Я все смогу

Выходя из школы, Лололошка сразу понял: погода решила испортить день окончательно. Небо потемнело, тяжёлое и низкое, как крышка. Ветер дёргал деревья так, будто пытался их вырвать с корнем, и гнал по двору листья, они били по лицу, цеплялись за волосы, липли к мокрым рукавам. Кто-то ругался, кто-то прятал голову в капюшон, кто-то ускорял шаг, будто может убежать от грозы. Дождь ещё не начался, но уже было ясно — сейчас польёт. Лололошка… любил дождь. Не романтично, не «как в кино», зато практично. В ливень люди становятся заняты собой: торопятся, прячутся, не лезут. К тебе реже подходят, реже цепляются, реже бросают фразы через плечо. Вода стирает границы, делает всех одинаково мокрыми и раздражёнными. Ему это подходило.

Но у дождя была и обратная сторона…

В такую погоду никто не задержится рядом, никто не спросит, как ты. Раньше он мог бы на это надеяться. Сейчас — нет. Он давно перестал ждать поддержки. Мир вокруг казался ему грубым и уставшим, и он отвечал тем же: просто продолжал держаться. Чувства паренька давно заметили эту внутреннюю усталость. Каждый раз… Каждый раз черные очи смотрят на то, как он себя убивает. Смотреть на злорадные улыбки и действия. Молчать. Потому что обещал. Потому что когда-то ему сказали простую вещь: ты всё сможешь! Мама говорила это легко, будто между делом, но слова всё равно остались. Вспоминались не как обязанность, а как голос, который нельзя перепутать. — Эй, пирожок, — смеялась она. — Не забывай: ты самый сильный из всех. Не останавливайся. Иди до конца. Шатен уже забыл. Забыл этот яркий смех и улыбку. Забыл ее привычки и обычая, как эта дама могла помирить любого в этой семье. Тогда Джон и Вививилка были совсем другие… настоящие Он иногда ловил себя на том, что хочет заплакать прямо здесь, среди двора и ветра, просто от того, что это больше некому сказать. Но сейчас было не до воспоминаний. Его тащил какой-то чокнутый багряник, и Лололошка понимал: ведёт не «поговорить». Они свернули за угол школы. Там было тише, меньше людей, и ветер бил не в лицо, а сбоку. Шангрин держал его крепко, но в какой-то момент хватка ослабла — то ли он отвлёкся, то ли просто не ожидал сопротивления. Лололошка заметил это сразу. Вот он, шанс. Он резко выдёрнул руку и рванул в сторону, куда угодно, лишь бы не рядом. Не успел. Макушкой он врезался в чью-то твёрдую грудь. Удар вышел глухим, в глазах на секунду потемнело. Перед ним стоял Марк — брат Шангрина. Марк оценил ситуацию мгновенно. Без слов схватил Лололошку и швырнул на землю. Мокрая грязь хлопнула по спине, холод пробрал сквозь одежду. — Оу, жирдёныш, — спросил Марк с ехидной улыбкой, — тебе мой многоуважаемый братишка разрешал от него убегать? Он говорил резко, будто скрежет металла. Не так громко, как Шангрин, но злее, нервнее. И хотя ростом Марк уступал брату — Шангрин у нас шкаф под три метра, а Марк «всего» два — это ему не мешало. Он явно считал, что должен доказывать, что не слабак. Причём доказывать на первом попавшемся. Лололошка лежал в грязи и пытался понять, что делать дальше. Встать? Закричать? Позвать кого-то? Здесь за углом школы, никто не услышит. А если и услышит — не факт, что вмешается. Он поднял голову, и в этот момент увидел, как к ним неспешно подходит Шангрин. Лололошка понял простую вещь: в этой ситуации его никто не спасёт. Марк держал его ближе к земле так, что можно уронить снова. Шангрин подошёл без спешки, всё уже решено, и решил не торопиться: сначала — «разогрев», потом — остальное. Он поднял Лололошку одним движением, как будто тот ничего не весил. Ло не успел толком вдохнуть, как получил удар в лицо. Удар был точный, без лишних замахов — и от этого унизительнее. В голове звякнуло, во рту тут же появился вкус железа. Земля встретила спиной холодно и мокро. Шангрин наклонился, чтобы его было слышно даже сквозь шум ветра. — Ох, Лололошка… Мне приятно смотреть, как ты корчишься, — сказал он почти спокойно, без крика. — Запомни этот день. Я хочу, чтобы ты его запомнил. Марк шел рядом. Ему неприятно быть здесь. Он всю свою осознанную жизнь завидовал Шангрину. У этого всегда всё получалось: в учебе, в личной и половой жизни. Марк противоположен. Девушки нет, в учебе ноль, а единственное, что ему нравится, так это… готовка! Для него каждое блюдо — эксперимент, смотреть, как тот или иной соус смешивались, превращаясь в одну массу. Единого вкуса и удовольствия. — Ты прав… Шан — еле процедил Марк. Шангрин увидел эту злость за километр. Он не выглядел взвинченным или злым. Скорее довольным, как человек, который получает то, что хотел.

