Теория игр

Он сидел на ее коленях, объятый ее руками и запахом. В комнате было темно, но лунный свет проникал в помещение, а потому мальчик мог разглядеть и кровать, и шкаф, и стол, и стоящий на нем циферблат часов, мерно тикающих в тишине комнаты. Он только справился с икотой, замучившей его после долгих минут слез. Мокрые дорожки на щеках уже подсохли, неприятно сморщив кожу. В этот раз случилось что-то серьезное, но он сдержал слезы при отце – наверное, поэтому мать позволила ему разрыдаться у себя на руках. – Терпи, – говорила она строгим тоном, никак не сочетающимся с ласковой рукой, перебирающей его волосы, – тебе во что бы то ни стало следует выжить. – Но он же и тебя мучает, – проворчал он, потянувшись вслед за рукой. – Все это временно. Мама что-нибудь придумает, – говорила она спокойно, в такт стрелок на циферблате, отчего ее голос гипнотизировал мальчика, и он не мог не поверить в ее слова. – Но для отца следует оставаться покорным. Сможешь смолчать в следующий раз? Кивнул. Он больше не хотел говорить об отце – в их жизнях его и так было слишком много. – Доверься мне, Абрам, – говорила она, убаюкивая у себя на коленях, – мама со всем разберется. Он повернул голову, чтобы посмотреть ей в глаза и понять, говорит ли она правду. Черты ее лица расплывались, и как бы он не всматривался, не мог уловить ни одной детали. Даже цвет ее волос ускользал от его внимания, делался то темнее, то светлее. Глаза постоянно меняли свой цвет, брови казались то широкими и насупленными, то тонкими и вздернутыми. Он хотел найти на ее руках родинки, похожие на свои, но даже во сне не мог обмануться. Он вглядывался в свою непрожитую боль, пока та не прикрыла ему глаза теплой ладонью. – Мам… – Ну что еще? Засыпай скорее, завтра поговорим, – слова резкие, а тон голоса все еще мягкий, как вата. Хочется послушать ее и провалиться в сладкую дрему, слушая свое и ее размеренное дыхание. «А если однажды тебя не станет, что мне делать?» «Не верить в это, – затем, после небольшой паузы, за которую он мог бы заснуть, если бы не нарастающий гул в ушах. – Выжить. Во что бы то ни стало, ты должен выжить. Нет никого ценнее тебя самого». Он подумал о том, что это неправда, но вслух говорить не стал. Ему больше не надо было пытаться доказать самому себе, что в мире есть что-то и кто-то, гораздо важнее его жизни – это он уже знал наверняка. Как и то, что в мире, где единственным выжившим станет он один, существовать тоже не хотелось. Он, как и его мать, отчаянно нуждался в том, чтобы спасти хоть кого-то, и найти в этом искру. Бежать, терпеть и выживать – бессмысленно, никакого конца этой игре в догонялки не будет. Было бы бесполезно говорить об этом матери: она разозлится, обвинит его в том, что он слишком азартен и подсел на адреналин. Она никогда бы не поняла, что он играет с огнем не ради забавы. Он уже давно не мучал себя внутренними спорами и попытками примириться с матерью, потому что принял решение и не собирался отстаивать его даже перед самим собой в этом сне, а потому все, что ему оставалось – позволить теплоте маминых рук продолжать баюкать его в тишине, нарушаемой тиканьем часов и медленно нарастающем гуле в ушах. Сначала звук был тихим – можно было различить шепот, который постепенно становился громче и громче, превращаясь в многоголосие. Здесь мешались и японский, и английский, оба с акцентами на разный лад. Сердце потяжелело, все органы скрутило и потянуло вниз, будто сила притяжения стала слишком велика. Еще даже не разлепив глаза, он почувствовал, как неуютно и липко ему на душе, как хочется укрыться куда-нибудь подальше. «Терпи», – говорила ему мать, а потому он открыл глаза, с тоскливой обреченностью рассматривая красный ковер особняка на европейский манер, в котором сегодня принимали делегацию с юго-восточного побережья. Он смутно понимал, что скоро все закончится, он сможет уйти отсюда вместе с Ичиро, а после – проснуться в настоящем, где уже никогда к ним не приедут делегации Мясника и где он не будет ощущать себя настолько бессильным и слабым. Он стоял ровно, но его сознание плыло по волнам шума голосов. Нельзя было понять ни слова, да и Натаниэль не хотел сосредотачиваться на этих звуках. Пусть они будут прибоем, ударяющемся об него и отступающем назад. Он будет терпеть эту стихию вздох за вздохом, пока какая-нибудь крупная волна не подберется поближе и не утопит его. – Молодой господин, как же Вы выросли! – раздаются возгласы, и он видит перед собой тонкое неприятное женское лицо, которое запомнил отчетливо, как раз благодаря тому самому дню. Он слышит еще много слов, но пропускает их мимо себя, смотря на эту женщину остекленевшими, рыбьими глазами. Он знал, что она ненавидит безразличное выражение его лица, а еще знал, что она ничего не сможет сделать ему здесь, пока он под защитой Морияма, поэтому пялился на нее, прожигая самому себе сетчатку глаза. Женщина сердилась, но все равно вела себя, как триумфатор – Натаниэль, конечно же, уже знал, почему. Она вот-вот выудит из кармана своими тонкими