядом с кроватью и держа стакан в согнутой руке. Жан привстал, чтобы оказаться к нему еще ближе, и не стал сдерживать желание поморщиться от боли. Джереми тут же вскинул голову, чтобы как-нибудь помочь Жану. – Jérémie, помнишь нашу первую встречу в клубе? Первый раз ты подошел ко мне не потому, что знал, кто я, верно? – не дождавшись реакции от Джереми, Жан продолжил, – тебе нравится моя внешность? Джереми странно на него покосился, сбитый с толку. – Réfléchis vite, Jérémie. – Что? – Так нравится или нет? – А причем тут это? Жан положил руку ему на грудь и замер, ловя взгляд мужчины напротив, отслеживая его реакции. Джереми и правда оказался вымотан настолько, что медленно соображал. – Отвечать будешь? – Бессмыслица какая-то, – пробормотал Джереми. Даже в приглушенном свете комнаты Жан заметил покрасневшие мочки ушей. – Jérémie, ты устал, – вкрадчиво сказал Жан, – я помогу расслабиться. Он провел рукой вниз, к ширинке шорт. Он провел внешней стороной ладони вниз и вверх, ожидая реакции Джереми. Когда он почувствовал реакцию и обхватил ее через ткань, почувствовал неимоверную усталость. При этом вес тревог, находившихся у него в голове, тут же исчез. Он знал, что нужно делать и как, и все это казалось простым и понятным. Когда все упрощалось до телесного, не было нужды думать о чем-либо постороннем. – Я помогу тебе, а ты постараешься для меня привести Кевина, хорошо, Jérémie? Жан попытался расстегнуть пуговицу на джинсах, но со второй рукой, зафиксированной шиной, сделать это было практически невозможно. Второй попытки перебороть боль в пальцах у него уже не было: его руки перехватили руки Джереми. – Ты чего творишь? – почти вскрикнул Джереми, словно очнувшийся от наваждения. Он был весь раскрасневшимся и явно пытался контролировать участившееся дыхание. Жан склонил голову набок, не понимая, зачем Джереми остановил его. – Я хорошо использую язык, тебе понравится, Jérémie. Он наклонился, чтобы коснуться губами живота, но Джереми наконец отпустил его запястья и спешно отступил на несколько шагов назад. Когда он оказался на расстоянии вытянутой руки от кровати, еще раз спросил: – Что ты делаешь? Жан почувствовал и облегчение, и разочарование одновременно. Он выпрямился, внимательно оглядел взъерошенного и ничего не понимающего Джереми и раздраженно откинулся на кровать. – Это то, как я помогал подписывать договоры. Ты думаешь, что мне было дело до букв, Джереми? Ответом ему стала тишина. Через пару мгновений он не выдержал: – Уйди отсюда. Если не берешь, что дают, то хотя бы поспать спокойно дай. Джереми промолчал, а затем раздались его шаги, шум раздвигаемой двери и щелчок выключателя. Комната погрузилась во мрак, который рассекал слабый вечерний свет из коридора. Через пару секунд и он пропал, но перед тем, как дверь закрыли, Жану послышалось тихое: – Увидимся завтра, Жан. Жану не нравилось слово «завтра». Он не любил, когда «завтра» наступало, и тем более не выносил обещания, данные на это самое «завтра». Но слова Джереми немного успокоили Жана. Если бы он не произнес эту фразу, Жан бы решил, что после этого нелепого разговора Джереми больше не вернется. Жан бы на его месте и порога бы не переступил. Прикрыл веки, вслушиваюсь во мглу комнаты. Тихое жужжание медицинских приборов и кондиционера, далекое еле слышимое пение цикад. Голоса в голове. Жан отмахнулся от них, пытаясь сосредоточиться на том, чтобы заснуть. Попытки угнаться за сном всегда были для него мукой. ** Следующее утро Жан встретил с головной болью и полной убежденностью в том, что добиваться встречи с Кевином было глупой идеей. Он винил себя за все произошедшее вчера, повторяя, что Кевин того не стоил. Когда Жан услышал, что ему все-таки устроят встречу с Кевином, ощутил неимоверное разочарование. День назад он жаждал встретить его, узнать правду, понять его, наорать на него, размолоть кости в пыль, убить или спасти, но сейчас Жан в полной мере осознал, что не готов