Удовольствие

Потом он просто схватил Ло и закинул себе на шею — неаккуратно, не заботясь, как тот ударится. Лололошка почувствовал, как кровь приливает к голове, как шея напрягается, как ноги болтаются над землёй. Сбежать с такого положения почти невозможно: даже если сорвёшься, то ударишься и подвернёшь ногу. Шангрин это явно просчитывал. Они пошли дальше, к месту встречи. Там уже ждали. Эбардо. Вививилка. Джон Дейви Харрис. Их было достаточно, чтобы стало ясно: это не спонтанная драка. Это сбор. Подойдя ближе, багряники скинули Лололошку на землю, как мешок. Удар не убил, но снова забрал воздух. Ло перевернулся на бок, пытаясь хотя бы вдохнуть ровно, но грудь болела, а живот сводило. Шангрин выпрямился и заговорил с Джоном так, будто они обсуждают сделку. — Мы принесли твоего братишку. Ты нам за это будешь должен, — процедил он. Марк тут же добавил, слишком довольный собой: — И ещё этот сопляк сбежать хотел! Вививилка посмотрел на Лололошку как на вещь, которую принесли показать. Склонил голову, будто разглядывал. — Оу, красавица, ты чего плачешь? — протянул он с усмешкой. — Хочешь, слёзки вытру? И засмеялся. Негромко. Но так, будто ему действительно весело. А дальше пошли пинки. Сначала один. Потом второй. Потом сразу несколько, со всех сторон. Не давая подняться, не давая даже вдохнуть нормально. Лололошка пытался закрываться руками, но руки были слабые, а удары сыпались туда, где он не успевал прикрыться: по рёбрам, по животу, по бедру. Он слышал собственное хриплое дыхание и думал только об одном… За что? Что он сделал такого, чтобы его били вот так — не как наказание, а как развлечение. Слёзы текли сами. Не потому что он хотел плакать — просто организм сдал. Глаза жгло, в носу щипало, тело дрожало от холода и боли. Он ждал, когда это кончится. Любой ценой. И именно тогда, по сценарию, полил дождь. Резко. Сразу. Крупными каплями, как если бы небо устало держать это всё и просто сорвалось. По лицу потекла вода, смешалась с грязью и кровью. Внутри парня пронеслась легкая молитва. Его тело было вывернуто наизнанку, каждый удар бил его за каждый год его жизни. За его тело, за жизнь, за фамилию. — Да вы вообще вверх смотреть умеете? — раздражённо бросил кто-то, когда капля попала на очки. Никто из них не хотел промокнуть до ниточки. Не из жалости, из брезгливости к самому факту быть мокрыми. Они решили завязывать. Лололошку подняли грубо, рывком, и каждый ударил его в лицо напоследок, будто ставил подпись. Один удар пришёлся особенно неудачно: что-то хрустнуло, и у него вылетел зуб. Лололошка почувствовал пустоту во рту, и вкус крови стал ещё ярче. — Ладно, хватит с тебя братишка. Собери зубки по пути, — бросил Вививилка и ушёл первым. Джон улыбнулся своей «вежливой» улыбкой. Смех. — Пока-пока. Увидимся дома, Беззубик. Эбардо пнул его в живот напоследок, без эмоций, как финальный штрих. — Бывай, чудила. Остальные тоже не удержались: кто-то пнул ещё раз, кто-то толкнул ногой, кто-то просто фыркнул. Потом они пожали друг другу руки и разошлись, будто закончили обычное дело. Лололошка остался один. Белая кофта стала чёрной от земли, смешанной с кровью. Брюки были порваны, непонятно кем и когда, но ткань висела рваными полосами. Он лежал в грязи, и в глазах у него читалось только одно: помощь. Но он даже позвать не мог. Болевой шок накрыл его плотно, тело трясло, пальцы не слушались, лицо побледнело так, что он правда выглядел как труп. Он знал: никто не подойдёт. Время уже шло к вечеру, почти к ночи. И вместе с этим приходила следующая мысль — что дома его ждёт отец. После всего этого. После опоздания. После «идеального» дня. Мысли давили сильнее, чем дождь: «Мне ещё влетит… Как я вообще дойду? Что делать?» Он заставил себя сосредоточиться на дыхании. Так, Ло… соберись. Просто успокойся. Вдох — медленно. Выдох — длиннее. Ещё раз. И ещё. Дрожь не ушла сразу, но стала слабее. Через несколько циклов он смог дышать ровнее. Он попробовал встать — не получилось. Попробовал снова. Руки дрожали, ноги подкашивались, но он упрямо повторял попытки, пока наконец не поднялся на своих двоих. Вытер