паучьими пальцами небольшой конверт и скажет: «Мы нашли твою мать». И когда он наконец схватится за этот конверт, с улыбкой добавит: «Хотели показать тебе то, что от нее осталось». Тогда Натаниэль одернул руку и отказался брать конверт, сейчас же он даже может позволить ей вложить этот конверт ему в передний карман пиджака – все равно во сне в этом конверте будет пусто. Он никогда не открывал его, а потому его сознание не сможет воспроизвести изображение, о котором не имел ни малейшего представления. В тот день он наконец освободился от ожидания, затаившегося в его душе так глубоко, что даже и не подозревал о нем. Вместо него появилось желание действовать – все еще зажатое, как пружина, которой требовалось время, чтобы распрямиться и запустить весь остальной механизм. Он не любил ожидать и терпеть, но все же прекрасно умел притворяться глухим и немым, даже к самому себе. В тот день он сделал вид, словно бы никто не подходил к нему, никто ничего не говорил и не пытался отдать. Во снах же он бесконечно долгие часы стоял на красном ковре рядом с еще одним монстром, который на самом деле уже давно был поджарен на электрическом стуле. В последнее время остатки подобных снов оставались с ним в течение дня неприятным послевкусием. Так и сегодня, в течение душного и солнечного дня в порту и темного прохладного вечера дома в его мыслях всплывал и красный ковер, и слова матери, призывающие к спокойствию и терпению. ** Натаниэль стоял на пороге больничной палаты, погруженной в сумрак. Скоро в эту палату зайдет Рико, и мирная темнота наполнится ужасом и злобой. Может быть, в глубине души он надеялся, что Жан проснется, увидит его и тогда не получится осуществить задуманный рискованный план. Но тот, беспокойно жмурящийся во сне, так и не открыл глаза. Натаниэль едва слышно вздохнул, заставил себя отступить на шаг и тихо задвинул за собой дверь. Он сгорал от нетерпения и с трудом представлял, как сможет стоять в стороне в ожидании развязки. «Терпение». – Может быть, все-таки не будем так рисковать? – одними губами спросил Сасори, когда Натаниэль отвернулся от палаты. В размышлениях Натаниэля не было места для членистоногого гада, а потому он рассеянно удивился тому, что забыл отослать его подальше, чтобы ничего не испортил. На сам вопрос Натаниэль покачал головой. Он не видел никаких других возможностей добиться справедливости для Жана и Кевина. Если не выбить из Рико признательные показания, если не найти доказательств для суда, что на обвиняемых было оказано давление, из-за которого они были вынуждены выполнять приказы психопата, то тогда они больше не смогут обрести свободу. Сейчас он видел выход лишь в очевидной провокации. Люди отчаянно болтливы в двух случаях – когда они находятся в безвыходной ситуации или же, наоборот, мнят себя хозяевами положения. Ощутив доминирование над Жаном, не захочет ли Рико высказать тому все, что накопилось в нем за те дни, пока он был лишен каждой из своих игрушек? «Это последний раз, когда ты встретишься со своим чудовищем, Жан», – подумал он, еще раз оглядываясь на белую раздвижную дверь, отгораживающую тихую палату от надвигающейся бури. Сасори поджал губы, до красноты расчесывая шею, отчего тату осьминога стало совсем красным. Он проследил, как Натаниэль разворачивается и заходит в соседнее помещение, открывая планшет с видеотрансляцией палаты Жана, и последовал за ним, тихо пробурчав под нос: – Он его убьет. ** – Он его убьет, – в который раз констатировал Сасори еще полчаса назад, ерзая на переднем сидении бугатти, летящей по магистрали. Слышать от него подобные пророчества было смешно – он столько лет наблюдал за тем, как Рико уничтожал Жана, что теперь не имел права демонстрировать лицемерное сострадание праведника. С другой стороны, Сасори был единственным, кто знал, в каком состоянии сейчас находится Рико, направляющийся к Жану. Они были вдвоем, когда младший Морияма совершенно случайно выяснил, где сейчас находится Жан. К тому моменту Рико несколько дней находился под домашним арестом и беспрерывно пил. К нему приезжали его дружки, в том числе Сасори, чтобы разбавить его одиночество и разделить стакан. Неудивительно, что кто-то из его приятелей все же выяснил, где именно сейчас находится Жан. Рико, потерявший счет времени и сходящий с ума от осознания дерьма, в котором оказался, тут же решил во что бы то ни стало добраться до Жана. Он наверняка считал Кевина и Жана повинными в том, что стало с его жизнью. Он снова стал разочарованием для дяди и брата, и в отчаянии думал о пришедшем конце его жизни и сходил с ума от стыда и ненависти к стыду. Натаниэль прекрасно понимал: Рико впервые так надолго остался один без своей свиты, и никакой алкоголь и никакие приятели не смогли бы заменить ему то чувство удовлетворения, которое он испытывал, издеваясь над Жаном и Кевином. После побега последнего Жан стал совсем незаменим, и когда Рико лишился и его, то капля за каплей злоба на предателей слилась с тоской по привычному укладу жизни, и Рико и сам наверняка не