Ибо кровь есть жизнь

Хоть смерть не есть позор,

Но ею я обижен.

Поверьте, мой сеньор —

Вы умерли давно.

Ричард Окделл плёлся по тёмной улице Олларии, еле переставляя ноги. Он шёл скорее по памяти, чем действительно видя дорогу перед собой: перед глазами всё расплывалось, голова кружилась, а рваная рана на шее пульсировала болью, и прижатая к ней ладонь вовсе не препятствовала потере крови — ворот колета был уже насквозь мокрым. После нападения он едва нашёл в себе силы подняться, и сейчас его вело только колоссальное окделльское упрямство. Может быть, если бы он ушёл раньше или вовсе не соглашался на уговоры Наля пойти в трактир, на него не напало бы это нечто. Что вообще это было за существо? Не человек, и не выходец, о которых рассказывала старая няня. Что-то другое. Что-то сильное, быстрое. И голодное до человеческой крови… Матушка любила повторять, что столица полна чудовищ, в ней правят жестокость, разврат и богатство. Только теперь Ричард понял, что про чудовищ было не фигурально. Впереди показался особняк Алвы. Наконец-то, ещё чуть-чуть, и он окажется в безопасности. Эр залечит его рану, как залечил крысиный укус. Эр найдёт способ. Он спасёт его… Последние силы покинули Ричарда, и он упал на камни мостовой, не дойдя до ворот особняка каких-то нескольких десятков шагов. *** — … так что обострение ситуации в Фельпе — это дело ближайших недель. Лионель отпил из бокала. Рокэ задумчиво перебирал гитарные струны, но тут до его слуха донёсся шум неожиданно возникшей во дворе суматохи и громкие возгласы, пресекаемые чёткими указаниями Хуана. Рокэ поджал губы и раздражённо вздохнул, но даже не шевельнулся, чтобы предпринять попытку выяснить причину суеты. Впрочем, не прошло и минуты, как в кабинет, коротко постучавшись, вошёл домоправитель. — Соберано, на дора Рикардо напали — он ранен и еле дышит. В то же мгновение раздражение и леность слетели с Алвы, уступая место сосредоточенности. Стремительно обогнув Хуана и выйдя в коридор, Рокэ в тот же миг почувствовал яркий запах свежей крови. Карьярра, рана, видимо, серьёзная. И, резко распахнув дверь спальни оруженосца, Рокэ понял, что не ошибся. Шея и место соединения с плечом с правой стороны, даже наполовину скрытые воротом почерневшего от крови колета, выглядели отвратительно. Кровь уже довольно медленно вытекала из раны, края которой были неровными, с ошмётками плоти. Алва подошёл ближе и, слегка отогнув ворот, увидел среди алого мяса выделяющуюся белым кость ключицы. — Впечатляет, — вопреки словам, голос Лионеля за его спиной был совершенно безэмоционален. — Если ты что-то собираешься предпринять, то действуй быстрее: сердце вот-вот остановится. Рокэ прислушался. Ритм сердца Ричарда замедлялся с каждым ударом. Он умирал, и счёт шёл на минуты. Но Рокэ поймал себя на том, что колебался, не решаясь действовать. — Ему едва минуло восемнадцать, мы редко обращаем настолько юных… Рокэ всё ещё стоял спиной, но буквально почувствовал, как Лионель пожал плечами: — Тогда он настолько юным и умрёт. Малая кровь его уже не спасёт, его можно только обратить. Алва сжал зубы, по скулам заходили желваки. Он действительно не хотел бы обращать Окделла. Он даже не думал об этом. Лишь однажды мелькнула тень мысли и ушла, так и не оформившись до конца. Мальчишка нравился ему человеком. Неловким, смущающимся, наивным и упрямым. Хрупким и уязвимым. От него потрясающе пахло хвоей, нагретым на солнце камнем и горным воздухом, словно запах Надора впитался в саму его суть. Рокэ не хотел менять его таким диким и кощунственным образом. Тем более, даже не спросив согласия. Он не хотел поступать с Окделлом так же, как поступили когда-то с ним самим… Карьярра, да ведь мальчишка даже не знает о них ничего! На севере давно нет им подобных… Но экстренные ситуации требовали экстренных решений. Он присел на чужую постель, закатал рукав рубахи, прокусил удлинившимися клыками вену на своём запястье и, приподняв голову юноши, прижал кровоточащую ранку к чужим губам. *** Сознание возвращалось медленно. Осознание собственного тела — тоже. После блуждания в темноте и бесконечном пространстве он очутился лежащим на спине на чём-то мягком. Что-то мягкое вскоре обрело понятие перины, а сверху его тело укрывало одеяло. Он лежал в комнате с распахнутым окном, в которое долетали звуки и запахи. Он всё ещё не открывал глаз, потому ему казалось, что он мог слышать жужжание пчёл, суетившихся вокруг цветущих кустов; казалось, что мог почувствовать сладковатый запах этих цветов, различить запах готовящейся на кухне еды, конского навоза и сена из конюшен; что в самой комнате немного пахло пылью, старыми книгами и новой бумагой, деревом и старым камнем толстых стен. Но самым ярким запахом был сладковато-остро-пряный запах морисских благовоний, который всегда исходил от его эра, сейчас настолько сильный, что немного защекотало в носу. Ричарду показалось, что теперь он мог бы по отдельности ощутить и амбру, и сандал, и мирру. К ним примешивался ещё как будто запах горячего песка, стали и кэналлийских апельсинов. Он не мог всего этого чувствовать, но пока его глаза были закрыты, ему нравилось представлять, что это на самом деле. — Ну, всё, юноша, открывайте глаза, я же вижу, что вы уже пришли в себя. Голос монсеньора раздался совсем близко. Ричард раньше не замечал, что приятный баритон у герцога такой бархатистый и какой-то тягучий. Он звучал и привычно, и словно бы как-то ново. Наконец, Ричард открыл глаза. Алва сидел в кресле и неотрывно смотрел на него. Под этим внимательным, словно изучающим взглядом синих глаз Ричарду моментально стало неуютно. Ему захотелось сесть, и не успел он об этом подумать, как уже обнаружил себя сидящим, свесив ноги с кровати. Ричард пару раз моргнул, но решил, что ещё не совсем проснулся. Тяжёлые шторы наполовину зашторены, но в просвет видно вставшее солнце, и, прикинув, Ричард решил, что до полудня ещё пара часов. Но что эр делал в его комнате? Ох! Ричард проспал тренировку! А всё потому, что не надо было вчера идти с Налем в трактир и возвращаться так поздно! Постойте… Память резко вернулась к нему. Рука стремительно взлетела к шее, но пальцы не наткнулись на повязку, которую должны были наложить при той ужасающей ране. Он недоумённо нахмурился. Но ведь рана определённо была. Он отчётливо помнил, как что-то налетело на него со спины, опрокинув на землю, а после шею пронзила боль. Дорогу домой он смутно, но тоже помнил. Не мог же он быть в беспамятстве так долго, чтобы рана зажила, не оставив и следа? В растерянности он посмотрел на Алву, и тот ответил, словно прочитав его мысли: — Сегодня первый день Весенних Молний. Вчера вы отправились на встречу с вашим кузеном. А поздним вечером вас нашли окровавленным и без сознания. Вы помните, кто на вас напал? Ричард покачал головой, но тут же осёкся, прикусив губу и отведя взгляд: — Оно…было похоже на человека, но… Он замолчал. Кончики пальцев неосознанно поглаживали абсолютно гладкую кожу шеи. Эр сам сказал, что его нашли вчера. Настолько быстрое исчезновение ран необъяснимо, остались бы шрамы, хоть что-то. Он вновь посмотрел на Алву, медленно проговорив: — Лекари-мориски и впрямь могут творить чудеса. Алва еле заметно усмехнулся, но усмешка не была весёлой. Они смотрели друг другу в глаза, и Ричарду стоило некоторых усилий не отводить свой взгляд от всё ещё сохранявшего серьёзность монсеньора. — Вы что-нибудь слышали о ламирах, юноша? Ричард задумался, но понял, что никогда не слышал такого слова, и потому покачал головой. Алва тяжело вздохнул: — Ламиры выглядят как люди, но они быстрее и сильнее любого человека, их можно убить, только отрубив голову, а все другие раны заживают на них в считанные часы. Они живут дольше людей, не зная болезней и старея медленнее, намного медленнее. Сотня лет для ламиров проходит как десяток человеческих. Но платой за всё это служит человеческая кровь, которую они вынуждены пить, дабы утолить мучительную жажду. Ричард слегка нахмурился и взволнованно облизнул губы: — На меня напал этот… ламир? Алва коротко кивнул: — Несомненно. Но это также и достаточно странно, потому что в Олларии нет… ммм… диких ламиров, скажем так. Ричард недоумённо моргнул. — А есть не дикие? Но тут же пожалел о своём вопросе. Алва неотрывно смотрел на него и молчал некоторое время. Ричард нервно сглотнул. Рокэ, наконец, перестал прожигать в нём дыру, медленным грациозным движением поднялся с кресла и подошёл к окну. — Оставленная, Синеглазая Сестра Смерти, Хранительница Ворот и Повелительница Изнанки мира. Ламира. Так её звали, хотя достоверного подтверждения этому, конечно, нет. Ты знаешь легенду об Оставленной? Рокэ не повернулся, задавая вопрос, так что Ричард был вынужден угукнуть в подтверждение. Книги о доэсператисткой религии матушка из своего дома убрала все до одной, но Нэн рассказывала им с сёстрами много историй, а в селениях даже всё ещё проводили древние обряды, так что Ричард имел представление о культе Четверых и связанных с ними легендах. Алва же, удовлетворившись его ответом, продолжил: — Она не смогла подарить Унду сына, но тот любил её и поклялся исполнить любую её просьбу. Она попросила у него права и возможности дождаться его, ведь боги уходили с надеждой на возвращение через тысячи лет. Унд исполнил эту просьбу, дав ей бессмертие. Дальше история имеет две версии. По одной — уже будучи бессмертной, Ламира родила дочь (от Унда или нет, тоже ведутся споры), и дочь эта всё время мучилась жаждой, пока однажды не испила человеческой крови. По другой — и, как мне кажется, более реалистичной версии — Ламира полюбила смертного мужчину и поделилась с ним своей кровью, продлив его жизнь и сделав неуязвимым для ран. Но если сама она имела божественное бессмертие, то, вкусив её крови, мужчина с того момента не мог противиться желанию пить ещё и должен был продлевать свою жизнь ценой чужих. В комнате воцарилось молчание. На улице всё так же жужжали пчёлы, Пако о чём-то переговаривался с Хосе, Кончита на кухне отчитывала за что-то Бьянку. Ричард почувствовал, как у него во рту пересохло. Он не мог слышать то, что творилось на кухне. Он не мог слышать тихой кэналлийской речи. Но он слышал. — А дальше? Вопрос прозвучал хрипло, и Ричард откашлялся. Алва отвернулся от окна, но взглядом рассеянно блуждал по рисунку на морисском ковре на полу. — Дальше… дальше всё указывает на то, что Ринальди Ракан, преданный собственным братом, запертый в гальтарских подземельях, обречённый на гибель — встретил там Ламиру. Та спасла его, вывела и дала своей крови, чтобы сделать сильнее. И вот с того момента ламиров — кровь от крови Её — становилось больше. Ринальди обратил своего единственного друга, тот — свою сестру, та — своего мужа, и это стало началом гибели Гальтары. Эридани пришлось сжечь город и перенести столицу в Кабитэлу. Ринальди объявили мёртвым. Рокэ вновь замолчал. Ричарду хотелось пить, но кувшина с водой в комнате не было, а попросить позвать слугу он почему-то не решался. История явно не была рассказана до конца. Алва вновь вернулся в кресло, откинувшись на спинку и расслабленно положив руки на подлокотники. — Гальтара сгорела, многие обращённые ламиры погибли, потому как не только обезглавливание, но и огонь тоже может принести смерть. Но многие — не все. Выжившие быстро поняли, что обращать в себе подобных направо и налево — безрассудно. Рассказы о них снова почти исчезли со страниц истории. До Франциска Оллара. Тут подробно я останавливаться не буду, но скажу лишь, что с тех пор знать в Талиге в большинстве своём — ламиры. Почти вся новая знать и часть старой. И по установленным законам каждый ламир несёт ответственность за обращённого человека, обязуясь обучить его контролировать жажду. Случайных или необдуманных обращений быть не должно, кровь передаётся только в кругу семьи или, за редким исключением, проверенным и верным людям из близкого окружения — тем, кто знает правила, кто знает, что нужно хранить тайну. Так что, возвращаясь к нападению на вас — как я и сказал ранее, это в достаточной мере странное событие, которое непременно будет расследовано. Ричард хмурился, пытаясь обдумать и осмыслить всё сказанное. Нестерпимо хотелось пить, и это мешало сосредоточиться и поймать за хвост хоть одну зудящую мысль из того роя, что теснился в голове. Но один вопрос всё же вылез вперёд, и Дикон поспешил его задать: — Вы сказали «вся новая знать». — Рокэ медленно кивнул. Ричард облизнул губы. — Если их раны заживают… это значит, что Эстебан выжил? Но Рокэ отрицательно покачал головой: — Он не достиг возраста, в котором ламиры обращают своих детей. По воле Создателя или ещё по чьей-то ироничной шутке — дети ламиров рождаются людьми. И только после того, как чаду исполняется хотя бы двадцать, им дают крови, обращая в себе подобных. Кто-то просит обратить их позже, кто-то и вовсе отказывается, но такое бывает редко. Ненадолго воцарилась тишина. Ричард не мог, не хотел и боялся задать вопросы, на которые действительно нужно было бы знать ответ. Те, которые задать было необходимо. Те, которые напрашивались сами собой, и ответы на которые были очевидны. Исчезнувшая без следа рана, жажда, усилившиеся запахи и звуки. Понимание уже пришло, но Ричард гнал его, не желая принимать. — Это единственное, что вы хотели спросить? - Алва, конечно же, не помогал, а только усугублял бурю метаний в душе своего оруженосца. — Почему я никогда не слышал о ламирах раньше? — Ричард выпалил вопрос, осознавая, что малодушно тянул время. По едва уловимо поджавшимся губам он видел, что Алва это тоже понимал. — Потому что по сложившимся обстоятельствам в Надоре нет ламиров, — Алва тяжело вздохнул, и Ричарду показалось, что выражение его лица стало каким-то понимающим и сочувствующим. — Вы оттягиваете неизбежное, Ричард. Вы уже поняли, что с вами случилось, но не хотите слышать подтверждения ваших догадок. Меня обратили без моего на то согласия, и я сделал то же самое с вами, за что искренне прошу у вас прощения. В выборе между тем, чтобы дать вам умереть или иметь возможность сохранить жизнь, я выбрал второе, решив вашу судьбу за вас. Надеюсь, вы мне это простите. Ричард коротко кивнул, но скорее из необходимости как-то отреагировать на слова и из нежелания что-то говорить. Он всё ещё не мог определиться, что должен чувствовать в связи с… обращением. Он вспомнил, как последней связной мыслью его было то, что эр спасёт его. Что ж. Его ожидания не были обмануты, и роптать на Алву было бы бесчестно. Оставалось смириться и попытаться выяснить, что он приобрёл, а что утратил. Но, по сути, он ведь не изменился, так? Как был Ричардом Окделлом, герцогом Надора и Повелителем Скал, так им и остался. По крайней мере, он не ощущал себя как-то совсем иначе. А вот то, что его эр — существо, живущее благодаря чужой крови, принять было одновременно и сложно, и неимоверно легко. В Надоре ведь всё равно его рисовали как чудовище, которое чуть ли не детей на завтрак ест. Однако Ричард за прошедший год в оруженосцах смог убедиться, что это всё-таки не так. Алва был невозможен, язвителен, циничен и по необходимости даже жесток, но он не был монстром. Даже несмотря на открывшуюся сущность, для Ричарда он оставался человеком. Сложным, противоречивым, но человеком. Ричард кривовато улыбнулся: — Хочу пошутить про кровь и ваше любимое вино, но не могу придумать шутку. Уголки губ Рокэ дёрнулись, а в глазах мелькнуло явное облегчение. Буравящий всё это время Ричарда внимательный взгляд сменился почти расслабленным: — У вас теперь много времени. Ещё придумаете. *** После столь долгого разговора Алва вызвал Хуана, и домоправитель явился почти тут же, неся в руках поднос с бокалом, где на первый взгляд было вино, но Ричард мгновенно понял, что это не так: медный, солоноватый запах проник в ноздри, рот наполнился слюной, и Ричард сам не заметил, как встал с кровати, сделав поспешный шаг к заветному бокалу. Кровь манила и туманила разум, заставляя забыть всё, кроме необходимости выпить всю до последней капли. Свежая, тёмная, на вкус она оказалась пряно-сладкой, как паприка, а в запахе своём, кроме, собственно, крови, хранила отголосок чего-то злакового, как пахло на мельницах. Ричард ощущал себя странно. Ему одновременно казалось, что он блуждал по пустыне и, наконец, утолил жажду, мучившую его, но и в то же время с каждым глотком его словно опалял изнутри жидкий огонь. И только когда он осушил бокал, дошло настоящее осознание, ЧТО он пил. Руки затряслись и выронили бы хрусталь, если бы не реакция монсеньора. Ричард облизнулся, обнаружил на губах солоноватый привкус, и внутри него начала нарастать настоящая паника. Он в каком-то остервенении вытер губы тыльной стороной сначала одной ладони, потом другой, потом рукавом рубахи, и тут его скрутило спазмом, будто в самый сильный приступ надорской хвори: его сложило пополам, а сделать вдох казалось невозможным, внутри всё горело, а кончики пальцев покалывало. Сколько это длилось, ему так и не удалось понять, но всё закончилось так же внезапно, как и началось. Обнаружил себя Дикон стоящим на коленях на полу, а герцог Алва — для всех столь надменный, насмешливый и безразличный, — крепко прижимал его к себе и успокаивающе гладил по волосам: — Тише, тише. Всё, всё. Теперь всё. И, наверное, только в тот момент на Ричарда нашло не просто понимание, но осознание случившегося. Да, он остался самим собой, но в то же время стал другим. Чудовищем, монстром, который будет жаждать чужой крови и жить благодаря ей. Он закусил губу, это оказалось больнее, чем он ожидал, но предательские слёзы всё же скатились по щекам, а Рокэ даже не думал отпускать его. Он мягко гладил Ричарда по голове, пропуская волосы между пальцев, позволяя тихо плакать, уткнувшись в рубаху, потому что понимал его сейчас, потому что помнил своё обращение так, как будто это было вчера, и потому что у него самого не было того, кто смог бы вот так посидеть рядом, поддержать в тяжёлую минуту проводов прежней жизни. Алва приглушённым голосом рассказывал Ричарду о своём обращении, о том, как на него напали и он умер бы, если бы не Ринальди, тот самый Ринальди Ракан, чудом оказавшийся неподалёку и учуявший пролившуюся кровь, услышавший звон шпаг. Говорил о том, как его отец, потерявший троих сыновей, хотел обратить его чуть ли не до Лаик, и как он, Рокэ, одержал свою первую победу, настояв на том, что сам решит, когда ему становиться ламиром. Делился тем, что ненавидел Ринальди за этот отобранный выбор, и что, в конце концов, принял неизбежное, как уготованную судьбу, и простил Ракана, который эту судьбу лишь свершил. Ричард, уже успокоившись, слушал голос, окутывающий его, словно бархат, и мерное биение чужого сердца, вдыхая запах апельсинов и думая о том, что ненавидеть Рокэ Алву за обращение у него не получится, как не получалось ненавидеть за всё остальное уже очень давно. *** Естественно, неопределённое время Ричард теперь вынужден был провести, не покидая особняк. Если весь день всё было, как обычно — Рокэ ушёл по делам, намереваясь выяснить, что за безумец организовал нападение на его оруженосца (а в том, что это было не случайное стечение обстоятельств, Первый маршал был почти уверен), а Ричард засел в библиотеке, выискивая информацию про ламиров, — то вечером юноша едва не напал на служанку, почувствовав, что та порезала палец. Рокэ перехватил Ричарда буквально в нескольких шагах от кухни, с силой оттащив в свой кабинет: — Придётся работать над вашим самоконтролем, юноша. Однако работать Рокэ пришлось с истерикой, накрывшей новоиспечённого ламира с некоторым опозданием. Он крушил кабинет Первого маршала, метался из одного угла в другой, словно дикий зверь (которым отчасти и стал), крича, что никто не просил его обращать, что он никогда бы не пожелал такой судьбы, и даже вспомнил уже забытое «Да как вы посмели?!» Рокэ невозмутимо сидел в кресле, попивая «Чёрную кровь», разбавленную красной, пережидал бурю. Может быть, выдохшись, а скорее заметив, что негодования не находят отклика, Ричард последний раз возмущённо фыркнул и скрылся в своей комнате. А наутро даже отказался от необходимого бокала крови, просто не открыв Хуану дверь. Рокэ, который разумно остался дома, чтобы проследить за подопечным, даже стало интересно, сколько тот продержится, и юноша смог его почти удивить: день уже прилично перевалил за середину, когда сначала тишина, потом звуки наматывания кругов по комнате, а после даже рычание пришли к логическому итогу. Ричард чуть не сорвал дверь с петель, едва Рокэ, будучи в своём кабинете, открыл флягу со свежей кровью. Молодой здоровый организм осушил её всю в мгновение ока. Рокэ хмыкнул. Ричард тяжело дышал, его глаза из красных становились вновь серыми, а клыки возвращались к своей обычной длине. — Уверяю вас, юноша, что эту жажду невозможно пересилить даже вашим фамильным упрямством. К сожалению, ваша новая природа возьмёт своё, хотите вы того или нет. Но я думаю, вы это и сами поняли. Ричард сполз на пол, бессильно привалившись спиной к креслу. Его явственно потряхивало, и дрожащий голос был едва громче шёпота: — Я не хочу быть монстром. Рокэ спустился с кресла и сел на пол рядом, в ободряющем жесте сжав чужое плечо: — Ты можешь им не быть, Ричард. Не стоит пытаться усмирить зверя голодом, но можно приручить его, давая пищу регулярно, но по чуть-чуть. Тогда жажда не будет брать верх над разумом. Окделл ничего не ответил, невидящим взглядом уставившись в проём раскрытой двери. Рокэ отпустил его руку и уселся, повторив позу юноши. Было слышно, как по дороге проехала карета, где-то на соседней улице пролаяла собака. Во дворе звонко мяукнула кошка, что-то с глухим звуком упало, а после раздалась брань Сусаны. Рокэ терпеливо молчал. — Откуда… откуда вы берёте кровь? Ричард всё так же смотрел на дверь, но теперь ждал ответа. — Слуги в доме знают особенности моего рациона. Как и многие мои люди. Не все, естественно, а только те, кто находится в достаточно близком ко мне положении. Каждый день кто-то из них наполняет эту флягу и отдаёт Хуану. Это добровольно. — Почему они это делают? Рокэ деланно небрежно пожал плечами: — При необходимости я делюсь с ними своей кровью в ответ. — Ричард повернулся, нахмурив брови, на лице читалось явное недоумение. Рокэ пояснил: — Несколько капель нашей крови не обращают, но излечивают раны, избавляют от недугов. Мы называем это малой кровью. — Тогда почему вы меня просто не вылечили? Рокэ тяжело вздохнул: — Малая кровь способна заживить даже некоторые тяжёлые раны, но не тогда, когда человек уже на пороге смерти. Ричард кивнул. Отвернулся. Помолчал. — Хорошо. Я больше не буду… отказываться от завтрака. *** Со следующего утра Ричард действительно благоразумно выпивал положенную кровь, хоть и не без мгновений внутренних метаний, и до следующего завтрака переносил неизбежную жажду твёрдо и незыблемо, чему наверняка поспособствовали бесконечные посты ярой эсператистки-матушки, да и в целом скудное питание в Надоре, не привыкшем к изобилию. А найти какие-то следы нападавшего Рокэ, можно сказать, не удалось. Кровавый след от места, где Ричард упал без сил, до места, где на него напали, был ярок и ясен, несмотря на прошедшее время. Кровь оставляла след, который мог сохраниться вплоть до первого дождя, так что переулок, где пролилась кровь оруженосца, Алва нашёл быстро. Но дальше… Слишком много прошло через это место людей, слишком много запахов и следов, так что определить, откуда ламир пришёл и куда направился, оказалось невозможным. И всё же что-то смущало Рокэ, ему казалось, что какой-то определённый запах ему смутно знаком. Своих врагов Алва даже не стал принимать во внимание — слишком уж много у него недоброжелателей, можно не глядя ткнуть пальцем и попасть в противника. А вот у Окделла врагов всё же было поменьше… Личная вендетта могла бы быть у Колиньяра, однако не Ричард убил его наследника, а он, Рокэ. Лараки? Вновь стать владетелями Надора. Что ж, это весомая причина, но тут тоже загвоздка в нападении ламира: ни в одном надорском роду не было и нет обращённых, это доподлинно известно. Северные владения запретны для ламиров, там про них даже и не знали толком. Это негласное, но нерушимое правило. Было нерушимое, да. К тому же этот знакомый запах… Эйвон Ларак почти не бывал в столице, а с его сыном Рокэ едва ли виделся. Да и запах как-то с севером не ассоциировался. Тяжёлый и сладковатый, но оседающий горьким послевкусием на кончике языка, он не был присущ ни одному северянину, хотя и отдавал чем-то древесным — дубом или каштаном. Манрики? Вроде от них тоже веяло чем-то похожим. Владения их недалеко от Надора и мотивы побороться за герцогство у них вполне могут быть, а уж корысти и честолюбия явно не занимать. Но всё же запах словно был не основным, будто его что-то перебивало, мешая памяти точно соотнести с владельцем. Вывод мог быть только один: кто-то весьма умело замаскировал свой собственный запах чем-то посторонним. Это было довольно сложно, потому что личный, индивидуальный запах был сильнее духов и благовоний. Кто-то явно постарался над своей маскировкой. Или это был новообращённый. Тогда всё ещё сложнее. *** Спустя неполную неделю, за которую оруженосец не высовывал нос даже в сад, по столице ожидаемо поползли слухи о том, что Рокэ его всё-таки убил и теперь тянул время, чтобы скрыть следы. Смешно, право, но слухи эти всё же необходимо было развеять. — Собирайтесь, юноша, мы едем во дворец. Привычно облачившись во всё чёрное, Рокэ зашёл в комнату оруженосца, где тот как раз застёгивал последние пуговицы синего дублета с достаточно высоким воротом, из-за которого выглядывал воротник рубашки. При пробуждении Ричард не нащупал на своей шее шрамов, но такие раны даже после обращения оставляют на коже еле заметный белёсый след. Последний шрам человеческой жизни. Сейчас этот след был полностью скрыт. Рокэ удовлетворённо кивнул. — Так. А теперь, Ричард, нам следует обсудить нашу историю. — Встретив недоумённый взгляд, Алва пояснил: — Сейчас о том, что вы стали ламиром, за пределами этого особняка знает только один человек — Лионель Савиньяк. Ему я доверяю, а вот всем остальным — нет. Того, кто на вас напал, я найду, но на это понадобится больше времени, чем хотелось бы. До тех пор мы должны попытаться скрыть факт вашего обращения. Ричард понятливо кивнул: — Хорошо. Какая будет история? — Довольно простая. По дороге из трактира на вас напал какой-то сумасшедший, но по счастливой случайности той же дорогой шли Энрике и Серхио, которые и помогли вам отбиться. Имена, впрочем, можете не запоминать — для тех, кого заинтересует причина вашего недельного отсутствия, имена слуг значения не имеют. Сам я являться вашим спасителем не могу просто потому, что у меня гостил Лионель, а за домом могли следить, поэтому обойдёмся моими людьми. Посвящая Ричарда в подготовленную историю, Рокэ подхватил его шпагу, прислонённую к креслу и, даже не задумываясь над своими действиями, сам закрепил её на поясе оруженосца, поправил неаккуратно завернувшийся рукав рубашки. Щёки юноши тотчас порозовели. Спустя мгновение Алва осознал, что как-то незаметно для себя несколько переступил полагающуюся приличиями черту, оказавшись непозволительно близко. Он уже давно, ещё в степях Варасты, принял для себя тот факт, что испытывает к оруженосцу определённую симпатию. И, по ходу кампании, пока Ричард, находясь вдали от всех «доброжелателей», оценивал всё происходящее своим умом, раскрываясь как смышлёный, любознательный и в целом способный молодой человек, который нуждался лишь в правильном направлении своих потенциальных способностей, — Рокэ всё больше убеждался, что симпатия эта приобретает вполне очевидные черты романтической увлечённости. И даже, возможно, взаимной. Рокэ видел, как менялось к нему отношение юноши, с каким восторгом и восхищением он смотрел на него, возвращаясь с победой в столицу. С какой благодарностью и обожанием встретил его Ричард после спасения эсператистского епископа. Если б Рокэ только вздумалось — все эти чувства легко можно было бы превратить в такую всепоглощающую влюблённость, какая только может накрыть с головой в юном возрасте романтично настроенного юношу. Но Рокэ понимал, что между ним и юным герцогом не может быть ничего даже в малой степени предосудительного. Слухи и так распускались, тем более отвратительные, что были ничем не обоснованными. А Алва помнил Джастина — умного, рассудительного, внимательного и понимающего, но пылкого и решительного Джастина, за которым стояла сильная семья, и который сам был весьма осторожным мужчиной, но который поплатился жизнью за ту связь, что образовалась между ними. Невинную, платоническую связь, крепкую дружескую привязанность, вывернутую и опошлённую клеветниками. У Ричарда же нет за спиной влиятельного клана, и сам он слишком наивен, доверчив, подвержен влиянию. Уязвим. Даже теперь. А может быть, теперь ещё больше. И из-за этого нежного чувства, что Рокэ испытывал к нему, если б это вскрылось, если б кто прознал — угроза для Ричарда возросла бы существенно. На него и так неоднократно были покушения — взять хоть этот последний раз, — а если б узналось о его истинной ценности для Первого маршала, то юноша превратился бы в ходячую мишень. Теперь убить Окделла, конечно, значительно труднее, но это не отменяет всей возможной опасности. Потому Рокэ отступил на шаг, внешне сохраняя полную невозмутимость. — Во дворце нас ждёт заседание Малого Совета, а после мы обязаны нанести визит вежливости Её Величеству: дольше недели лишать фрейлин королевы лицезреть меня в её покоях весьма опрометчиво — они могут подумать, что мне наскучило общество нашего прелестного гиацинта. На явный саркастический тон по отношению к Катари Окделл отреагировал до странности прохладно — лишь на мгновение слегка нахмурился, а после просто кивнул. *** Рокэ откровенно не любил заседания Совета. Его мало интересовали дела казны, подковёрные политические игры или скучные юридические отчёты. Мало-мальски интересными такие собрания становились перед какой-нибудь военной кампанией. Впрочем, из некоторых писем, которые он получал, и недавнего разговора с Лионелем можно было предполагать, что одна из таких кампаний весьма скоро могла стать реальностью. Дорак никогда не упустит своей выгоды из чужих конфликтов. Но заседание прошло ожидаемо пресно, темы Фельпа коснулись как-то вскользь, ничего путного не сказав. Единственный любопытный момент был в том, что отсутствовал тессорий. Интересно, что такого важного было у Манрика, что он не явился на Совет... Зато закончили достаточно быстро, что не могло не радовать: Рокэ пришлось оставить оруженосца вне пределов досягаемости, во дворце, где, кроме ламиров, было множество людей. Для новообращённого — невероятная проверка на выдержку. Расслабленно устроившись на стуле с высокой спинкой, внутренне Алва был напряжён, как струна, следя за разговором в комнате вполуха, прислушиваясь к тому, что происходило по ту сторону закрытых дверей. Вернее, не происходило. В коридоре, где остался оруженосец, раздавались обрывки голосов, стук каблуков и шелест дамских платьев — течение жизни дворца было неизменно, и это означало, что Окделл справлялся. Умудрившись не попасть в цепкие руки Его Высокопреосвященства, Рокэ первым покинул комнату заседаний, и, поискав глазами, обнаружил оруженосца в самом дальнем и незаметном углу. Тот, очевидно, успешно притворялся статуей, но, увидев своего эра, встрепенулся и сразу же подошёл ближе: — Никогда бы не подумал, что во дворце настолько много запахов. Теперь я понимаю, почему Вы стараетесь быть здесь как можно реже. Рокэ усмехнулся: — Одна из причин. Пока они шли в направлении будуара королевы — Алва впереди, а оруженосец на положенный шаг позади, — до Рокэ долетали привычные шепотки, и он так же привычно игнорировал их. Однако на этот раз Ричард тоже улавливал каждое слово, каждую ехидную, насмешливую, презрительную или пошлую реплику дворцовых крыс. Рокэ слышал, как его дыхание участилось и стало тяжелее, а сердце ускорило бег. Когда до покоев Катари оставалось только свернуть за угол и пройти один коридор, Алва ухватил Ричарда под локоть и утянул в знакомую нишу, скрытую за тяжёлой портьерой. Как он и думал, лицо Окделла было пунцовым от смеси гнева и смущения, а ладони сжаты в кулаки. Рокэ вздохнул: — Успокаивайтесь, юноша. Я не могу отправиться к нашему прелестному гиацинту и оставить вас в коридоре в таком состоянии: гора трупов во дворце нам ни к чему. Равно как и десяток вызовов на дуэль. Но Ричард его словно не слышал: — Но как они… как они только смеют! Говорить про вас… про нас такие вещи! Рокэ равнодушно пожал плечами: — Это одно из излюбленных развлечений двора — обсуждать слухи, даже самые нелепые. Про меня говорят и не такое, а вы ещё, по крайней мере, два года будете находиться непосредственно подле моей персоны. Это даёт неиссякаемую почву для сплетен. Я могу позволить себе язвить и острить, у вас для этого маловато опыта. Так что для вас единственный разумный выход из этого — игнорирование. В любом случае предполагается, что вы не могли слышать тихих перешёптываний. Окделл всё ещё раздражённо сопел и вид имел вполне воинственный, но кивнул. *** «Ужасно, мерзко и отвратительно. И как только монсеньор остаётся настолько спокоен, слыша все эти гнусности каждый день и столько лет?» Ричард, которого тот самый монсеньор оставил за пределами королевских покоев, не мог бы описать, что ощущал в этот самый момент. Впервые на его памяти он чувствовал столько всего одновременно: и злость, и стыд, и разочарование, и восхищение. Разумеется, да, конечно — об Алве ходило столько слухов, его обсуждали все и по любому поводу, но чтобы вот так? Приседая в реверансе, улыбаясь подобострастно, заискивающе кланяясь — а через секунду уже поливая отборными помоями? И ведь герцог всё это слышал. Сам, собственными ушами. И ничего не делал в ответ на оскорбления. Раньше Ричард думал, что Алва в курсе всего, что о нём говорят, через какие-нибудь доклады или такие же сплетни, но сейчас, убедившись, что монсеньор самолично слышал каждое слово завистников и злопыхателей, Ричард в полной мере осознавал, что не смог бы реагировать так же спокойно, отстранённо игнорировать ложь и злословие. Поэтому он злился на всех дворцовых ызаргов разом и восхищался своим эром и его выдержкой. Стыдно же было за то, что большое количество ехидных и пошлых комментариев касались его самого. Причём сплетники придумывали такие подробности их с Алвой взаимоотношений, что уши сами собой начинали алеть от услышанного. Но самое стыдное — жгучее, нестерпимое разочарование, распиравшее его изнутри оттого, что все эти разговоры были неправдой. Да, у Ричарда была целая долгая зима в Надоре, чтобы думать-думать-думать о своих чувствах к герцогу Алве, Первому маршалу Талига, своему кровнику, своему эру, мужчине, в конце концов. И то, до чего он в итоге додумался, было малоутешительно. Совершенно очевидно было, что взращенная матушкой, дядей и кансилльером ненависть, привитое отвращение, навязанное чувство мести — всё это сошло на нет после военной кампании, в которой Ричард находился со своим эром практически постоянно, смотря и слушая, сравнивая «рассказанную правду» с происходящим в действительности прямо перед его глазами. После, вернувшись с победой, когда эр продолжил его обучение и тренировки, не спихивая на учителей, но занимаясь с ним лично — Ричард всё больше и больше восхищался Алвой, мечтал теперь стать хоть немного похожим на своего монсеньора. Желал научиться так же метко бить и шпагой, и словом. Видеть прежде всего не титул и происхождение, а самого человека и его заслуги, верить не словам, а поступкам. И Ричард старательно учился этому и начал с самого герцога Алвы. Пусть тот старательно поддерживал образ, нарисованный ему обществом, Ричард, как ему показалось, сумел разглядеть что-то за всеми этими масками. И это «что-то» как-то странно волновало его, заставляло ни с того, ни с сего краснеть и витать в