к этой встрече. Он заявил, что отказывается видеть Кевина, и проигнорировал непонимающий взгляд Джереми, до этого светившегося, как рождественская елка. Темнокожий полицейский — его звали, кажется, Мэтт — молча вышел из палаты, потянув за собой Джереми. За дверью послышалось громкое возмущение Эндрю, затем тихий голос ему что-то ответил. Жан обмер, потому что узнал его. Он надеялся, что ошибся, но, когда дверь вновь открылась, и на пороге оказался Кевин, все существо Жана мгновенно сжалось. Он заставил себя пренебрежительно мазнуть взглядом по Кевину и отвернул голову, проронив: – Идиот. На самом деле он желал бы сказать намного больше. Почему ты предал Рико? Почему ты сбежал? Почему ты сотрудничаешь с полицией? Почему ты ничего не сказал мне? Почему не подумал, что станет со мной, когда ты исчезнешь? Почему ты предал меня? Кевин прикрыл за собой дверь, так и не проронив ни слова. Через пару минут тишины Кевин не выдержал и заговорил первым: – Ты хотел меня видеть. – Я передумал. Уходи. Кевин не сдвинулся с места. Жан не знал, какое у него выражение лица, и совершенно не хотел его видеть. Ни его сожалеющий взгляд, ни упрямый — любая эмоция провела бы Жана в ярость. – Я не сожалею. Это был мой единственный шанс выжить, – выдавил из себя Кевин сквозь силу. – И я знал, что ты не пойдешь со мной просто так. – Ты уже мертвец. Он никогда тебя не простит. Клан тоже. И я. Жан не знал, зачем добавил последние слова. Очевидно, что Кевину плевать на него. – Я знал, что и тебя тоже заберут от них. Он обещал мне, что заберет тебя от Рико. Голос Кевина был искренним, даже чересчур. – ФБР, серьезно? Что они вообще могут сделать в другой стране? Если бы люди узнали, что в дела японцев влезли они… Жану не было никакого дела до международных взаимоотношений двух стран, но он жил в Японии слишком долго, чтобы не чувствовать себя причастным к чувствительной мозоли окружающего его социума. Вопрос о вмешательстве американцев за последние года то поднимался, то терялся в потоке других повесток, но не было никаких сомнений: никому не понравится, что те снова участвуют в делах, не касающихся чужаков*. Опять же, последняя проблема, которая должна волновать Жана, но самая безопасная для размышлений и осуждения. О чем еще он может говорить, не испытывая леденящего страха перед будущим? – Они консультанты, – отмахнулся Кевин. – У них не слишком много полномочий. Но нам с тобой они и правда могут помочь. – Не помню, что мне требовалась помощь. – Рико становится все более агрессивным, а ты остался с ним один на один. Рано или поздно он бы забил тебя до смерти. – Ты это понял до того, как сбежал и посоветовал полиции найти и забрать меня, или уже после своего побега? Кевин запротестовал: – Это не я сказал им про тебя! Я говорил, что ты слишком упрям и слишком предан клану, чтобы согласиться помочь. – Ну конечно, – усмехнулся Жан. – Кто еще мог дать обо мне наводку? Ты беспросветный идиот, Кевин Дэй. Ты решил подохнуть как псина, так еще и меня за собой потянуть. Жан не хотел поворачивать голову в его сторону. Он расплавливал взглядом угол побеленной стены и концентрировал все свои эмоции в боли, которая захватила затылок и область висков. Ему казалось, что бинты вот-вот начнут кровоточить. – Не я, правда, – Кевин тяжело вздохнул, нервно вцепившись рукой в волосы. – Я вообще про тебя не упоминал. Слова показались Жану отчего-то неприятными. Он никак не мог понять, что в них было не так, да и не планировал разбираться. Зная себя и Кевина, они могли припираться друг с другом до бесконечности, цепляясь за каждое слово в разговоре. Теперь с Кевином следовало поступать точно также, как с полицейскими: не поддаваться на провокации и игнорировать. Жан прокручивал воспоминания тех дней, когда еще не понимал, что случилось с Кевином. Он так отчаянно хотел узнать правду и вынести вердикт кровоточащей ране, но теперь было очевидно, что правда никак не помогла расставить