отдавал себе отчета, насколько все его естество тоскует по времени, когда у него был контроль над ситуацией и над этими двумя. Рико, загнанному в угол и осознающему свое бедственное, почти безвыходное положение, наверняка пришлось бы по душе осознание, что он может отомстить за себя. Он тут же отправился в больницу, где лежал Жан, а Сасори, пивший в этот вечер с ним, тут же ринулся за Натаниэлем. Салон бугатти пропах его перегаром и тонной ненужных вздохов о скорой кончине Жана. Натаниэль вел машину и пытался сохранить баланс между высокой скоростью и низким шансом на аварию. Он редко водил машину, и Ичиро никогда не позволял ему садиться за спорткар, но сейчас Натаниэля не сильно волновала собственная безопасность. И все же он был обязан как можно скорее добраться до точки Б, а не вылететь за ограждения. – Ты медленно едешь, дай мне сесть за руль, – проворчал Сасори. Натаниэль в очередной раз на него цыкнул. Было неясно, сколько и каких бутылок выпил этот скорпион за вечер. Возможно, он не только под алкоголем, но и под чем-то еще, зная его прошлые пристрастия. Сасори, довольно чувствительный к перепадам настроения Натаниэля, даже будучи пьяным сразу определил причину недовольства: – Да ладно тебе, моя малышка практически не помнит меня трезвым, я умею с ней управляться, – он похлопал переднюю панель машины. – Сяба у меня с собой, могу закинуться ей, если думаешь, что из-за отходника я потеряю контроль. Хотя, лучше Экси – если позволишь, конечно… Пару секунд назад Натаниэль и правда на мгновение допустил в своей голове мысль, что Сасори может доехать до больницы быстрее, но последние слова разубедили его. Во-первых, в нормальном состоянии Сасори контролировал себя и не позволил бы себе говорить с Натаниэлем так неосторожно и открыто на темы, которых он не позволял. Во-вторых, упоминание Экси удивило Натаниэля настолько, что он почти оторвал взгляд от дороги из-за неимоверного желания расплавить черепушку Сасори одним взглядом. – Откуда у тебя эта дрянь? – Старые запасы? – неуверенно ответил Сасори, а затем сказал правду, – американцы в качестве сувенира привезли для меня. Я пару раз поддавался им в покер, чтобы… А не важно. Но это частная поставка, маленький подарок. Натаниэль был готов махнуть рукой на проступок Сасори хотя бы сегодня, но тут споткнулся о собственные мысли. На обгоне он слишком сильно выехал на встречную полосу и ему пришлось резко завернуть обратно, едва не врезавшись в другую машину, успевшую среагировать и резко затормозить. В них не врезались, но судя по громкому удару сзади и гудкам, в затормозившую машину впечатался кто-то еще. Через зеркало дальнего вида Натаниэль прикинул, что серьезной аварии не произошло, и нажал на газ. Машина зарычала громче, вторя гневу внутри Натаниэля. Сасори весь день провел с Рико, развлекая его в заточении и присматривая. И раз так, то, значит, Сасори взял наркоту с собой, в дом Рико. – Только не говори, что ты давал эту дрянь ему, – Натаниэлю не требовалось подтверждение от Сасори, он уже знал правду. – Какой же ты конченный мудак. «Ох, он убьет Жана, бедный, бедный Жан». Ты ему наркоту дал, утырок. Естественно он убьет Жана. Сасори не стал оправдываться. Он умолк, но навряд ли пристыдился. Лишь страх перед Натаниэлем мешал ему возразить. – Что ты ему подсунул? – Дал то, что он попросил, – вздохнул Сасори, – ты думаешь, я сам был в восторге? А что если он переизбытка эмоций выкинулся бы с крыши? Я не хотел повторения инцидента Mori Tower. Натаниэль поджал губы. Этот инцидент случился в тот год, когда ему только-только поручили присматривать над Роппонги. Со смотровой площадки сбросился сын американского консула. Инцидент произошел на глазах у сотни очевидцев и под десятками камер, и эта обезоруживающая открытость произошедшего вынуждала людей по всему миру строить догадку за догадкой. В крови погибшего нашли Экси – наркотик, дающий дозу энергии и адреналина, с которыми у человека не всегда получалось справиться. Слишком большое количество летальных исходов вынудило бороться с распространением Экси даже якудза. Желтая бугатти разрезала ночной мрак магистрали, припудренный рассеянным светом фонарей. Все, что находилось дальше двадцати метров слилось в длинные полоски светящихся размазанных огоньков, оставляющих за собой полосы света. Мотор ревел, и его звук отвлекал от лишних мыслей в голове. – И все же…  – вновь заговорил Сасори, наблюдая за однообразным пейзажем мелькающих огней, – разве не ты позволил ему сбежать? Если бы не позволил, я бы остановил его еще там, в его доме. Не дождавшись никакого ответа от Натаниэля, Сасори добавил, что если прямо сейчас позвонить нужным людям в больнице и приказать поставить к Жану охрану, то тогда в одиночку Рико не сможет добраться до него, будь он хоть сто раз обдолбан. Фраза «он убьет его» повторилась вновь, и лицо Натаниэля, до этого момента не выражавшее ничего, скривилось. Он и сам осознавал риски, а сейчас, когда он узнал о том, что в крови Рико не только алкоголь, и вовсе пришел в ужас: какой же катастрофой все может закончится, если они не успеют. Натаниэлю и правда хотелось сделать один звонок, который перечеркнул был изначальный план. Риск очень высок, но и выигрыш будет настолько велик, что любая опасность стоила того. Натаниэля будоражила эта мысль, словно он и сам был под экси. Если в пылу ярости Рико начнет говорить – а он начнет, и если он будет говорить достаточно подробно, то, несомненно, это повернет игру в пользу Натаниэля. Сейчас Рико почти проиграл, и Ичиро почти забрал у него и Жана, и Кевина, но если найдется хоть одно доказательство их невиновности, то Ноксу будет с чем выступать на суде. Кевин все еще оставался гражданином Америки, и его отец благодаря одному малейшему доказательству перевернет японский суд вверх дном, лишь бы вытащить сына. Всего пара неосторожных слов Рико были теперь для слишком много количества людей на вес золота. Наверное, впервые кто-то настолько яро желал услышать Рико. От иронии сводило скулы в улыбке, а брови – от волнения. Потому что, как ни крути, все-таки Сасори прав. Рико и правда может убить Жана. ** Слушать ругань Рико и оправдания Жана было неприятно, еще хуже – наблюдать за тем, как Рико смыкает руки на шее Жана, пытаясь узнать у того, где скрылся Кевин. – Натаниэль, хватит! – просил Сасори, затаивший дыхание рядом. Натаниэль пытался оценить состояние Жана: он все еще не потерял сознание и отчаянно сопротивлялся. Рико не хотел его убивать, по крайней мере сейчас, ему хотелось наказать, запугать Жана и получить ценную информацию. «Ну же, Рико, скажи что-нибудь, что окончательно похоронит тебя». – Натаниэль! – Еще не время, – сквозь зубы прошипел Натаниэль. На экране Жан отчаянно боролся с Рико, но его силы оставались на исходе. Прошипев ругательства от досады, Натаниэль направился к выходу, и ему послышался шум из коридора и топот ног. – Натаниэль, кто это? – Сасори во все глаза смотрел на экран. Натаниэль кинулся к экрану и успел увидеть момент, когда Рико ударили по голове, и он потерял сознание. Почему Нокс, который сейчас должен был быть рядом с Кевином, оказался в больнице, Натаниэль не знал, но пришлось признать, что его появление вызвало раздражение, которое Натаниэль тут же подавил. ­­­ – Это провал, – провозгласил Сасори, откидываясь на спинку стула. – Кто вообще просил его лезть? – Разве не ты хотел, чтобы я вмешался точно так же? Сасори ничего не ответил на выпад. Не следовало впутывать в это дело Жана, нужно было снова надавить на Кевина и убедить его встретиться с Рико, чтобы вытянуть из него информацию. Возможно, все еще было не поздно организовать такой план. Натаниэль еще раз бросил взгляд на экран, на тело Рико, лежащее без движения. Несмотря на досаду от проигрыша, картинка вызывала удовлетворение. В подростковом возрасте он только и мечтал о том, как припечатает Рико чем-нибудь тяжелым, а затем тихо избавится от тела. Его детскую мечту исполнил человек, который теперь защищал Жана и пообещал ему позаботиться до самого конца. Натаниэль слушал его трогательное, почти наивное признание и никак не мог понять по лицу Жана, понял ли он намек или нет. Руки тем временем были заняты пистолетом: Натаниэль вытащил все пули, кроме одной, снял пистолет с предохранителя. – Ты что делаешь? – быстро переключился на него Сасори, которому было абсолютно все равно до сантиментов на экране. – Присмотрись к мешку говна на полу. Он уже в сознании. – Бог ты мой! – воскликнул Сасори по-английски, затем перешел на родную речь, увидев, как Рико достает пистолет. – Ты не боишься, что он убьет его? – Сасори, – блаженно улыбнулся Натаниэль. – Не боюсь. Будь добр, заткнись. Натаниэль внимательно вслушивался в слова Рико. Ничего полезного он не сказал, и Натаниэль ждал до последнего, когда произойдет чудо откровения. Прямо сейчас он отчетливо понимал, что не стоило уповать ни на словоохотливость и неосторожность Рико, ни на слабость и страх Жана. Ему с самого начала следовало рискнуть и выйти к Рико самому. Это звучало намного логичнее, чем сталкивать Рико и Жана или вынуждать Кевина отправляться на рандеву. Он мог не наблюдать за игрой, а участвовать в ней. ** Натаниэль ребрами оперся на перила, разглядывая Токио, простиравшийся перед его глазами соцветиями маленьких зданий и зеленых островков. Ветер задувал ему в глаза и уши, отчего голос Сасори, стоявшего рядом, доносился до него с трудом. – И вот отсюда он упал, да. Хорошо хоть, никого не зашиб. – Нижние этажи шире, чем верхние. Он упал на крышу. – Уже не так романтично, – проорал ему в ухо Сасори, подбираясь поближе. – Я не собираюсь обсуждать с тобой чужие смерти, – буркнул Натаниэль, продолжая разглядывать мелкие домики внизу. Он одновременно пытался найти, в какой стороне находится Маруноути, чтобы опознать их с Ичиро дом – их с Ичиро! Голова все еще кружилась от осознания того, что Ичиро принял его… Во всех возможных смыслах. И вместе с этим лениво размышлял о том, как побыстрее заставить общественность забыть о самоубийстве на башне. – Не обсуждай, хорошо, – покладисто проорал ему в ухо Сасори. – А правда, что ты собираешься запретить на территории Роппонги наркотики? – Только экси. – Абсурд! – расхохотался Сасори, хватаясь за перила. – Кто ж тебя послушает? – Каждый пятый случай употребления – передоз, каждый пятый передоз – смерть. Достаточно весомая статистика, чтобы прикрыть лавочку до того, как Роппонги привлечет внимание властей.  – Но не каждый же пятый пробует экси, – извернулся Сасори. – Это наш выбор. Довольно романтичный. Решишь ли ты испытать судьбу, чтобы получить кайф? Ставки выше, чем в любой другой игре. Ради экси я перестал бы играть в казино. – Ты то? – усмехнулся Натаниэль. – Сомневаюсь. Если хочешь больше адреналина, попробуй в следующий раз в качестве ставки назначить свою жизнь. – В другой раз. Я там играю для удовольствия, – тут же переобулся в воздухе Сасори. Натаниэль не стал продолжать полемику, уйдя глубоко в свои мысли. Он задумался о том, получает ли адреналин он, ходя по грани и ставя свою жизнь на кон. Добившись от себя лишь неоднозначного ответа, он махнул головой. – Ладно уж, гедонист, оплакивай потерю экси как-нибудь без меня, а сейчас выкладывай то, ради чего пришел сюда. Как поживает Рико? ** Лежащий на полу больничной палаты Рико смотрелся жалко. Натаниэль смотрел сверху вниз на его лицо в упор, но не мог найти в нем животного страха. Сквозь гримасу боли пробивалась злоба и презрение – к нему, к Натаниэлю, который прямо сейчас возвышался над ним и мог прикончить в любой момент. Натаниэль давно не чувствовал удушающий прилив крови к вискам. Взгляд помутнился, все вокруг пошло красными крапинками. Ему отчаянно хотелось прямо сейчас всадить в этого ублюдка несколько пуль, а лучше отбросить пистолет и задушить его голыми руками. Увидеть, как лицо Рико краснеет, затем синеет, как хрипы бульканьем вырываются у него из горла, скованного крепкой хваткой рук. Когда Рико хотел причинить кому-то боль – чувствовал ли он то же самое? Ощущал ли подобную ярость Мясник, когда швырял своего сына в другой конец комнаты и топтал ногами? Сравнение себя с отцом слегка привело его в чувство. Это не то, ради чего он пришел сюда. Ему следует быть выше ярости и жажды убийства – выше всего того, чем жили два самых ненавистных ему человека. Он вспомнил холодный взгляд Ичиро и его спокойный тон голоса, когда он приказывал своим подчиненным разобраться с проблемами. То, что сейчас корчилось от боли на полу, всего лишь очередная проблема, которую можно решить. Нажатие на курок не решит глобальной задачи. Он сдержался от того, чтобы бросить взгляд на Жана, и сосредоточил всю свою концентрацию на мимических мышцах лица, чтобы те при виде Рико не исказились в гримасе отвращения. Он заставил себя улыбнуться, и эта улыбка наверняка была похожа на хищный оскал. И наверняка похожа на ту, что застывала на лице у отца. Как только он утихомирил свою злость, он нащупал, как управлять злостью Рико. Он уже не раз выводил того из себя в тех редких случаях, когда они пересекались. Он знал, что сказать, чтобы Рико мгновенно отреагировал и зажегся, как фитиль. Все-таки хорошо, что с годами Рико не поменялся и научился контролю над собой. Конечно, как и говорил Кевин много лет назад, потенциал у него был. И как же кстати, что он так и остался в зачатке. Натаниэль сказал лишь пару слов, а в ответ получил столько признательных показаний, сколько и было нужно. Ощутить радость он смог лишь тогда, когда вышел из больницы под звуки сирен. Там, в палате, Жан смотрел на него с испугом. Таким он его помнил лишь единожды, в первую их встречу. Тогда он боялся за самого Натаниэля, неужели и сейчас Жан думает, что тот лишь накликал на себя беду? Хотя, отчасти он прав. Натаниэль действительно теперь наполовину мертвец. Назад дороги нет – он самолично влез в дело, от которого должен был держаться подальше, позволяя всему идти своим чередом. Наблюдать издалека, делать вид, что ни к чему не причастен. Но как и говорил Эндрю – Натаниэль не выносил сидеть сложа руки. Ему было необходимо куда-то бежать, что-то делать, но никак не стоять на месте, выжидая исхода игры. Он не сумел забыть прошлое, а потому ни о каких мыслях о будущем не могло быть и речи. Наверное, он все-таки плох как игрок. И ставки у него дурацкие. Он не чувствовал себя надежной опорой ни Жану, ни Кевину – благо, у каждого из них теперь была более надежная опора. У Кевина появился отец, а у Жана – Нокс, который не мог разочаровать. Они были знакомы с Натаниэлем еще со смерти его старшего брата, и с тех пор Натаниэль наблюдал за тем, в кого превращался Джереми. Он оказался одной из самых удачно разыгранных карт из всех, что были в рукаве у Натаниэля. – Босс, куда едем? – водитель машины обернулся на Натаниэля, явно пытаясь прочитать его настроение. Натаниэль бросил взгляд на часы, подаренные Ичиро. Три ночи. Как будто сейчас могло иметь значение время. – Домой. ** Натаниэль не знал, какому году в хронологии событий принадлежало это воспоминание. Оно существовало в отрыве от всех остальных, не привязанное ни к