облаках, подобно влюблённой девице. Девицей Ричард, конечно же, не был, но вот то, что был влюблён… Хорошо, с самим собой надо быть всегда честным — он действительно был влюблён в Рокэ Алву. Не такой влюблённостью, какая была к Катари, нет. Влюблённость в Её Величество была наивной и восторженной, возвышенной, сродни влюблённости в святыню, в какой-то недостижимый идеал, воспетый поэтами. Влюблённость в Рокэ была влюблённостью в человека, в плоть и кровь, в чувства, в слова, в поступки. Катари была мраморной статуей в храме — идеальной, но холодной. Рокэ был древним языческим обрядом — безумным, неистовым, но наполняющим огнём, который сжигает любые маски, стирая всё наносное, срывая образы. Но сейчас Рокэ Алва был в образе любовника королевы Талига, демонстративно пройдя в покои Её Величества, как в свои собственные. За плотно прикрытой дверью Ричард своим новоприобретённым чутким слухом всё равно мог уловить обрывки приглушённого разговора, который являл собой лучший образчик «визита вежливости»: пара разве что о погоде не говорила. Дикон старался не вслушиваться в равнодушно-скучающий голос герцога и в вежливо-отстранённый голос королевы, пытаясь применить уроки монсеньора и направить слух на сад за приоткрытым окном, но промелькнувшее собственное имя всё же заставило любопытство пересилить. В конце концов, если ты просто можешь слышать разговор — это же не считается, что ты подслушиваешь, верно? — …герцог Окделл? Его давно не видели в свете. — Можете сами справиться о его самочувствии: он, как и положено оруженосцу, сопровождает меня. Раздался звук закрывшейся шкатулки, прошелестели юбки. — В самом деле? Отрадно слышать, а то по дворцу начали ходить слухи, что вы его убили. Алва фыркнул: — Следуя этим слухам, я убиваю его уже раз в восьмой. Можно было бы придумать что-то пооригинальнее. — Лично я уже начинала думать, что вы обратили его и прячете, пока он не освоится. Ричард замер. Тон Катари не поменялся, и фраза была сказана как бы между прочим, но то, что она своим предположением попала в истину — случайно это было или...? Алва словно не обратил на это внимания: — Браво, Ваше Величество! Это наконец тянет на оригинальность. Но с чего бы мне обращать его? Это нарушит наше негласное «северное правило». Тем более, только девицам, подобно едва распустившимся бутонам, стараются продлить прелесть юности. Юноше полагается как следует возмужать. Вновь прошелестели юбки, голос королевы раздался чуть слышнее — вероятно, она подошла ближе. — Мы оба знаем, что для вас правила созданы для того, чтобы вы их нарушили. В голосе Алвы послышалась улыбка: — Правило негласное, а такие мне нарушать неинтересно. С Вашего позволения. Ричард даже не стал пытаться вернуть лицу постное выражение, потому как это было бы по меньшей мере глупо: очевидно, что он слышал разговор. Но монсеньор ничего не сказал ему, даже не посмотрел, пройдя мимо и направившись прочь из дворца. *** Вечером Ричард, уловив гитарные переборы из кабинета монсеньора, решил, что может позволить себе привычный вечер в компании эра. Таковых не было с момента нападения на него, и юноша успел соскучиться по их атмосфере. Тем более что были вопросы, которые он ещё не успел задать. Постучал в дверь он из вежливости, прекрасно зная, что герцог слышал его шаги. — Заходите же, юноша. Картина за дверью была настолько привычной, что Ричард даже немного улыбнулся. Алва сидел на полу на шкурах с гитарой в руках, облокотившись спиной о кресло, рядом стояла бутылка «Крови» и бокал, окно было распахнуто в тёплую весеннюю ночь, и камин не горел. В кабинете был лёгкий полумрак, освещение дарил только канделябр на пять свечей и свет неполной луны. Но для зрения ламира это не доставляло ни малейшего неудобства. Ричард взял второй бокал, уселся рядом с Алвой на пол, подлил вина ему и налил себе. Какое-то время тишина в кабинете нарушалась только звуками музыки, задумчивыми и неторопливыми. Алва сидел с закрытыми глазами, слегка раскачиваясь в такт мелодии, а Ричард наблюдал за ним, заново рассматривая каждую деталь внешности и вновь думая о том, что не встречал более красивого мужчины. Пока пальцы Рокэ проходились по струнам, на лице иногда едва изгибались брови, чуть подрагивали губы, и Ричард ловил эти движения с небывалой доселе жадностью. Он почти пропустил момент, когда последняя нота застыла в воздухе, а сам он встретил взгляд синих глаз, ярких даже в этом приглушённом свете. — О чём задумались? Ричард слегка встрепенулся, наверное, немного глупо поморгал пару раз, на мгновение нахмурившись, стараясь быстрее придумать ответ, который не будет ложью, но за которым скроется истинная правда его мыслей. — Вы никогда раньше не играли эту мелодию. Очень… очень красивая. Рокэ хмыкнул: — Рад, что вы оцениваете мои музыкальные способности столь высоко. На лёгкий, даже словно бы ленивый сарказм Ричарду неожиданно захотелось улыбнуться. Он уже заметил, что последнее время все подколки герцога перестали быть оскорбительными или унижающими, а может быть, просто больше таковыми не воспринимались, а потому теперь ничуть не задевали. Допив вино в своём бокале, Алва сделал знак налить ему ещё. Откупорив новую бутылку, Ричард с некоторым удивлением заметил, что его собственный бокал тоже пуст, но он не ощущал даже толики опьянения, тогда как раньше бокала «Чёрной крови» хватало, чтобы по телу начало разрастаться приятное тепло, а мысли стали течь более лениво. — Монсеньор, получается, ламиры не пьянеют? Алва на такой неожиданный вопрос весело фыркнул: — Ну, почему же. Просто для этого требуется выпить или большее количество вина, или более крепкий напиток. Однако трезвеем мы, действительно, достаточно быстро. А что же, неужели вас сей факт расстроил? В голосе герцога слышались смешливые нотки. Ричард поневоле тоже улыбнулся: — Вовсе нет, монсеньор. Просто тогда становятся понятны некоторые… моменты. Алва моргнул, а после коротко, но совершенно искренне рассмеялся, запрокинув голову. На шее острее обозначился кадык, волосы рассыпались по плечам. Ричарда ошпарило жаркой волной с головы до ног, и он поспешил уткнуться в бокал, чтобы не слишком пялиться. — Клянусь, юноша, вы порой просто очаровательны! От произнесённой фразы Ричард замер, ощущая, как скулы его явственно розовеют против его воли. Он осторожно взглянул на Алву, но тот безмятежно потягивал вино из бокала, словно не сказал сейчас ничего, что можно было бы воспринять как-то двусмысленно. Ричард подавил огорчённый вздох. Разумеется, герцог не имел в виду ничего из того, на что несчастный влюблённый в него Окделл втайне надеялся. Да, надеялся! Уж самому-то себе можно было в этом признаться. Но где Алва — Первый маршал, первая шпага королевства, первый красавец и первый любовник, и где он, Ричард Окделл. Да, тоже герцог, Повелитель Скал и владетель Надора, но всё же до непревзойдённой славы его монсеньора ему было далеко. В образовавшуюся паузу Ричард вспомнил о некоторых вопросах, которые ему бы хотелось задать. А услышит он на них ответы или нет — зависело от настроения герцога. Впрочем, сейчас Алва выглядел вполне благодушно, но Ричард всё равно почувствовал лёгкое волнение. — Монсеньор, могу я спросить? Рокэ снова тронул струны: — Не помню, чтобы когда-нибудь отказывал вам в этой просьбе. Ричард кивнул, приободрённый: — Вы говорили, что в Надоре нет ламиров, а сегодня упомянули «северное правило». Что оно означает? Мелодия прекратилась, не успев начаться. Рокэ серьёзно посмотрел на него: — В роду Окделлов не должно быть ламиров. Ричард моргнул и нервно облизнулся: — Из-за Алана Окделла? Алва едва заметно дёрнул уголком губ. Прервав зрительный контакт, он принялся подкручивать колки у гитары. — Вы сообразительны. Когда по незнанию и неосведомлённости Алан заколол кинжалом, как он думал, предателя Рамиро, и новоиспечённый король казнил его, а вдову выдал за своего соратника Гвидо Ларака, — Франциск сделал это с одним абсолютно чётким условием: дети Алана, его внуки, правнуки и далее не должны познать могущества ламиров. Гвидо дал слово своему королю, что и новоявленная его жена проживёт только человеческую жизнь. Слово он своё сдержал. Ричард помолчал, анализируя услышанное. Пока он искал в библиотеке эра любое упоминание о ламирах, наткнулся и на книгу о событиях смены династий. Он теперь не мог назвать это переворотом, когда узнал, что всё было заранее обговорено. Только Алан Окделл просто был не посвящён в план, а потому счёл действия Рамиро Алвы предательством и сделал то, что велели ему честь и долг. Рамиро не доверился другу и потому погиб от его руки. А Алан был слишком прямолинеен и скор на выводы, чтобы хотя бы попытаться выслушать. Глупо всё вышло. Ричард теперь это всё знал и потому не зацепился за слова Рокэ про неосведомлённость — его привлекло другое. — Гвидо был ламиром? Рокэ пожал плечами: — Конечно. Он и Себастьян Колиньяр были ближайшими соратниками Франциска, есть мнение, что он обратил их лично. И Гвидо обратил обоих своих сыновей от Женевьев, это также известно. Дочерей — нет. И сыновья обратили сыновей. И, наверное, это стало ошибкой, потому как через двести лет Раймонд Ларак по неведомым причинам не успел обратить своего единственного сына, и с того времени Лараки — вновь простые смертные. Ричард задумчиво перевёл взгляд куда-то в темноту за окном. Снаружи запел соловей, а Алва вновь тронул струны, извлекая негромкую, спокойную мелодию. Вина было выпито уже несколько бутылок, но Ричард всё ещё не чувствовал опьянения. А как было бы удобно списать на него то, что сердце вдруг застучало немного чаще, чем ему положено. — В роду Окделлов не должно быть ламиров, но вы обратили меня. Из-за меня вы… нарушили правило. Рокэ снова пожал плечами: — Как я и сказал сегодня королеве — правило негласное. Можете не волноваться — мне за это ровным счётом ничего не будет. Даже среди ламиров я — порождение Леворукого, тварь Закатная, делаю, что мне вздумается. Вот захотел — и обратил своего оруженосца. Это должно было звучать беспечно и равнодушно, оно и звучало так, но Ричард всё же хотел цепляться за малейшую возможность того, что он был Алве дорог настолько, что тот пренебрёг условием, которое соблюдалось целый круг. — Но вы могли всё же позволить мне умереть. — Не мог. Алва не прервал мелодию и произнёс это очень тихо, так, что, если бы у Ричарда теперь не было нечеловеческого слуха, он бы не услышал, но маршал вдруг резко прекратил играть и посмотрел на него. На его лице было выражение лёгкого раздражения. — Не мог, разумеется. Вы умерли бы в моём доме и при загадочных обстоятельствах. Ваш дорогой кансилльер и Люди Чести не преминули бы обвинить меня в вашей смерти, записать вас следом за отцом в мученики, а меня — снова — в мерзавцы и убийцы. Ричард задохнулся от возмущения и обиды. Он уже с некоторого времени всё сказанное эром Августом делил пополам, не веря всецело, потому слова герцога его всё-таки задели. — Но у вас в гостях был эр Лионель, он мог бы… Алва отмахнулся, но всё его раздражение как будто угасло после мимолётной вспышки, и плечи его устало опустились. — Лионель — мой друг, а обвинителям до правды нет ни малейшего дела. Рокэ подхватил бокал и в два глотка допил оставшееся в нём вино. Ричард открыл новую бутылку и перелил вино в кувшин. Остаток вечера они почти не разговаривали, Рокэ всё играл на гитаре, иногда пел на кэналлийском, а Ричард слушал. В свои покои он ушёл уже за полночь. *** Утро седьмого дня Весенних Молний, которое наступило для Ричарда почти в обед, принесло новость, что монсеньор уехал около часа назад, а герцога Окделла ждёт письмо. Попросив принести завтрак в его комнату, Дикон прежде привёл себя в порядок, а после вскрыл отданный Хуаном конверт с печатью без герба. Естественно, такие письма приходили только от эра Августа. Дикон не испытывал никакой охоты читать послание, особенно после вчерашних слов монсеньора, но всё же решил, что и так слишком долго не давал о себе знать из-за нападения и всего последующего. Нет, конечно, он