лицо рукавом «белой» кофты, сделал шаг — и его резко скрутило. Подступила рвота. Он согнулся, зажал рот ладонью, пытаясь удержать всё в себе. Только не здесь. Он сдержался, с трудом сглотнул, стоя на месте, пока мир перестал плыть. Мерзость. Шатену хотелось выплюнуть все, дать хоть сейчас волю. Одну фразу в своей жизни он запомнил надолго. Семья Харрис видит всё. Этих слов вполне хватало. Он поднял свои вещи и, шатаясь, направился в сторону дома. До дома он шёл медленно и хромал так, будто нога сломана. Дышал еле слышно — коротко, осторожно, чтобы лишний раз не встряхнуть боль внутри. За это время успела наступить ночь. На улице стало тихо, почти пусто, как после закрытия — будто всех живых существ убрали с глаз. Где-то в стороне двое выясняли, кто кому должен, их ругань тонула в шуме дождя. Дальше к Лололошке пристал пьяница, шатаясь и расплескивая перегар. — Эй, парень… Дай мне на чикушечку… Денег у Ло не было ни гроша. Он вежливо отказал, отвернулся — и услышал свист. В него летела пустая бутылка. Он резко дёрнулся в сторону, уворачиваясь, но пришлось наступить на больную ногу. От боли он почти осел, сел на одно колено и зашипел сквозь зубы. Пьяница уже делал шаг ближе, и Лололошка понял: сейчас этот придурок начнёт «развлекаться». — Неблагодарная свинья! Я… я! Он сжал волю в кулак и рванул. Бежал как мог — хромая, тяжело, но бежал так, что пятки правда сверкали. Не сейчас. Только не ещё раз. Отбежав на приличное расстояние, он остановился. Лишний вес давал о себе знать: потемнение в глазах, сильная одышка, мелкая дрожь по всему телу. И дело было не только в весе — сегодняшние «обстоятельства» выжимали остатки сил до суха. Он постоял, пока дыхание не стало хоть чуть спокойнее, и пошёл дальше. Сам не заметил, как дошёл до той самой лавочки, на которую присел утром. Провёл ладонью по мокрому дереву, стёр воду и сел, опустив плечи. Дождь изменил утренний пейзаж до неузнаваемости: шумное и яркое место стало тихим уголком. Справа — город, который готовился ко сну: окна гасли одно за другим, кто-то закрывал шторы, проверял детей или родных, кто-то возвращался с работы. Другие, наоборот, бежали за своим счастьем — работали без перерыва, теряя себя в серых стенах. Парочки гуляли под дождём: кто-то строил отношения, кто-то просто пользовался друг другом — как пойдёт. Слева лес снова окутывал его, как утром. Только теперь он не звал наружу — он тянул в сон. Деревья шумели глухо, птицы давно замолчали, тьма заглатывала чащу так, будто там правда живёт что-то большее, чем просто звери и тени. Между ними была река. Обычно её замечаешь в последний момент, но в дождь она менялась: капли рисовали круги, поверхность воды становилась похожей на живой холст. Шелест воды приятно бил по ушам, и от него хотелось не думать — просто слушать. Лололошка настолько увлёкся, что забыл о времени. Достал телефон — и застыл. Он был побит. Корпус помят, экран в трещинах. Эти мудилы… Он понимал: нового ему не видать. Хорошо хоть телефон работал — через паутину трещин свет ещё пробивался. Ты много пережил… Приятель. А я уже тут не могу о себе позаботиться. - подумал парень, его глаза упали на собственные оголенные руки. Остатки крови от легких порезов. В последний раз парень наносил на себя такую «метку» недели две назад. Он до сих пор помнит свое лицо после спуска по лестнице, как перекати поле. Многие получают удовольствие от насилия в свою сторону, наслаждение. Лололошка наносил каждый разрез, чтоб привыкнуть. Знать силу удара, знать свою стрессоустойчивость. Хех… Какой я дурак… - закатал свои грязные рукава парниша, скрыв это от всего мира. Он посмотрел на время. 23:44. Мне пизда. Собрав вещи, он почти побежал к дому по знакомой тропинке. Дождь уже не лил так яростно, но асфальт блестел, как стекло, и каждая лужа выглядела глубже, чем была. Подойдя к дому, он всё-таки остановился: согнулся чуть вперёд, перевёл дух, несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул, стараясь унять дрожь.  Ну давай… Только спокойно.  Почти готовый ко всем «трудностям», он подошёл к двери и полез за ключами.