все точки над i, а только усугубила проблему. У Жана не было сил вывернуть весь свой гнев наружу, утопить в нем Кевина. Эмоции продолжали бурлить в нем, нанося урон только ему самому. Думать и ощущать становилось все невыносимее. Жан вспомнил, как хорошо и безразлично ему было под лекарствами, которые ему вкололи врачи в день его бунта. Кевин, кажется, тоже устал переживать. Он не скрывал свою досаду и нервозность от Жана — или же Жан знал его слишком хорошо, чтобы хоть что-то было скрыто, — но последний не понимал причину подобных эмоций и, более того, не желал их понимать. Все поступки Кевина казались иррациональными, не поддающимися никакой логике. Такого Кевина ему никогда не понять. После некоторой паузы Кевин вновь заговорил, постепенно меняясь в лице: – Это все уже не важно. Мы уже находимся в одной лодке, – Кевин запнулся, – как и всегда были. Сейчас туда нам дороги нет. Рико нас не простит. Жан наконец посмотрел на него темным, мрачным взглядом. – Не имеет значения, простят нас или нет. Мы принадлежим клану. Наши жизни принадлежат им, не нам ими распоряжаться. Кевин практически с ужасом взглянул на Жана. В его глазах плескалось непонимание, словно он смотрел на сумасшедшего человека. – Кевин, – вкрадчиво прошептал Жан внезапно осипшим голосом. – Ты прожил рядом с Рико намного дольше, чем я. Ты знаешь, что такое клан, и ты знаешь, что ты его часть. Знаешь же, Кевин. Кевин сжал зубы, но нехотя кивнул. Его сопротивление очевидным вещам было видно невооруженным взглядом. – Нас всегда учили, что мы не в праве распоряжаться тем, чем не владеем. В том числе нашими жизнями. Ты знаешь это лучше кого бы то ни было. Тогда почему ты нас предал, Кевин? Почему ты предпочел предательство верности? Кевин медлил с ответом. И Жан не узнавал в нем того человека, которого видел в нем раньше. Возможно, того Дэя никогда и не было. Наконец Кевин произнес: – Я выбрал свою жизнь, потому что она принадлежит мне, а не им. Эти слова явно давались ему с трудом, но яркий пылающий взгляд в этот момент ясно говорил о том, что он изо всех сил старается верить в свои слова. Жан больше не знал, что ему ответить. Кевин был не прав: он совершил полнейшую глупость и всех потянет за собой. «Кто научил тебя подобным вещам, Кевин Дэй?» Жан сказал ему убираться и больше не слушал, что тот говорит. Все стало кристально ясным и простым: перед ним сидела не жертва обстоятельств, а предатель, действующий со сознанием собственных поступков. Его не ввели в заблуждение, он сам выбрал этот путь. Кевин Дэй перестал существовать. Вскоре и его физическая оболочка покинула палату: тихий скрип двери отпечатался в сознании вместе с оглушительной болью, разлившейся по всему телу Жана. Этот звук настолько парализовал его, что он не смог даже впиться ногтями себе в ладони, чтобы сосредоточиться только на физической боли. То ли цикады за окном действительно все замолкли, то ли он окончательно потерял слух. Он лежал в оглушительной тишине целую вечность, теряясь в путанных мыслях, которые ни к чему не вели. Много лет назад родители продали его без раздумий, передали в руки якудза, словно продать своего ребенка было само собой разумеющейся вещью; Рико никогда не видел в нем ничего стоящего, мечтая лишь о встрече с братом и ненавидя трех своих псов; Натаниэль сбежал и выбрал Ичиро, а не их с Кевином; Кевин выбрал самого себя. Жан не нуждался в том, чтобы во всех случаях выбирали его, но, если бы хотя бы в одном случае… Если бы единожды все пошло бы так, как он просил… На периферию сознания проник отголосок скрипа двери: такой тихий и далекий, что Жан отмахнулся от него, решив, что это воспоминание о только что ушедшем Кевине. – Жан, дыши, – сказал ему далекий голос, будто бы слышимый из-под воды. Жану стало тошно и больно. Губы шевельнулись, просто потому, что ни злоба, ни отчаяние не могли найти своего выхода, кроме как через фразу, которую он долго хранил глубоко закопанной в