сразу же, как только немного пришёл в себя после разговора (и рыданий, от которых ему было одновременно и стыдно, и хорошо, потому что Рокэ так нежно и осторожно его утешал, что Ричарду хотелось бы так сидеть целую доставшуюся ему вечность), отписал короткую записку Налю, но и только. Кансилльер же настоятельно просил о встрече. Не требовал, разумеется, но отказаться не представлялось возможным, Ричард уловил это из текста письма. Так как монсеньор не давал ему никаких заданий на сегодняшний день, Ричард решил, что, чем скорее он посетит друга семьи, тем быстрее вернётся обратно. Кабинет эра Августа встретил его привычным сильным запахом ладана, с новым обонянием практически нестерпимым, через который пробивался горьковатый запах полыни и, почему-то, дыма. Предложив чай и справившись о здоровье Ричарда, кансилльер вскоре снова заговорил о долге, о двух крылах зла в королевстве, о несчастной королеве. Показал список кардинала Сильвестра, где имя Её Величества шло самым первым. Умрут до осени? Но… это же добрая часть дворянства Талига! Как такое возможно? Дорак правил страной уже долгие годы, несмотря ни на что он — искусный политик, а убрать такое количество представителей высокородных семей представлялось маловозможным. Кансилльер говорил и говорил, Ричард слушал и старался уместно поддакивать, но свои истинные мысли выражать не спешил. Хотя, когда эр Август сказал про убийство герцога Алвы, всё же чуть было не выдал себя с головой. И с одной стороны, доводы эра Августа были не лишены смысла, новый брак, зерно и торговля, но… но ведь если убрать лучшего полководца — это действительно значит лишить Талиг защиты! Ричард был сбит с толку, все его мысли сумбурно толкались в голове, а приторный запах ладана кружил голову и никак не давал сосредоточиться. Ему нужно немного времени, чтобы всё обдумать. Взяв кольцо с ядом, он покинул дом кансилльера, но в особняк на улице Мимоз возвращаться не спешил. Перед глазами всё ещё стояли имена, а в голове звучал вкрадчивый голос. Эр Август предлагал не просто убийство — он предлагал предательство. Предать королеву или предать своего эра. Предать Людей Чести или собственную честь. Предать ожидания семьи или страну. Ричард уже давно старался получше анализировать все слова друга семьи, смотреть под разными углами, но сейчас это было сложно сделать. В каких-то фактах эр Август, безусловно, прав. Вараста ещё не оправилась от войны, урожая из неё в этом году ждать не приходится, значит, придётся закупать зерно у Фельпа. Торговля Талига с Фельпом, Урготом и морисками действительно экономически ставит Гайифу и Дриксен в определённые рамки. Прав кансилльер также и в том, что без Ворона воевать одновременно с Дриксен, Гаунау и Гайифой невозможно. Вот именно. Невозможно. А они разве упустят свой шанс, если Талиг лишится своего лучшего военачальника? Потеря Алвы приведёт к войне. Рано или поздно. Война — это смерть, голод и разрушения, и это будет не где-то, а по всей стране. В чём кансилльер точно был не прав — это в том, что Рокэ ищет гибели. И в том, что у него нет друзей, родины и семьи. То есть да, семьи у герцога Алвы нет, но Кэналлоа он любит всем сердцем, а кем назвать братьев Савиньяк, кроме как друзьями? И метод смерти эр Август совершенно точно выбрал неправильный. Яд не может убить ламира. Наверное, он даже нисколько не навредит. Это значит, что кансилльер не посвящён в тайну? Но он уже так давно при дворе и ближайшее лицо подле королевы. Или… может ли это быть проверкой для него, для Ричарда? И если так — то каким образом её не провалить? Ричард неспешно шёл по улицам Олларии. День был прохладным, но его то и дело кидало в жар, а голова немного кружилась. Наверное, он никогда так много не думал и не размышлял, как в эти часы. Он дошёл даже до того, что вспомнил, как услышал имя Рокэ Алвы впервые. Тогда на Алву тоже готовилось покушение, и одним из заговорщиков был не кто иной, как Эгмонт Окделл. И тогда тоже упоминались соседние государства и кансилльер Штанцлер. Как же повторяется история. Нет. Не повторяется. Отец согласился подослать убийц, но Ричард им не станет. Это недостойно, низко, неправильно и попросту невыполнимо. И если слова кансилльера правдивы не полностью — можно предположить, что правды в них нет вовсе. *** Оказавшись в особняке, Ричард прямиком прошёл к кабинету и замер перед дверью из чёрного дерева. До слуха едва уловимо доносился шелест бумаг и потрескивание поленьев в камине. Алва несомненно слышал его шаги, но не приглашал. Глубоко вдохнув побольше воздуха, стараясь замедлить галопом скачущее сердце, Ричард постучал. Через мгновение раздался скрежет ключа, дверь распахнулась. Алва окинул его цепким взглядом: — Что случилось? Выпили кого-нибудь, пока гуляли по городу? Ричард нервно сглотнул. Он даже не подумал о такой вероятности, когда отправлялся на встречу с кансилльером. Только вчера он первый раз покинул особняк после обращения, но он был с эром, и тот мог остановить его, если бы жажда взяла верх, а сегодня Ричард об этом совершенно не побеспокоился. Успешно пройденное испытание посещением дворца заставило его напрочь забыть о всё ещё возможной опасности быть раскрытым. Выпитый за завтраком бокал крови мог не спасти его от приступа жажды. Хорошо, что все его мысли были заняты другим всё это время. — Нет, монсеньор. В глазах герцога мелькнуло облегчение и странная гордость. — Что ж, проходите, раз пришли. На полу на шкурах были разбросаны бумаги, Рокэ наклонился и, собрав их, кучей кинул на стол, а с его поверхности взял уже знакомую флягу и протянул Дику: — Глотните-ка, а то у вас какой-то бледный вид. Фляга была из серебра, с витиеватым узором из виноградных лоз, но главное — непрозрачной, в отличие от бокалов алатского хрусталя, что давало возможность не акцентировать внимание на жидкости внутри, пусть Ричард уже свыкся с ежедневным кровопитием. Он действительно сделал только один глоток, сразу почувствовав, что оставшееся лёгкое головокружение сходит на нет, и вернул флягу на место. Алва хмыкнул: — Итак, что у вас произошло? Ричард неуверенно прикусил губу, опомнился, слизнул капельку выступившей крови, резко выдохнул и положил кольцо с красным камнем на стол перед эром. Рокэ едва взглянул на кольцо и прищурился, вперив в оруженосца внимательный взгляд: — Почти уверен, что всё понял правильно, но всё же объяснитесь. Ричард несколько судорожно сглотнул, нервно облизнулся, но, подумав о том, что отступать уже всё равно некуда, вздохнул, попытавшись успокоиться: — Эр… Господин кансилльер показал мне список кардинала с Людьми Чести, которые должны умереть. Он дал мне это кольцо, сказав, что оно принадлежало роду Эпине. В нём… в камне яд, чтобы я вас… отравил. Он сказал, что если не будет вас — Сильвестр не сможет осуществить свой план. Алва угукнул, одновременно кивнув: — Кансилльер поделился, как к нему попал этот список, который явно должен быть максимально секретным? Ричард медленно покачал головой. Первый маршал вздохнул, слегка поджав губы: — Смею заявить, юноша, что знаю кардинала уже достаточно давно, чтобы утверждать, что список не более, чем выдумка. И даже если бы он существовал в реальности — то хранился бы за шестнадцатью замками, а вероятнее всего, и вовсе был бы только в голове Его Высокопреосвященства. Ричард молчал, понимая, что, скорее всего, монсеньор абсолютно прав. Квентин Дорак слишком умён, чтобы бросать такие компрометирующие бумаги где попало. Алва снова кивнул: — Ладно, предположим, вы меня отравили. А дальше вы что должны были сделать? Ричард непонимающе уставился на своего монсеньора. Дальше? Ему вдруг захотелось истерично рассмеяться — Штанцлер и правда не сказал, что же ему делать, если бы требуемое можно было каким-то образом осуществить. Выходит, это действительно была проверка? Сможет ли глупый мальчишка пойти на предательство своего эра, поверит ли в странный список, докажет ли, что верен идеям Людей Чести и чтит память отца? Рокэ, видя состояние своего оруженосца, встал, открыл дверцу шкафчика, достал графин и налил полбокала касеры, а после долил до краёв вина. — Выпей. Ричард послушно выпил, отстранённо подумав, что, будь он человеком, от такого напитка, вполне возможно, умер бы. Даже сейчас его изнутри опалило жаром, а в голове слегка зашумело. Маршал тем временем открыл кольцо, подцепил одну из двух крупинок на палец, внимательно осмотрел, а после отправил в рот. Ричард против воли вздрогнул. Алва же, сосредоточенно посмаковав яд, кивнул самому себе, убрал кольцо с оставшейся крупинкой в ящик стола и перевёл взгляд на оруженосца: — Во-первых, надо бы как можно скорее обучить вас разбираться в ядах — знание весьма необходимое. Во-вторых, господин кансилльер дал вам яд медленного действия, что стало бы идеальным орудием, будь я подвержен их свойствам и будь я в принципе человеком. Ну и, в-третьих, скорее всего, эта ситуация является проверкой вашей верности и решимости, потому как наш старый друг не может не знать, что я ламир, поскольку и сам им является. Сердце Ричарда сделало кульбит, он неверяще распахнул глаза и уставился на монсеньора. Алва только хмыкнул: — Конечно. Насколько знаю, его обратили ещё до восстания Эгмонта. И, в любом случае, было бы странно, что настолько хитроумный шпион, заговорщик и политик не прознал бы за столько лет при дворе о возможности практически бессмертия. Рокэ помолчал мгновение и продолжил: — Или старый гусь, полагая, что вы всё ещё человек, попытался избавиться от вас. Ричард тяжело сглотнул. Это могло объяснить жар и головокружение, преследующие его после встречи с кансилльером и гостеприимной чашечки чая. Ричард сидел и пытался уложить в голове мысль о том, что его так долго и так искусно водили за нос, держали за круглого дурака, пользовались его неопытностью, наивностью и доверчивостью, давили на его верность и чувство долга. Он ощущал, как его мутит, не столько от опьянения, которое стремительно проходило, сколько от осознания того, что он так долго внимал советам человека, который, вполне возможно, теми же лживыми речами и фиктивными доказательствами подтолкнул отца к провальному восстанию, и который пытался настроить на то же и сына. А когда это не вышло — попытался отравить… — Монсеньор… Голос его был тихим, хрипловатым и звучал убито. Он начал мелко подрагивать, чувствуя, что ещё чуть-чуть, и на него навалится истерика. Но надо сдержаться, следует успокоиться. Алва внимательно смотрел на него, терпеливо ожидая слов, наверняка понимая, что сейчас творится в душе юноши, потому не торопя и не перебивая. Внезапно Ричард осознал, что до сих пор не спросил своего эра о самом главном. Он поднял на герцога взгляд, встретившись с синими глазами, в которых ему показалась то ли обеспокоенность, то ли сочувствие. То ли забота. В собственных глазах защипало. Он сморгнул и решительно задал вопрос, который должен был задать чуть ли не сразу, оказавшись в этом доме: — Как умер мой отец? На малейшую долю мгновения невозмутимость герцога Алвы, казалось, дала трещину, но он тут же вернул себе самообладание: — Между мной и герцогом Окделлом состоялась дуэль на линии. Он умер быстро, от удара в сердце. Секунданты, по нашему настоянию, не дрались. Ричарду показалось, что ему словно дали пощёчину. Линия! Хоть она и проклята церковью, но она уравнивает шансы противников. Больная нога отца не была такой уж большой помехой. Алва, видя его реакцию, понимающе и одновременно раздражённо вздохнул: — Вам не сказали, что это была линия, не так ли? Ричард только опустошённо кивнул. Все. Ему, так или иначе, врали все. Алва поднялся, убрал графин с касерой на место в шкафчик, подошёл и протянул ему руку. Ричард, ухватившись за неё, тоже встал. Его слегка пошатывало. Монсеньор положил свои ладони ему на плечи и слегка сжал, пытаясь вглядеться в опущенное лицо оруженосца. — Посмотри на меня. Ричард подчинился. Синие глаза Рокэ смотрели с теплотой и мягкостью, что было удивительно и неожиданно, но выражение лица у герцога было