И сразу похолодел.

Карман пустой.

Второй — тоже.

Он проверил рюкзак, боковой отдел, внутренний карман… Ничего. Внутри поднялась паника: так-так… Нет, не может быть. Я не мог их потерять. Он перетряхнул вещи ещё раз, уже нервно, почти зло, и только на самом дне рюкзака услышал знакомый звон. Ключи. У него вырвался короткий смешок — то ли облегчение, то ли истерика на грани. Он осмотрел связку, будто убеждался, что это реально, и тихо открыл дверь. Лололошка знал: в семье Харрис было правило, которое не обсуждали. Отбой в 00:00. Если тебя нет дома — считай, пиши пропало. Отец лишит карманных денег, посадит на домашний арест, конфискует гаджеты и оставит наедине с учебниками — как будто можно наказать одиночеством человека, который и так в нём живёт. Он прошёл в прихожую, бесшумно снял обувь. В стекле шкафа мелькнуло отражение: грязевые пятна на лице, мокрые пряди волос, усталые глаза. Он быстро стёр грязь белым рукавом и пошёл дальше, по пути снимая кофту — мокрую, испачканную землёй и добитую его же кровью. Ткань тяжело повисла в руках, неприятно липла к коже, и он поймал себя на мысли, что даже её сейчас хочется спрятать, как улику. И тут он заметил свет. Кухня была освещена. У Ло внутри всё провалилось: это означало, что кто-то не спит. Точнее отец. Братьям было плевать: пришли вовремя, показали, какие они молодцы, и разошлись. А он… Он пришёл поздно. Паника накрыла быстро и просто: руки похолодели, ноги стали ватными, нос предательски зашмыгал. Он сделал пару шагов — и его опасения подтвердились.

На кухне был отец.