прошлому, ни к настоящему, а потому казалось почти нереальным. Он знал только, что в то время перед сном Ичиро читал книги на английском. Натаниэль наваливался на него всем весом, иногда подсматривая в текст. Длинные предложения с заумными словосочетаниями нисколько его не вдохновляли, потому он редко фокусировал внимание на смысле. Иногда Ичиро спрашивал у него значение каких-то слов, которые Натаниэлю приходилось с трудом выуживать из памяти. В один из таких дней Натаниэль, подсматривая в текст, чтобы понять, с какими терминами столкнется сегодня, вновь навалился всем телом на Ичиро, пытаясь компенсировать бесконечно долгий день, когда он не мог его касаться, и наконец почувствовал спокойствие от физического контакта. – Мне жарко, – сказал Ичиро, и Натаниэль мог поклясться, что услышал в его голосе капризные нотки. – Мне тоже, – хмыкнул он, носом зарываясь в плечо. Он попытался незаметно вдохнуть запах кожи, но вдох вышел чересчур громким – пришлось сделать вид, что так и задумывалось и что он ни капли не смущен. – В последнее время ты стал более прилипчивым.  Почему так? Повезло, что не приходится прятать взгляд, можно просто глубже зарыться лицом в стык между шеей и плечом, очень неэротично потеревшись лбом. – Не знаю, – соврал Натаниэль, а затем придумал полуправду, – к тому же как перед тобой устоять. Прикосновения к Ичиро успокаивали его, доказывали, что земля под ногами не идет трещинами и не превращается в зыбучие пески. Ичиро все еще здесь, позволяет быть рядом с ним и не против, что Натаниэль обитает в его личном пространстве. Натаниэлю можно поцеловать его, пробежаться пальцами от ключиц до живота, оставить следы на его коже – а значит, ничего непоправимого еще не случилось. Натаниэля не признали предателем, а значит, он таковым не был. – Видимо, временная шкала у этих воспоминаний все же была. Период, когда он начал сотрудничать с полицией. – Мне так спокойнее. Касаюсь тебя и сразу же ощущаю, что ты тут, со мной. Ичиро ничего ему не ответил, да и Натаниэль был рад закончить этот кривой разговор поскорее. Однако спустя некоторое время он с удивлением для себя обнаружил, что теперь Ичиро намного чаще касается его первым. Как только они оставались наедине, руки Ичиро тянулись к его бедрам, чтобы притянуть поближе. Однажды случилось то, что Натаниэль никогда бы не ожидал. Он не знал, к чему приурочено такое событие – в те дни не происходило ничего из ряда вон, но спустя много лет, в далеком еще не существующем будущем, Натниэль мог бы предположить, что, возможно, в тот день Ичиро узнал, что Натаниэль сотрудничает с полицией. Итак, случилось неожиданное и никак не прогнозируемое событие. Ичиро положил голову ему на плечо. – Ты был прав. Прикосновения действительно успокаивают. Натаниэль замер, впервые не решаясь коснуться Ичиро. Он казался ему другим, непривычным. В нем не чувствовалась уязвимость или слабость – подобное отсутствовало в крови главы клана Морияма – но эти слова и этот жест… Поразмышляв еще немного – в этот раз все-таки с рукой, запутавшейся в волосах Ичиро – Натаниэль осознал, что Ичиро и правда не обнажал сейчас перед ним никаких своих скрытых сторон. Он просто попробовал что-то, чего раньше никогда не делал, и ему понравилось. Ценность момента заключалась в том, что он сделал исключение не для Натаниэля, а для самого себя. Словно боясь спугнуть редкую птицу, Натаниэль замер. На пробу почесал ногтями кожу головы Ичиро, но так и не понял, понравилось ли ему. Постарался дышать тихо, но шумные вдохи и выдохи по громкости могли посоперничать со стуком его сердца. Ичиро стоял, опустив голову ему на плечо, уже слишком долго. – Заснул, что ли? – пошутил Натаниэль, но нарвался на серьезное: – Нет, не сплю. – Можем продолжить в кровати. Ну, пообниматься. Конечно, можно не только обниматься – это, кстати, тоже успокаивает. Когда кончаешь, все лишние мысли из головы… Ичиро оторвался от него, одарив нечитаемым, но полным разочарования взглядом – Натаниэль давно не видел таких взглядов в свой адрес. Он знал, что сморозил полнейшую дурость и что испортил атмосферу, но не мог перестать говорить, чтобы скрыть собственную внезапно появившуюся тревогу. Он продолжал говорить, следуя за Ичиро по пятам и внутренне умолял его потерпеть себя еще немного. Ему была непонятна причина своей тревоги, словно упустил возможность узнать что-то особенно важное. Он не любил подобное ощущение. Оно заставляло собирать по кусочкам прошлое, в котором, наверное, можно было что-то изменить, если бы он был более сосредоточен. Наконец он смог выбраться из лабиринтов собственных мыслей и сделать самое простое и естественное для себя действие: подлезть под руку Ичиро и украсть поцелуй с его губ, чтобы затем, прикосновение за прикосновением вымаливать у Ичиро прощение, наконец ощущая разливающееся по телу спокойствие. ** Говорят, что нахождение между жизнью и смертью сродни наркотику. Адреналин от того, что что ставишь на кон свою жизнь, заменяет все прочие удовольствия, становясь просто необходимым для