решительное. — У тебя выдался тяжёлый день, полный неприятных открытий. Тебе стоит отдохнуть, Дикон. Иди к себе. И я настоятельно прошу тебя завтра не покидать особняк. От этого взгляда и обращения у Ричарда снова защипало в глазах, но он справился с собой, шмыгнул носом и кивнул: — Что вы собираетесь предпринять? Рокэ ухмыльнулся, и ухмылка эта не сулила его врагам ничего хорошего: — Устрою охоту на гусей. *** Несмотря на полную моральную разбитость, влекущую за собой какую-то невозможную физическую усталость, Ричард едва ли смог проспать ночью хотя бы пару часов и проснулся, едва забрезжил рассвет. Он слышал, как просыпался особняк: как в коридорах, на кухне, во дворе начинали раздаваться звуки шагов, открываться и закрываться двери, слуги переговаривались между собой, приступая к ежедневной рутине. Потянуло запахом еды и шадди. Закрыв глаза, он вслушивался в разговор Бьянки и Сусаны — что-то насчёт портного, кажется. Неподвижно лёжа в постели, Ричард думал о том, что стоило, наверное, начать учить кэналлийский: вначале показавшийся слишком экспрессивным и громким, теперь язык представлялся ему красивым и мелодичным. Этажом выше хлопнула дверь, и раздались быстрые шаги. Ричард совершенно ясно представил перед мысленным взором, как монсеньор стремительно, но не теряя грации, спускается с лестницы. Услышал, как тот отрывисто что-то приказал. После пахнуло кровью. Ричард дёрнулся, но, вцепившись в одеяло и сжав зубы, остался лежать на месте. Отвлёкшись на кровь, он успел услышать цокот копыт Моро по дворовой плитке, скрип ворот и то, как монсеньор послал коня почти в галоп. В коридоре раздались шаги, Ричард подумал, что это Хуан, и не без удовлетворения убедился, что не ошибся, когда домоправитель тихо постучал и осторожно приоткрыл незапертую дверь, принеся с собой запах перца и дублёной кожи. То, что Ричард уже не спал, его явно удивило, хоть тот и постарался это скрыть. — Доброе утро, дор Рикардо. Соберано уехал и велел напомнить вам оставаться дома сегодня и не пропускать завтрак. Вам сюда подать, или спуститесь? Ричард задумался. Вставать не хотелось, но и хандрить целый день тоже настроя не было. Мысль о еде внушала отвращение, но всё же отказываться от крови он больше не стремился, узнав, к какому состоянию это может привести. А вот запах шадди, всё ещё витавший в воздухе, приятно манил. — Я буду только шадди и… Отчего-то он запнулся. Стоило называть вещи своими именами, тем более старый домоправитель был в курсе особого рациона господина, а теперь и его оруженосца. Но просить подготовить для него кровь почему-то оказалось смущающим — дни до этого нужное приносили без его уточнения. Хуан же невозмутимо кивнул. — И ваш необходимый завтрак. Ричард смутился ещё больше, но кивнул: — Да. И принесите в комнату. Кивнув, Хуан ушёл, а Ричард всё же решил встать и привести себя в порядок. Энрике — мальчишка, которого ему отрядили в личные слуги — расторопно принёс тёплой воды для умывания, и Ричард уже вытирался полотенцем, когда Хуан вернулся с небольшим подносом, на котором пряно дымился шадди, всё-таки лежала булочка, наверняка подсунутая Кончитой, и рядом стоял бокал с алой жидкостью. На этот раз кровь почему-то слегка-слегка горчила на языке и пахла луговым разнотравьем. Ричард на секунду задумался, кому она могла принадлежать, но спрашивать счёл неуместным. Одевшись, выпив чуть остывший шадди с булочкой, Ричард не нашёл ничего лучше, чем провести день в библиотеке. За книгами по военной тактике он не заметил, как солнце стало клониться к вечеру. Во дворе раздались возгласы, цокот копыт и голос герцога Алвы. Ричард подорвался с места и в считанные мгновения оказался в холле, куда только что вошёл монсеньор. Вид у него был весьма довольный: — Надеюсь, вы не слишком скучали, юноша. Ричард пожал плечами, Рокэ хмыкнул. — Что ж, в таком случае, прошу прощения, но завтрашний день вам придётся провести примерно так же. — Глаза герцога озорно блеснули. — А меня ждёт интереснейшая дуэль. Ричард встрепенулся, но Алва только покачал головой: — Нет, не будем обсуждать то, что только предстоит. Лучше расскажите, чем вы разгоняли сегодня скуку. *** Герцог Окделл мучился бессонницей вторую ночь подряд, потому отчётливо слышал шаги монсеньора по коридору, через двор, а после — цокот копыт Моро. Яркое утреннее солнце пробивалось сквозь неплотно задёрнутые шторы. Ричарду снова оставалось только ждать. В этот раз библиотека и книги не спасали. Решив, что занятия со шпагой никогда не бывают лишними, Ричард провёл во дворе пару часов, но избавиться от беспокойных мыслей это помогло ненадолго. После полудня приехал посыльный от кардинала к Первому маршалу с просьбой о вечерней встрече. Наконец, когда солнце уже начало клониться к закату, герцог Алва въехал во двор особняка. Вид у монсеньора был несколько усталый, но даже более довольный, нежели вчера. От него пахло кровью, но как-то неправильно, слишком тяжело и приторно, так что жаждой Ричарда не накрыло. В руке у Алвы была только одна перчатка. — Что ж, юноша, предполагаю, целый день вы маялись ожиданием. Ваше терпение будет вознаграждено. Прихватите вина и поднимайтесь в кабинет. Ричард стремглав бросился исполнять веленное, предусмотрительно забежав на кухню за плетёной корзиной — вечер явно предстоял долгий. Когда Ричард вошёл в кабинет, позвякивая бутылками в корзине, Алва выходил из смежной спальни, успев переодеться. — Монсеньор, вас хотел видеть кардинал… Герцог махнул рукой, удобно устроившись в любимом кресле: — Я у него уже был. Ричард по обыкновению перелил вино в кувшин и сел в кресло напротив. Почти бесшумно в кабинет вошёл Хуан со знакомой флягой, без слов протянул своему соберано и удалился. Рокэ приник к фляжке с жадностью и выпил всю до дна. Облизнулся. Ричард неосознанно повторил это действие, так как из фляги кровь пахла уже вполне… аппетитно. Но в любом случае, та уже была пуста, герцог ленивым жестом закручивал крышечку, пока из его синих глаз исчезал красноватый отблеск. Алва расслабленно откинулся на спинку кресла, а Ричард вперил в него взгляд, желая, наконец, услышать, что делал герцог после того, как узнал о готовящемся на него покушении (пусть даже это покушение не увенчалось бы успехом в любом случае). Алва кивнул: — Итак, дуэль. Вчера я явился во дворец с намерением затеять какую-нибудь ссору с кем-нибудь из Людей Чести. Этими уважаемыми господами оказались граф Килеан-ур-Ломбах, брат герцога Придда с незапоминаемым именем и два брата королевы. Двое ламиров и два человека. Моими секундантами стали Леонард Манрик и Марсель Валме. Секундантов моих оппонентов перечислять не возьмусь — всё равно, по решению, они не вступали в схватку. И по тому же решению поединок был до смерти. Причём, смею заметить, это предложили мои противники, я был согласен на любые условия. И, если я сижу здесь и рассказываю эту занимательную историю, нетрудно сделать вывод, что я вышел победителем. Надеюсь, вы, юноша, не слишком огорчены гибелью братьев Ариго? Ричард сглотнул. Братья королевы. Бедная Катари… С другой стороны, они могли выбрать драться до первой крови, тем более зная, что со шпагой Рокэ Алве нет равных. Что могло толкнуть их на такое безумство? Ричард чувствовал себя странно. С одной стороны, он вспомнил свою надежду на то, что один из братьев королевы или тогдашний комендант Олларии возьмут его к себе в оруженосцы. И как эта надежда рухнула. Вспомнил разговор с королевой. Но также в памяти его были обвинения братьев Ариго в организации октавианских погромов, доказательства которых герцог Алва достал из огня дома графа Ги, мерзкая история графа Килеана и Марианны. Теперь ещё попытка отравления и дуэль. Он внезапно понял, что пусть ему действительно жаль королеву, которая потеряла братьев, но смерть самих Ги и Иорама его ничуть не трогает. Рокэ ждал ответа. Ричард разлил вино из кувшина в два бокала, и его руки даже не дрожали. — Упокой Создатель их души. Алва неопределённо хмыкнул. Подхватил бокал, выпил сразу половину: — Ариго — ламиры. Да, наша бледная королева тоже, не удивляйтесь так. Так вот. Иорам должен был драться последним, но, увидев смерть двух соучастников и «смерть» брата, бросил шпагу и попытался бежать. Я его застрелил. Выстрел с такого расстояния превращает голову в месиво, всё равно, что отрубить. А вот Ги досталась такая же рана, как молодому Колиньяру, с той лишь разницей, что зажила бы полностью за несколько часов. Ричард нахмурился. — Но вы говорили, что необходимо хранить тайну, а среди секундантов были люди? Алва довольно кивнул. — Правильно мыслите, юноша. По старинному правилу, если ламира «убили» на людях — он должен немедленно исчезнуть и не появляться в родных краях сотню лет. Но у нас была дуэль до смерти. Однако я буду рассказывать по порядку. Маршал допил вино из бокала и подал знак налить ещё. — После завершения, так скажем, официальной дуэли, мы все поехали на завтрак к господину кансилльеру, который присутствовал при ссоре и сам пригласил тех, кто останется цел, к себе в гости. Старый гусь явно ожидал увидеть не меня, ну да Леворукий с ним. Кансилльер изъявил желание сообщить прискорбную новость королеве лично, Манрик вознамерился его сопроводить. А я, хоть и должен был вернуться в Ноху, направился на площадь Леопарда, потому что чутьё подсказывало мне, что в аббатстве никого не найду. И мои предположения оказались верными — граф Ги спешно собирал вещи. Неуважаемый граф попытался застрелить меня так же, как я Иорама, но промахнулся, и итог нашей дуэли оказался таким же, каким и при свидетелях. Второй по счёту бокал также опустел и снова был наполнен. Ричард вина не пил, но внимательно слушал каждое слово. Если он правильно всё понял, то между ламирами дуэль происходит не так, как между людьми. А кровью от Алвы пахло неправильно потому что, скорее всего, это была кровь ламира. Графа Ариго. — Уже почти подъезжая к дому, я столкнулся с посланником от кардинала и повернул к нему, и вот сейчас, я думаю, новость вам, юноша, точно придётся по душе. Ричард слегка недоумённо нахмурился, а Алва ухмыльнулся как-то предвкушающе: — Фома Урготский просит военной поддержки для защиты от бордонских дожей и гайифской армии. Надеюсь, у вас, юноша, нет морской болезни, потому как на сей раз сражаться мы будем на воде. Мы едем в Фельп. *** В свою комнату Ричард ушёл уже далеко заполночь, а открыв глаза утром, обнаружил, что солнце встало совсем недавно, но вопреки двум этим фактам чувствовал себя абсолютно выспавшимся и бодрым. Он спешно привёл себя в порядок и спустился в столовую, где успел застать герцога Алву, завершающего завтрак. — Вы что-то рано. Впрочем, успеете тогда узнать свежайшую новость. — Герцог помахал листком бумаги, который читал, попивая шадди. — Штанцлер вчера не дошёл до королевы и сбежал через тайный ход. Манрик намерен сегодня провести в его доме обыск. Не желаете поприсутствовать? Ричард залпом выпил бокал крови, уже даже почти не чувствуя по этому поводу ничего особенного, облизнулся: — А вы тоже будете при обыске? Алва допил шадди и поднялся: — Нет. В преддверии нашего небольшого путешествия тайны старого интригана для меня второстепенны. Но вы действительно можете поехать туда, а после рассказать, что интересного нашли или не нашли. С этими словами герцог быстрым шагом покинул столовую, а следом и особняк. Через несколько минут Хуан протягивал Ричарду наспех набросанное разрешение Первого маршала на присутствие его оруженосца при обыске в доме кансилльера. Ричард прикусил губу. Отложил бумагу, неспешно доел овсянку — сладкую, с маслом и ягодами, в Надоре отродясь такую не варили, — выпил шадди. Следует ли ему ехать? Кансилльер был другом его семьи… Он тут же осёкся. Да уж, другом. Из-за которого погиб отец, Надор в нищете и сам он чуть не наломал дров, а если б оставался человеком — так и вовсе умер бы. И к тому же монсеньор выдал бумагу, а это можно смело принимать за однозначное поручение. Да и любопытно всё ж, вдруг и правда найдут чего, что хитрый… гусь не уничтожил. *** Леонард Манрик внимательно ознакомился с запиской от Первого маршала, нечитаемым взглядом посмотрел на Ричарда, едва уловимо пожал плечами и кивнул на комнаты, в которых сновали люди в мундирах тайной службы, переворачивая всё вверх дном. От рыжего генерала ярко пахло красным деревом и шафраном. Манрик лично занимался кабинетом кансилльера, ящик за ящиком просматривая все бумаги. Ричард решил, что никто не запрещал ему ничего здесь трогать или читать, потому, аккуратно подцепляя лист за листом, почти бездумно начал перебирать одну из стопок, лежащих на столе. Отчёты, графики, переписка на дриксен. Лист, исписанный словно инициалами. Где-то зачёркнутыми. Где-то с вопросительными знаками, где-то подчёркнутыми. Ричард замер, нахмурившись. Три десятка строчек. «К.