— Ну привет, сынишка, — с явной злостью сказал Междумирец. Он сидел в домашней одежде: чёрные шорты, белая майка. Но главное — глаза. Они будто действительно горели от злости. — П-привет, отец… — тихо выдавил Ло. Отец поднялся из-за стола и подошёл вплотную, так близко, что Лололошка почувствовал его запах и понял: сейчас будет плохо. — Где ты был? — грубо спросил Междумирец. Лололошка сглотнул.  Если я скажу, что меня избили братья, он быстрее меня в детдом сдаст…  Он быстро перебрал варианты в голове, цепляясь за любую ложь, которая звучит правдоподобно. Сказать, что задержался на учёбе… потом встретил друга… да, пусть так. — Я чуть-чуть задержался на учёбе, а потом с другом встретился… Погулял с ним. Я не уследил за временем. Прости, пожалуйста, — сказал он, опуская голову в пол. Отец постоял молча, словно решал, что именно его раздражает сильнее — ложь или тон. Потом произнёс: — Посмотри на меня. Лололошке ничего не оставалось, кроме как поднять взгляд. В ту же секунду он получил пощёчину. Удар был настолько резким, что он не удержался и свалился на пол, ударившись плечом. В глазах на миг потемнело. Отец смотрел на него сверху вниз без жалости. — Я хочу слышать правду, Лололошка. Твои братья сказали, что ты вышел вместе с ними. Поэтому не лги мне… чудовище. Скажи, где ты был? — в каждом слове звучала угроза. Лололошка сжал зубы, сделал глубокий вдох и, взвесив все за и против, сказал то, что могло выглядеть хоть немного «безопасным». — Я… Я сидел на лавочке. Один. Я смотрел на природу… Смотрел на людей, как они радуются и помогают друг другу. Поэтому и задержался, — всхлипывая, выговорил он. Выслушав его сбивчивое объяснение, Междумирец сцепил руки в замок и несколько секунд просто смотрел на сына, будто выбирал, с чего начать. Потом заговорил — резко, на эмоциях, не повышая голос до крика, но так, что каждое слово било. — Какой же ты придурок… Даже сказать мне ничего нормально не можешь. Как ты вообще мог мне на голову свалиться, а? — он наклонился чуть ближе, и Лололошка почувствовал, как у него внутри всё сжимается. — Вечно ты… Вечно ты какой-то не такой. Отец выпрямился, прошёлся по кухне, как человек, которому тесно в собственных стенах, и продолжил уже другим тоном — холоднее, тяжелее. — Когда была жива Саша, мы были идеальной семьёй. Всё было хорошо. А потом появился ты — и всё изменилось. Саша умерла, в нашей семье начался крах в бизнесе. Повезло, что я смог всё выровнять, — он усмехнулся без радости. — Но ты… ты доставил намного больше проблем. Лололошка слушал и не мог пошевелиться. Горло пересохло, а в груди будто лежал камень. Ему хотелось бежать как можно дальше с этого дома. Выкинуть свою фамилию в утиль и смыть… забыть насовсем. — Из-за тебя погибла Саша, — сказал Междумирец ровно, без паузы. — Ты — уродливое, жирное чудовище. Последнее слово он произнёс с таким отвращением, что Ло впервые по-настоящему понял: отцу не нужно оправдание, ему нужен виноватый. И этот виноватый уже назначен. И ещё кое-что дошло следом — тихо, но страшно. Сладкая ложь, отчего на белоснежных зубах проявлялись легкие точки кариеса.

Слова про автокатастрофу… могли быть ложью.

Не просто «недосказали». Не «так проще ребёнку». А прямо — лгали в лицо. И он этого даже не замечал. Отец, похоже, решил, что сказал достаточно. Он остановился, будто подводил итог, и бросил фразу, которая прозвучала как приговор: — Всё. Мне это надоело. Завтра ты едешь в деревню к своей бабке. Вы с ней точно поладите, — в голосе мелькнула едкая насмешка. — Соберёшь вещи. В десять утра будешь готов выезжать. После этих слов он просто развернулся и ушёл, скрывшись за дверью своей комнаты, как будто выкинул мусор и закрыл крышку. Лололошка остался на полу. В голове стало шумно от вопросов. Какая бабушка? Откуда она вообще взялась? Как на самом деле погибла мама? Кто в этом замешан? Он даже не попытался вспомнить что-то про Агния — он и так был выжат до нуля, а память, как назло, словно заела на одном месте. Сейчас его волновало другое: тело. Живот болел дико, в туалет хотелось всё сильнее, а внутри стояла тупая усталость, когда уже не плачешь красиво — просто перестаёшь держаться. Он поднялся, шатаясь, поднялся на второй этаж, бросил вещи в комнате и почти машинально пошёл в ванную. Умылся, сделал всё по привычке, закинул одежду в стирку — будто можно отстирать не только грязь, но и сегодняшний день. Вернувшись в комнату, он сразу уставился в огромное зеркало справа. Этот «подарок ему» вручил Джон, ещё тогда, с улыбочкой: «Чтоб смотрел на своё личико с удовольствием!» Лололошка глянул на отражение и мысленно сплюнул. Пидрила рыжая. Он произнёс это про себя почти автоматически — и тут же почувствовал пустоту во рту, где не хватало зуба. Привкус крови до сих пор не уходил. Он мог сколько угодно ругаться, но видел одно и то же: он ужасен. Даже после всех процедур лицо всё равно выглядело уставшим и кривым, кожа проблемной, волосы непослушными. Живот выпирал из-под майки, добивая картину. Сил не осталось даже злиться. Он рухнул на кровать, и слёзы сами потекли в подушку — без истерики, без звука. Через минуту он уже проваливался в сон, как в яму. На часах было 1:01.

НАКОНЕЦ ЭТОТ ДЕНЬ ЗАКОНЧИЛСЯ.

Что ждёт юного героя дальше: страх, счастье, успех или месть — знает только он сам…