своем сердце: – Не хочу. Правда в своей оглушительной честности принесла ему столько облегчения, сколько боли. Он повторил ее еще несколько раз, пока весь кислород не вышел из легких. «Не смей умирать», – тихо повторял ему Кевин из раза в раз. Раньше его фразы имели смысл. – Жан, Жан. Жан, живи, живи, пожалуйста, – зачем-то повторял ему голос. – Давай дышать вместе. Давай, один, два, три — вдох, четыре, пять, шесть — выдох. Жан наконец почувствовал, что его держат за плечи. Он хотел сбросить с себя руки, но не смог пошевелиться. Голос продолжал отсчитывать. Один, два, три. Четыре, пять, шесть. Мерный счет повторялся из раза в раз. Жан не хотел его слушать, но игнорировать его было невозможно: наконец, Жан понял, что, сосредоточившись на счете, он может не думать ни о чем другом. Один, два, три. Четыре, пять, шесть. Темнота перед глазами медленно рассеялась. Он осознал, что все это время комната не была погружена во мрак: слабый теплый свет лампы мягко подсвечивал комнату, оранжевым светом ложась на простыни и взъерошенные волосы хафу, держащего его за плечи. Жан дышал под мерный счет, который раз за разом повторял Джереми. Когда последний заметил, что взгляд Жана стал осознанным, на его губах промелькнула улыбка, полная облегчения. Он не отстранился и не перестал считать ровно до тех пор, пока не убедился, что Жан пришел в себя и медленно вспоминает, где находится, и кто перед ним. – Жан, все в порядке, ты молодец. С тобой такое часто? Надо будет сказать врачам… – Не часто, – перебил его Жан. У него не было ни сил, ни желания что-либо рассказывать. Джереми явно хотел продолжить расспросы, но сдержал себя. Он налил воды и помог Жану держать стакан. Жан ожидал, что после этого Джереми, наконец, оставит его в покое, но тот присел на стул рядом с выходом и достал телефон из больничного халата. – Ты можешь уходить, – сказал ему Жан. Джереми мотнул головой: – Посижу еще немного. Если уйду сейчас, буду переживать и не смогу заснуть. Жан попытался разозлиться на Джереми, но не смог. Ему не нравилось, когда его принимали за слабака и когда слишком о нем переживали. Но иногда с Джереми спорить совершенно бесполезно — пусть уже делает, что ему вздумается. Жан прикрыл глаза, но сон никак к нему не шел. Джереми, видимо, уже научился понимать, когда Жан спит, а когда — нет, а потому через некоторое время в тишине комнаты раздалось: – Жан? – Что? – Не спишь? Жан решил ничего не отвечать. Тогда Джереми продолжил. Голос его был тихим и деликатным, почти ласковым: – Твоя паническая атака началась из-за Кевина? – Не было никакой панической атаки. – То есть из-за Кевина. Жан устало вздохнул. – Нет, не из-за Кевина. Он сам не понимал, врет сам себе или нет, и даже не хотел в этом разбираться. Джереми не отстал бы, если бы не получил хоть какой-то ответ. – Все-таки не стоило его приводить, – тихо проговорил Джереми, – я знал, что вы не сможете договориться. – Ты говорил обо мне с Кевином? – Жан задал этот вопрос слишком быстро. – Нет, – в голосе Джереми послышалась улыбка, – просто я слишком хорошо тебя знаю. Жан фыркнул. – Ладно, я преувеличил, – признал Джереми, – я все еще пытаюсь узнать тебя, но некоторые вещи я понять никогда не смогу. – Тебе и не надо, – обрубил Жан. Было очевидно, что они живут в совершенно разных мирах, и понять его поступки Джереми не сможет никогда. Даже не стоит пытаться объяснять — такие, как он, всегда скажут, что поступили бы иначе, пошли бы против системы и никогда бы не сломались. Возможно, Джереми бы действительно смог. Но подобные ему — лишь исключения, которые и правда никогда не поймут и не прочувствуют всю жестокость этого мира. Джереми никогда не поймет, почему Жан поступает таким образом. Еле слышимые слова Джереми едва не растворились в сумраке комнаты: – Когда ты сказал мне, что не хочешь жить, меня это шокировало. Я не знаю, что они с тобой сделали… Он говорил, словно бы заставляя себя. Как будто он долго