А. Г.А. И.А. В.П. А.П.? В.П.г.в. А.Э. А.Э-П.? Г.Р. Д.Р.»… Сердце у герцога Окделла забилось чаще. Это же список! Тот самый! Но не успел он как следует об этом подумать, как где-то в глубине дома раздался крик, шум и какое-то рычание, а после ярко пахнуло кровью. Манрик сорвался с места с нечеловеческой скоростью, Ричард, даже не полностью осознавая свои действия, кинулся следом, чтобы увидеть, как возле скрывавшейся за фальшивой панелью двери в грязной мятой одежде стоял… Наль. С перекошенным от страха лицом, но с утихающим красным блеском в глазах, а с губ и по подбородку его стекала кровь одного из людей Манрика, лежавшего бездыханным возле его ног с буквально разгрызенной шеей. *** Первый маршал Талига сидел на видавшем виды деревянном стуле в комнате дознаний в недрах Багерлее. За его правым плечом навытяжку, напряжённый как струна, застыл его оруженосец Ричард Окделл. Перед ними же на расшатанном табурете сидел Реджинальд Ларак, виконт Лар, кузен и названный наследник герцога Надора. Напавший на него в тёмном переулке и бросивший истекать кровью, думая, что раненный герцог обречён умереть. Когда по свежим следам узнать нападавшего Рокэ не удалось — он начал осторожно и планомерно проверять каждого, на кого пало его подозрение, хоть малейшее. Манрики, на которых указывал первый след и древесный запах, оказались не причастны. Колиньяр тоже. Но пока шли дни расследования, Рокэ, можно сказать, случайно заметил, что родственника Окделлов не видели уже пару дней. На службу он прислал записку, в которой сообщил, что болен и некоторое время вынужден провести в постели. Однако дома виконта не оказалось. Когда Рокэ этот факт обнаружил, у него разболелась голова. Неужели кто-то решил разом избавиться и от дома Окделл, и от наследника? Но ведь Манрики-то ни при чём! Подключив к расследованию Лионеля, он даже проверил более или менее значимых Приддов, даром что те были ламирами только по центральной ветке, оставляя всяческих Гирке, Приддхенов и разнообразных «ур» исключительно людьми, и от них всех пахло за километр солью, как на море. По части возможных интересов у Ноймариненов больше находилась Придда, а не Надор. Рокэ кипел от негодования, но был близок к тому, чтобы признать фиаско. А потом случилась памятная дуэль и не менее памятный завтрак у кансилльера. В доме у Штанцлера ладаном пропахло, кажется, абсолютно всё, но запах благовония не мог перекрыть личный запах владельца — полынь и дым, но не как от костра, а как от пепелища. От такого аромата всегда горчило во рту. И вдруг, внезапно, когда слуга принёс вино, Рокэ уловил отголосок того самого запаха, что учуял в переулке. Сладковатый, но отдающий чем-то древесным. Запах исходил не от человека и не от его одежды. Рокэ годами оттачивал один навык и часто им пользовался. Иногда навык подводил, особенно на многолюдных улицах, но в закрытом пространстве дома, даже со множеством людей в нём, если ты знаешь, что искать, то можешь отделить один запах от другого и пройти по его следу не сходя с места. И, разглагольствуя о вине, Рокэ проследил след, тянущийся от слуги — но тот упирался в стену. Потайная дверь? Возможно, даже наверняка. Следует намекнуть Манрику на обыск, а прежде — поставить своих людей вокруг дома, чтобы мимо и кошка не проскочила. И вот всё сложилось так, как и было задумано. Причём старый гусь даже невольно поспособствовал намеченному плану. Отправив оруженосца увидеть всё своими глазами, Рокэ вошёл в дом кансилльера, как раз когда раздался шум. Дверь обнаружилась, нашёлся и виконт Лар, обращённый графом, кошки его дерите, Штанцлером и запертый в четырёх стенах. Не очень умно со стороны кансилльера, но, видимо, вынужденный в спешке бежать, он бросил новообращённого на произвол судьбы. Да уж, ему-то на тайну существования ламиров плевать. Рокэ закинул ногу на ногу, а виконт Лар вздрогнул. Дуб. Дубовая кора. Гербовое дерево Лараков. Вот чем от него пахло. — Итак, как давно Август Штанцлер обратил вас? Виконта передёрнуло, но он взял себя в руки: — Около… примерно две недели назад. — Это произошло с вашего согласия или против воли? — С согласия. Если бы не слух ламира, тихий шёпот сложно было бы уловить. — Это Штанцлер велел вам напасть на герцога Окделла? Серо-зелёные глаза на полноватом круглом лице с выражением страха метнулись на Ричарда, но тут же снова уставились в пол. Виконт кивнул. Рокэ глубоко вздохнул, чтобы не потерять терпение, которое и так было тоньше кошачьего уса. — Мы просидим здесь очень долго, если я буду вытягивать из вас всю подноготную, а приглашать кого-то, чтобы вам помочь, я считаю лишним и позорящим в первую очередь славный род Лараков. Так что будьте любезны, просто подтвердите всё то, что мне уже известно, но что следует знать моему оруженосцу — и вашему сюзерену. Ричард за спиной вздохнул резче, чем нужно. Рокэ хотел бы его поддержать, но сейчас это было невозможно. Лар, наконец, заговорил: — Двадцать второго Весенних Волн эр Август попросил, чтобы я пришёл к нему. Он… он положил передо мной старую книгу, где рассказывалось о ламирах, о том, что Франциск Оллар победил с помощью своих военачальников, потому что тех нельзя было убить. Рассказал о Гвидо Лараке. О том, что в моём роду были ламиры. Что Рич… герцог Окделл предал идеалы Великой Талигойи и верен теперь Вор… Алва и Олларам. И что я могу стать… что мой род вернёт своё былое могущество, что я смогу восстановить прежнее величие Надора. Что если на герцога Окделла нападёт ламир, то на меня не подумают, потому что в Надоре больше нет ламиров. Что, скорее всего, подозрение падёт на Манриков, потому что у них всех в крови запах красного дерева… А я — наследник по праву и смогу укрепить своё положение, если… женюсь на Айрис… Ричард дёрнулся к кузену, но Рокэ удалось перехватить его за локоть. Оруженосец послушно отступил назад, Рокэ на мгновение чуть сильнее сжал ладонь, прежде чем отпустить. — Что ж, рассчитано всё было достаточно верно. Вы согласились, Штанцлер вас обратил. Дальше? Виконт неотрывно смотрел на Ричарда, мелко подрагивая. Рокэ подавил желание брезгливо поморщиться. — Д-дальше я-я позвал Ричарда в трактир под п-предлогом того, что м-мы давно не виделись. Кансилльер дал мне… крови перед самым выходом, поэтому то, что вокруг были люди, мне… не мешало. Мы просидели долго, уже стемнело. Когда Ричард ушёл, я пошёл за ним. Когда… когда он с-свернул в один из переулков, где никого не было, я… я… — Вы напали на него, повалили и вгрызлись зубами в шею. Вас никто не учил, что нужно делать, поэтому вы действовали наугад. Вы не решились выпить его крови, ну, или, по крайней мере, выпили совсем немного, так что вы слышали его сердцебиение, когда уходили, но решили, что рваной раны будет достаточно, чтобы герцог умер. Ну и ещё вы малодушно желали лелеять мысль, что вы только ранили, а не убили. Я прав? Голос Рокэ был твёрдый и холодный, а взгляд тяжёлый, как могильная плита. Лар на мгновение замер, еле слышно уронил «Да, всё так», опустил взгляд в пол и весь сжался, словно хотел перестать существовать. Ну, это как раз можно устроить. — Вы покушались на жизнь своего сюзерена, долгое время являлись пособником врага Талига, а также, будучи ламиром, напали на человека, поставив тем самым тайну нашего существования под угрозу. Вас ждёт суд, но за подобную совокупность преступлений ламиров четвертуют. Лар, не поднимая головы, отчаянным жестом зарылся пальцами в волосы. Рокэ встал и, не глядя на предателя, вышел из комнаты дознаний. Его оруженосец, как и положено, последовал за ним, также не задержавшись ни на мгновение. *** Ричарду отчаянно хотелось напиться, и его действительно бесило, что он не может теперь этого сделать. Можно было бы попытаться, несколько бутылок касеры должны были всё-таки подействовать, но Ричард был уверен, что желаемый эффект был бы очень скоротечным, а значит — бессмысленным. Единственное, что ему оставалось — тренировка со шпагой, которая хоть немного помогла бы выплеснуть бурлящие внутри чувства, заставить не думать хоть некоторое время. День выдался ясный и жаркий, он провёл во дворе уже несколько часов и был уже насквозь мокрым, хоть и практически не чувствовал усталости. Небо уже начало окрашиваться в закатные тона, когда Ричард уловил звук отворяемых ворот, но не перестал атаковать невидимого противника. Остановился он, лишь когда почувствовал на себе чужой взгляд. Он тяжело дышал, а голова его была опущена. Когда его плеча коснулась чужая рука, Ричард не вздрогнул, хоть и не смог услышать, как монсеньор подошёл ближе. Он просто повернулся и уткнулся лбом в чужую грудь, понимая, что потом будет сгорать от стыда и смущения за такой жест, но сейчас не находя сил отказать себе в этом. Рокэ замер от его движения на долю мгновения, но после слегка приобнял одной рукой. Ричарда окутывал запах горячего песка и апельсинов, успокаивая, неся утешение. Они простояли так какое-то время, пока Алва не нарушил тишину: — Виконт Лар будет находиться под стражей вплоть до дня суда. Если ты не захочешь присутствовать — достаточно будет твоих письменных показаний. И в виду обстоятельств я лично попросил короля и кардинала, чтобы на заседании не было лишних зрителей. Ричард благодарно кивнул: — Спасибо. Рука Рокэ поднялась чуть выше, коснувшись небольшого участка кожи на шее между линией волос и воротником рубашки, заставляя табун мурашек пройтись по всему телу юноши. Ричард задержал дыхание, взмолившись Создателю, Абвениям и даже Леворукому, чтобы Рокэ не услышал, как его сердце взволнованно трепыхнулось в груди. — Я понимаю, что ты чувствуешь, — голос Рокэ был тихим и с толикой затаённой грусти. — Нельзя быть готовым к предательству, особенно от тех, кому доверяешь. От тех, кого любишь. Ричард резко поднял голову: — Я не предам вас, монсеньор. И только встретившись взглядом с синими глазами, он понял, как это прозвучало. Мгновенно его щёки стали пунцовыми, и его накрыло желание провалиться сквозь землю. Рокэ смотрел на него внимательно, словно заглядывая в саму душу. — Я хотел бы в это верить. *** Следующий день посвятили активной подготовке к сборам, основная сложность которых заключалась в том, чтобы никто не догадался, что Первый маршал намеревался покинуть Талиг несколько раньше намеченного срока. Рокэ познакомил своего оруженосца с Марселем Валме, который был одним из секундантов Алвы на памятной дуэли, и Ричард недоумевал, как такой франт вообще решил отправиться на войну. Но, одетый по моде, с завитыми светлыми волосами, ухоженный и весь из себя холёный, пахнущий дорогими духами и (неожиданно) сандаловым деревом и розмарином, Валме твёрдо вознамерился последовать за Первым маршалом куда угодно. Ричард был удивлён, но Рокэ как всегда невозмутим, так что Окделл решил довериться в этой явной авантюре своему монсеньору. Новость о том, что Герард Арамона тоже отправится с ними, принять вышло чуть менее спокойно. Ричард, конечно, также ни словом не выказал своего неудовольствия (бессмысленной ревности), но все его мысли и чувства наверняка привычно отразились на лице. Алва их или не заметил, или, что более вероятно, проигнорировал. А обижаться и дуться Окделлу было некогда. Покинув особняк на улице Мимоз рано