тех, кто однажды испытал эти ощущения и все-таки смог уберечь свою шкуру. Возможность не умереть начинала цениться гораздо выше, чем сам дар жизни. Вторым обладал каждый человек на планете, а первым – далеко не все. Русская рулетка, собачий кайф, мафия – не важно, в какой именно игре была сделана ставкой собственная жизнь, важно, что выживший непременно захочет повторить, чтобы снова пережить тот же момент триумфа, выжженный в сетчатке глаза момент собственного рождения. Вполне вероятно, что подобная тяга к повторному получению адреналина была всего-навсего защитной реакцией души, отказывающейся воспринимать пережитый опыт как травмирующий. Она перерабатывает его в воспоминание об удовольствии, чтобы не сойти с ума и продолжить жить. Тяга к смерти во имя жизни. Парадоксальный тезис, который Натаниэль непременно высмеял бы вместе с Ичиро, если бы у него был еще один шанс спокойно поужинать вместе с ним. Когда человек ставит на кон свою жизнь, он подразумевает только собственное выживание, однако сама жизнь – с пробежками по утрам, поцелуями любимого человека, запахом кофе и многоголосьем шумного бара – намного шире и больше, и терять ее невыразимо больнее. Намного проще играть в смертельные игры только тогда, когда не имеешь ничего, кроме тела, и тебе нечего терять. Натаниэль думал обо всем этом, готовясь то ли к смерти, то ли к разрушению всего мира разом. Он отчаянно пытался вызвать в себе тот азарт, который настигает каждого, кто, как и он, вновь оказывается на тонком лезвии между жизнью и смертью. Азарта не было, только опустошенность и тяжелые мысли. Он просто стоял у входной двери своего – уже не был уверен, что своего – дома и держал на весу ключ-карту, которой оставалось преодолеть пару сантиментов до сканера. В него не прилетит пуля, когда он переступит порог – по крайней мере, сразу же. Он не мог обманывать самого себя: Ичиро наверняка обо всем уже знал. Теперь, когда Натаниэль сам приехал к Жану и говорил с Рико, когда Рико вновь забрали в участок, сомнений о причастности Натаниэля быть не могло. Да и он сам, даже при полном осознании своей безнаказанности, навряд ли смог бы сделать вид, что все в порядке. Тем не менее, он напустил на себя скучающий вид – по крайней мере, его жалкое подобие – и приложил ключ-карту на сканер. Дверь спиликала, и он перешагнул порог квартиры, встретившей его тишиной и прохладой. Натаниэль скинул с себя обувь и бросил пиджак на пол. Сразу же направился в гостиную – почему-то был уверен, что Ичиро специально выберет место, находящееся как можно дальше от спальни. И то, что Ичиро будет ждать его для разговора именно дома, так же было очевидно для Натаниэля. Он сам бы поступил так на его месте. Эта территория была их домом, местом, которого не должны были касаться дела клана и якудза. Именно поэтому наказание (или казнь) Натаниэля должно было начаться с разрушения этой призрачной безопасной границы. «Ну же, Натаниэль, это хуже, чем прожженная кожа на костяшках пальцев, хуже, чем иглы под коленями, - начни уже, наконец, получать удовольствие от попыток выжить». Ичиро холодной статуей сидел на кресле, лениво рассматривая экран ноутбука. Натаниэль хотел бы назвать его далеким и отстраненным, но к собственному сожалению прекрасно осознавал, насколько Ичиро для него близкий и родной, насколько он хочет подойти к нему ближе без вины или хотя бы без глупого отрицания этой вины. – Хватит жаться, как нашкодивший щенок. Натаниэль попытался сделать вид, что ему весело: – Пристрелишь меня? Ичиро наконец взглянул на него и полным разочарования голосом приказал: – Садись. Натаниэль хотел пошутить еще одну собачью шутку, но воздуха в легких на это не нашлось. Он пересек гостиную – это оказалось проще, чем он думал, по крайней мере, земля не начала гореть, после чего сел в кресло рядом с креслом Ичиро. – Не тяни уже, – буркнул Натаниэль. – Мне все равно. – Зачем? – медленно произнес Ичиро. – Говорить с тобой бесполезно. Рациональность давно покинула тебя, раз ты прибег к таким глупым и очевидным способам избавиться от моего брата. – Рано или поздно он сам бы довел себя до смерти. – Ты выбрал худший способ помочь ему в этом. – Я ничего такого не делал. Просто следил за ним, а когда он вышел из-под контроля – приехал лично. Молчание Ичиро говорило красноречивее других слов – Натаниэлю не верили. Ичиро, выждав некоторое время, развернул ноутбук экраном к нему, чтобы Натаниэль в деталях разглядел видео запись происходившего в палате Жана. Это были именно те ракурсы камеры, которые Натаниэль уже наблюдал, когда сам следил за происходящем в палате в режиме реального времени. Только теперь на экране происходило то, что Натаниэль никак не мог видеть со стороны, потому что сам оказался участником происходящих событий. Он поморщился от того, насколько неприглядной была сцена валяющегося в его ногах Рико. То, что пару секунд назад Натаниэль пинал его, особых чувств не вызвало, даже повторного чувства удовлетворения – словно он смотрел кадры никак не связанного с ним фильма. Его