думал об этом и не мог не спросить. – С каких пор интернов психиатрических училищ допускают до работы с преступниками? Интересные тактики допросов у ФБР. Джереми тяжело вздохнул: – Я не психотерапевт и даже не врач, и меня не просили тебя допрашивать. Просто… мне захотелось понять причину, по которой ты отказываешься нам помочь. Жан посмотрел на него с разочарованием. – В таком случае ты беспросветно глуп, Джереми. Джереми рассеяно кивнул, совершенно не вникая в то, что ему только что сказали. Он сидел, глубоко задумавшись над сказанным ранее. Через некоторое время он снова начал говорить. – Я потаюсь понять тебя, Жан, – в глазах Джереми плескалась искренность. – Я понимаю, как ты верен клану, и также вижу, что ты смирился с тем, что туда тебе дороги нет. Ты называешь себя «преступником» и понимаешь, что то, что собирается сделать Рико не нормально. Ты все прекрасно осознаешь. Тогда почему… Я хочу понять тебя, и что ты чувствуешь. Что сделали с тобой там, что сейчас тебе приходится вести себя таким образом. – Каким? – резко оборвал его Жан. – Ты ошибочно полагаешь, будто бы мне не все равно. Эти из Америки уже пытались воззвать к моей совести, и даже Кевин, который с детства должен был усвоить положенные ему уроки, под их влиянием превратился в добряка с большим сердцем. – Жан облизал пересохшие губы. – Человеческая жизнь не имеет такой уж большой ценности. Они принадлежат тем, у кого есть большая власть. Сотнями больше, сотнями меньше — не имеет значения. Глупо противиться естественному ходу вещей, глупо не признавать силы власть имеющих и крайне глупо думать, будто бы мне не все равно. Мне насрать на чужие жизни и на справедливость. Подотритесь своим милосердием. Клан намного выше, чем ваши попытки играть в честность и доброту. Джереми молча слушал его, чуть ссутулившись. Жан ожидал увидеть в его глазах презрение, поэтому отвел глаза и всю свою тираду говорил в белый угол больничной палаты. – Знаешь, – осторожно начал Джереми, – я уже говорил тебе, что я не полицейский, и меня не вводят в курс дела. Но я слышу разговоры, а еще вижу, как ты реагируешь на расспросы. Ты как-то странно реагируешь, когда упоминается одна вещь. Что из себя представляет груз, о котором все так много говорят? – Не имеет значения, – отрезал Жан. – Просто нарезай свои яблоки и не лезь куда не следует. Джереми вздохнул. – Хорошо. Наступило молчание, нарушаемое только шумом медицинских приборов и кондиционера. Жан бросил взгляд на Джереми, и тот заметил его взгляд и поднял голову. Он примирительно улыбнулся, на щеках промелькнула бледная тень ямочек. Он выглядел измученным, но Жан не смог ощутить морального удовлетворения при виде такого убитого внешнего вида. – Извини, – первым заговорил Джереми. – Мне просто стало интересно — не более. Забудь. – Можешь уходить, – наконец отрезал Жан и прикрыл глаза. Когда Джереми ушел, Жан попытался понять, что чувствует о том, что Джереми, скорее всего, больше сюда не вернется. Пришлось признать: он не верит, что Джереми перестанет приходить к нему каждое утро. Такая вера в полукровку ему не нравилась, и он признал сам для себя мысль о возвращении Джереми и самого Джереми раздражающими. Раздражало только его внезапно возникающее желание поговорить о справедливости. Но даже к этому Жан относился снисходительно: тепличный ребенок впервые столкнулся с темной изнанкой этого мира и пока не смирился с ее жестокостью. И лучше бы ему не узнавать ответы на свои вопросы, чтобы окончательно не разочароваться в мире. При мысли о грузе Жану стало совсем тошно, поэтому он вцепился отросшими ногтями себе в левое бедро, покрытое гигантской гематомой, а не позволял себе убрать пальцы, пока боль не заплясала в его глазах красно-зелеными крапинками. Рукой он случайно сковырнул небольшую ранку на коже. Он расчесал ее, сорвав запекшуюся пленку. Надавил сильнее, пока из его легких не вырвался рваный вздох. Удовлетворенный болью, он продолжил.