утром, маршал и оруженосец вернулись в него только ближе к вечеру. Ричард не чувствовал человеческой усталости, но разъезды и встречи со многими людьми к концу дня пробудили лёгкую жажду. Юноша знал, что у монсеньора с собой есть фляга с кровью, но решил, что вполне сможет потерпеть до ужина. Въезжая в ворота особняка, Ричард поймал себя на мысли, что добрались домой они как раз вовремя — дольше справляться с голодом было бы уже затруднительно, а срываться и превращаться в жаждущее крови чудовище Ричарду не хотелось больше никогда в жизни. Но, передавая поводья конюху, Рокэ на долю мгновения замер, в некотором удивлении выгнул бровь и тут же вернул на лицо выражение невозмутимости. Когда они уже двинулись в сторону лестницы, к ним навстречу вышел Хуан. — Соберано, к вам гостья. Он сказал это, глядя на Ричарда, так что тот не совсем понял, относилось это к ним обоим или конкретно к нему, но все вопросы отпали, стоило им зайти в дом. — Айрис?! Сестра абсолютно не дала ему опомниться, налетев и заключив в крепкие объятия, но тут же взяла себя в руки и, вероятно, вспомнив этикет, отступила и присела перед Алвой в самом изысканном реверансе, на какой была способна. — Айрис Окделл. Прошу простить мою несдержанность, герцог. Надеюсь, моё неожиданное появление не доставит вам неудобств. Ричард проглотил слова о том, что это он должен был представить сестру своему монсеньору. Во-первых, это всё равно не возымело бы эффекта, а во-вторых, Алва, похоже, забавлялся происходящим. — Не беспокойтесь, юная эрэа, я счастлив с вами познакомиться. Он почтительно поклонился девушке, улыбнувшись, на что бледные щёки Айрис окрасились нежным румянцем. Ричард ощутил укол ревности. Не хватало только ревновать монсеньора к собственной сестре! Он решил, что сейчас самое время задать вполне очевидный вопрос: — Айрис, что ты здесь делаешь? Айрис взглянула на него, её губы задрожали, она сморщила нос, явно борясь с желанием заплакать. — Я не могла больше находиться там, Ричард, я не могла больше находиться там с ней! Он шагнул к сестре, приобнимая её, и та уткнулась ему в плечо, всё-таки заплакав. От неё пахло нагретым на солнце камнем, горной рекой и цветущими яблонями. Надором. Ричард с некоторым смущением и растерянностью взглянул на Рокэ. Тот вздохнул с какой-то странной долей смирения и приказал накрыть ужин в столовой на троих. — Какая бы ни была причина, не стоит задерживаться на пороге. Давайте утолим свои бренные потребности в пище, а после уже поговорим. *** Айрис пахла кровью — яркой, свежей, бегущей по венам с каждым ударом сердца. Первое потрясение от неожиданной встречи с сестрой заглушило голод, но сейчас он вновь дал о себе знать. Провожая сестру до выделенной ей комнаты, Ричард старался считать шаги, сжав кулаки до боли, чтобы обмануть разум, жажду, обоняние — всего себя. Но, видимо, Рокэ заметил что-то, а может быть, просто решил перестраховаться, потому что, зайдя в свою комнату, чтобы сменить запыленные одежды, Ричард обнаружил на столе бокал со свежей кровью. Он проглотил жидкость так поспешно, что даже не разобрал вкуса, но зато сразу почувствовал себя лучше. Теперь можно было спуститься в столовую. *** Айрис сбежала из родного дома от опеки матушки и отправилась в столицу в сопровождении солдат. Ричард был рассержен, расстроен и растерян одновременно. И ещё, конечно, он абсолютно понимал сестру и осознавал, что рано или поздно это должно было случиться. Уезжая из Надора, он обещал забрать её в столицу, и Айрис наверняка жила этим обещанием, но не дождалась исполнения обещанного. Но неужели она не понимала, что девушке её возраста и положения необходимо сопровождение? Если в обществе всплывёт её побег — её честь будет запятнана. Ричард совершенно не представлял, как исправить ситуацию, но монсеньор, как всегда, сохранял невозмутимую ясность ума. — Слухи неизбежно появятся, но открыто обвинять юную герцогиню не осмелятся, если мы представим со своей стороны благородную матрону и объявим, что эта, несомненно благочестивая, дама сопровождала юную герцогиню Айрис на всём пути от Надора до столицы. После ужина они втроём сидели в синей гостиной и пили кэналлийское. Айрис, видимо, только сейчас в полной мере осознавшая последствия своего необдуманного побега, притихла и с надеждой смотрела на герцога Алву. Ричард по этому поводу испытывал двойственные чувства: с одной стороны, он бы хотел, чтобы сестра так смотрела на него, но, с другой стороны, сам он тоже не имел ни малейшего представления, как ситуацию исправить, и потому решение Алвы одобрил заранее. — У вас уже есть какие-то мысли, кто бы это мог быть, монсеньор? Алва отпил из бокала и внимательно посмотрел на своего оруженосца: — Если вы одобрите предложенную мной кандидатуру, то я бы, несомненно, просил быть дуэньей вашей сестры вдову капитана Арамоны. Женщина безупречной репутации, исключительного воспитания. К тому же, её старшая дочь кажется ровесницей Айрис и могла бы быть её компаньонкой. Ричард недовольно поджал губы. Раз уж он уже решил дать Алве карт-бланш, идти на попятную было бы глупо, но ненависть и презрение к бывшему капитану Лаик были так глубоки, что доводы разума меркли перед этими чувствами. С другой стороны, у него самого вариантов не было, а в их короткую встречу в Октавианскую ночь женщина действительно показалась ему, по крайней мере, порядочной. Пережив короткую внутреннюю борьбу, Ричард кивнул. Алва тоже кивнул и поднялся. — Что ж, тогда не будем откладывать и пошлём за госпожой Арамоной прямо сейчас. Времени у нас в обрез, а обговорить детали лучше лично. Прибывшая с сыном вдова капитана Арамоны была явно удивлена достаточно поздним приглашением в особняк Первого маршала, но старалась не показывать этого, была собрана, внимательна и к представленной ей Айрис выказала положенное уважение. Сестра против приставленной к ней дуэньи не имела ничего, будущее знакомство с ровесницей ждала с нетерпением, а представления ко двору — с волнением и трепетом. Герцог Алва пообещал добыть два патента фрейлин и один придворной дамы, так что Ричард, не без облегчения, счёл проблему закрытой. *** Утром, практически одновременно с Энрике, принёсшим тёплую воду для умывания, в комнату к Ричарду явился Хуан с ежедневным бокалом «ламирского завтрака». Ричард понятливо кивнул и выпил его почти залпом. Кровь была кисловатой, как молодые яблоки. Вспомнилось, что от Айрис пахло цветущими яблонями. Неожиданно подумалось, что было бы любопытно узнать, какая её кровь на вкус. Но уже в следующее мгновение Ричард испуганно замер. Нет, ни за что, не дай Создатель! Айрис не должна узнать, кем он стал. И дело вовсе не в том, что существование ламиров следует держать в тайне. Ричарду была невыносима мысль, что сестра узнает, что он стал чудовищем, сродни Закатной Твари. А ещё он боялся, что она сама захочет стать ламиром. Быть юной, сильной, бесстрашной. И Ричард знал, что если бы он отказал ей — в характере Айрис найти того, кто согласился бы. Весь день Ричард провёл с сестрой, они много разговаривали о событиях, которые произошли после его отъезда из Надора, о дворцовых правилах и привычках, о предстоящей военной кампании. Айрис заявила, что почти не беспокоится за брата, ведь там, где Первый маршал — там победа. Не согласиться с ней Ричард не мог. Рокэ же большую часть дня провёл в кабинете за документами и письмами, дав Герарду Арамоне несколько заданий, с которыми новоиспечённый порученец расторопно справился. Особняк на улице Мимоз, а также герцогиня Окделл и госпожа Арамона с дочерью должны были остаться под присмотром Хуана. Под вечер приехали близнецы Савиньяк, Ричард проводил сестру в её покои и прошёл в синюю гостиную, где на столике уже стоял кувшин с вином и несколько пустых бутылок. Бокалов было пять, значит, ждали ещё кого-то. Запах вина смешивался с ароматом крови, так что было очевидно, что пить такой напиток будут только ламиры. Когда Ричард вошёл, Лионель поприветствовал его кивком, а Эмиль, улыбнувшись, в дружеском жесте хлопнул его по плечу: — Ричард! Рад видеть тебя! Ну, ты как, осваиваешься с новыми обстоятельствами? Старший младший Савиньяк смотрел с искренним участием и теплотой. Ричарду всегда казалось, что Эмиль относился к нему примерно так же, как и к Арно — поддерживал, подбадривал, беспокоился, как о брате. Окделл часто ловил себя на мысли, что по-доброму завидует Арно. И пусть Лионель держался сдержаннее и строже, Ричарду всё равно хотелось бы, чтобы и у него были два таких старших брата. Он слегка улыбнулся в ответ: — Пытаюсь. Старший старший тихо хмыкнул: — Росио потащил оруженосца во дворец спустя неделю после обращения, но мне не пришлось разбираться ни с одним случайным трупом. Так что, я думаю, Ричард справляется прекрасно. Окделл слегка удивлённо посмотрел на Лионеля, но слышать такую прямую похвалу было приятно. Лицо Лионеля оставалось бесстрастным, но в тёмных, холодных на первый взгляд глазах было явное одобрение. Эмиль же легко рассмеялся и потрепал Ричарда по волосам. Неотличимые друг от друга, они оба сладковато-горько пахли степными травами, но Эмиль ещё и жжёным деревом, а Лионель — грозовой прохладой. Алва сидел на краю стола, поигрывая вынутыми пробками от бутылок. — Пора бы уже привыкнуть, что теории я всегда предпочитаю практику. Через холл и по лестнице раздались шаги. — Входите, Валме! На весёлый крик Эмиля через мгновение появился означенный виконт. Стало быть, ждали его. Одет он был так, словно собирался на приём, а не на войну. — Проходите, Марсель, а то без вас пить перед долгой дорогой как-то неловко. Виконт удивлённо моргнул. — Я, конечно, весьма польщен, но перед дорогой? Мы куда-то едем? Алва ухмыльнулся хуже Закатной Твари, а Лионель хмыкнул: — А он и вправду не знает. Рокэ, я думал, вы нас разыгрываете! Эмиль пытался не улыбаться и придать своему голосу торжественный тон: — Марсель Валме, мы едем на войну. Виконт, казалось, был сбит с толку: — Разумеется, но… сейчас? Он оглянулся на Ричарда в поиске то ли ответа, то ли поддержки, но Ричард только кивнул. Первый маршал, наконец, оставил в покое винные пробки и поднялся: — Сейчас. Ждали только вас. Господа маршалы проводят нас до Летнего лагеря, там мы сменим лошадей и к нам присоединятся кэналлийские стрелки и варастийцы. Валме попробовал осознать услышанное. — Но… Мне нужно заехать домой, я не успел собраться… — Шпага при вас, личная печать тоже, остальное приложится. Короче, Марсель, если вы едете, то вы едете. Если нет, то все равно едете. До Летнего лагеря. Через пару дней Эмиль вас отпустит. Марсель принял из рук Ричарда бокал и отпил немного. — То есть, мы едем тайно? Лионель кивнул. — Можно сказать и так. Виконт лихо осушил бокал: — Хорошо, я готов! Эмиль задорно рассмеялся: — А из вас будет толк, капитан Валме! Взявшись было за кувшин, он передумал и обернулся к Алве: — Рокэ, прикажи́те подать другие бокалы. — Зачем? — Алва соскользнул со стола и по-кошачьи потянулся. — По мне и эти неплохи. — У меня рука не поднимется бить алатский хрусталь времен Арнольда Мелкого. — Эмиль, счастье даром не даётся… Нужно бить те бокалы, которые есть, а потом, — Ворон задумался, — подозреваю, что неалатского хрусталя у меня просто нет. Савиньяк засмеялся и разлил вино по пяти бокалам. Только тогда Валме, казалось, заметил, наконец, что Повелитель Скал тоже держит бокал с вином и кровью в своей руке. — Так всё же это была правда — вас убили. Ричард неловко пожал плечами. — Что-то вроде этого. — Даже не знаю, соболезновать вам или поздравлять. — Марсель улыбнулся извиняющейся улыбкой. Алва прервал их диалог: — Господа, давайте оставим соболезнования для наших врагов. Нас ждёт прелюбопытная кампания, и, надеюсь, нашим противникам соболезнования будут нужнее, чем нам. А что до нас — давайте жить, пока мы живы. Герцог залпом выпил вино. Лионель улыбнулся: — Хороший тост. — Так и будет. Эмиль осушил бокал и швырнул об пол. Ричард и Валме последовали примеру маршала, лишь на мгновение отстав от Рокэ и Лионеля.