не пугало и не удивляло то, что Ичиро достал эти видеозаписи. Если у Натаниэля нашлись связи с полицией и больницей, то у Ичиро было их гораздо больше. Было лишь досадно, что Ичиро решил потратить свое время на подобные пустяки. Это видео никак не дополняло и не опровергало сказанных ранее слов. Поэтому Натаниэль ждал, когда Ичиро объяснит ему, затем зря смотрит эту нелепую цену, не заслуживающую его внимания. – Слушаю Вашу с Рико небольшую перепалку и никак не могу понять, – наконец произнес Ичиро, – как же ты мог не рассказать ему, что именно ты в первую его попытку отправить груз помешал предупредить его человеку начальника порта, из-за чего и произошла утилизация? Натаниэль медленно склонил голову набок. Ичиро не ждал от Натаниэля ответа и, более того, не планировал прерывать речь, продолжая каждым предложением высекать тому приговор. – Или что именно ты, заняв пост начальника порта, не выставил охрану и позволил полиции подойти близко к грузу? Или что именно ты стал причиной появления ФБР, переманивших Кевина на свою сторону? Ты и только ты был повинен в том, что спецотдел развернул операцию против якудза. И именно ты заставил Кевина выступить с публичным заявлением, когда понял, что твой план не удался. Настоящий серый кардинал, учинивший бурю в стакане только ради того, чтобы уничтожить одного единственного человека. Так почему же ты не раскрыл ему этот секрет, не позлорадствовал над ним? Ты ждал этого момента так долго, неужели ты не желал увидеть его перекошенное от гнева лицо? Я хорошо знаю тебя, Натаниэль. Ты желал, чтобы он знал, что его растоптала не череда случайностей и ошибок, а ты. Ичиро замолчал, и Натаниэль, тут же поняв, чего тот хочет, заставил себя поднять голову и встретиться с ним взглядом. Он не открывал рта, уверенный, что Ичиро и так все понял. – Потому что ты не хотел, чтобы обо всем этом узнал я. Ты не решился даже прошептать ему свою маленькую тайну на ухо. Насколько же ты боишься меня, что решил несмотря на затмевавшую твой ум долгие годы жажду мести, решил не рисковать и не выдавать себя? – Не боюсь, – проворчал Натаниэль. Дело было правда не в страхе за свою жизнь. Он хотел сохранить то, что у них с Ичиро было, но Ичиро не смог бы закрыть глаза на все, что Натаниэль творил за его спиной. – Я разочарован, Натаниэль. Каждая глупость, которую ты совершил, настолько нелепа, что я начал сомневаться в твоем рассудке. Объясни мне, неужели Рико стоит всего этого? Натаниэль упрямо поджал губы. Он не собирался говорить, что дело было вовсе не в Рико, а в совершенно других людях. – Я знаю, о чем ты думаешь. Наивно прятать от меня свои попытки спасти давних приятелей. Я лишь разочарован в способе. Из всех возможных вариантов ты выбрал тот, что нарушит доверие, о котором ты так рьяно твердил. – Выбора не было, – наконец сухо сказал Натаниэль. – Откуда бы ему у меня взяться? Сначала сказал, а потом начал анализировать, что именно ему говорил Ичиро. Что за способы тот имел в виду? Почему разочарован именно методом Натаниэля, а не его поступками? Ичиро встал, будто посчитал разговор оконченным. Сердце Натаниэля ухнуло вниз. Ни обвинений, ни объявления предателем. Он знал, что последствия настигнут его позднее, но никак не понимал, в чем именно они будут выражаться. Его тревоги подтвердились последними словами Ичиро: – Кстати, на той же видеозаписи один очень самоуверенный адвокат сказал, что благодаря камерам видеонаблюдения у них есть доказательство непричастности Моро и Дэя. Можешь сам сообщить бедняге, что тот глубоко заблуждается, что ему отдадут эти записи. Затем Ичиро оставил его в одиночестве. Теперь понятно, как он планировал начать наказание для Натаниэля. Чтобы наказать его, он нацелился на Кевина и Жана. Причем Ичиро знал обо всех планах Натаниэля еще давно. Когда он делал заявление во время пресс-конфернции, он уже тогда упомянул имена этих двоих, и его заявление привело к тому, что о вывозе Кевина и Жана теперь не шло и речи. Он решил отобрать этих двоих у Натаниэля так, как Натаниэль планировал избавиться от Рико. Все же Ичиро Морияма обладал по истине специфичным юмором. Натаниэль увидел в отражении окна собственное лицо, разбитое и потерянное. Тут же почувствовал к себе отвращение и отвернулся. Он знал, что его сердце разбилось вдребезги, но не мог почувствовать ни боли, ни отчаяния. Ему оставалось просто смотреть в пространство перед собой и отвлекаться мыслями о том, что следует предпринять дальше. Эмоции придут к нему волнами позже, накроют с головой и, возможно, лишат рассудка. А до того, как это произойдет, следовало без продыху заниматься делами, пытаясь выиграть гонку со временем и спасти Жана и Кевина, а заодно Эндрю, Сан, порт и всех тех, за кого он был ответственен. И вот теперь адреналин ударил ему в голову, заставляя думать быстрее. Он наконец-то ощутил себя на лезвии ножа и почувствовал азарт от игры, сродни наркотическому приходу. Ему нужно было снова сделать самые высокие ставки, выжить и сделать так, чтобы выжили еще и все остальные.