cover me in sunshine

••• Так холодно. Сынмин кутается в тонкое одеяло, тупо пялясь в стену. Серый рассвет кляксой расползается по оконному проёму, далеко внизу, у серого асфальта, колышется прошлогодняя побуревшая трава. Весна приходит медленно, с трудом, тягуче, приходит и отступает, приходит и отступает, бесконечно, и лишь на отрезке с февраля по апрель видно, как едва заметные зимой сугробы почернели и скукожились у обочин. Это не Каннам – здесь никто убирает снег дорогими машинами, и никому нет дела до красивой картинки городских улиц. Ещё немного – и пальцы ног онемеют от холода. В небольшом шкафу есть тёплые носки Чонина, но Сынмин не имеет права их трогать, потому что Чонин будет ругаться. Чонин, наверное, ударит его, и будет прав – щенков нельзя воспитывать только пряником. Если неправильно дрессировать щенка с детства, взрослым пёс будет неудобным. – Я дома! …Что за глупость, в самом деле. Сынмин сжимается под пледом в комок, ругая себя за нелепые мысли. Чонин – ударить? Он даже касается только после устного разрешения, и Сынмин виновато скулит в подушку, думая о том, какой он мудак. Серое из окна расползается липкими лапами по стенам, и, кажется, забирается куда-то то ли под рёбра, то ли в живот, потому что Сынмин чувствует лёгкую тошноту. – Эй, ну… – Чонин пахнет моросью и прибитой к дороге пылью, его кожа едва заметно блестит от влаги. Он садится рядом и в качестве предупреждения постукивает по простыни рядом с плечом Сынмина. Следом на плечо опускает тёплая ладонь. – Я уже говорил тебе, чтобы ты брал любые мои вещи, да? Они общие. Наши. Возьми носки. Принести носки – неправильно. Добби дали носки, Добби свободен – до следующего серого промозглого утра, отдающего кислым кофе и плесенью в ванной, следующим утром всё встанет на привычный круг, повторяясь опять. Сказать, чтобы Сынмин взял сам – правильно. Дать понять, что за это не отругают, что не выкрутят руку, оставляя на предплечье неприятную жгучую боль. – Можно? – тихо говорит Сынмин, выглядывая из-под пледа. Он попросил бы одеяло тоже, но страшно и рот раскрыть. – Я могу взять твои носки? – Да. Встань и возьми их из шкафа, хорошо? Ты молодец. Хорошо. Это очень хорошо. Он хороший. Вообще-то, Сынмин не против быть щенком, которого дрессируют. Если рука хозяина ласковая, то это даже приятно, стыдно до румянца на щеках, но приятно до дрожи глубоко в груди. Когда Чонин говорит, что он молодец – внутри всё переворачивается, останавливается и тут же пускается вскачь сердце. Простой похвалы, короткой реплики, мягких слов достаточно, это создаёт больше прогресса, чем разговоры по душам и увещевания любить себя. Чонин понимает, действует проверенными способами, и это тоже хорошо. – Я взял, – тихо говорит Сынмин. Он должен чувствовать себя глупо, стоя голыми пятками на холодном полу и держа в руках свёрнутые аккуратным кулёчком носки Чонина. – Хорошо, ты… ты хороший, – иногда, когда Чонин хвалит его, у него срывается голос. Сынмин не знает, почему, но надеется, что это не от злости. – Теперь надень. Команды простые и чёткие, их приятно и легко выполнять. Сынмин ничего не знает о терминологии, но видел на ноутбуке Чонина вкладки с определениями. Давать этому название странно, но он не против, если Чонин так хочет. Он никогда не против, если Чонин хочет. Тёплая ткань едва ощутимо колет тонкую кожу ног, но это приятно, и ноги сразу же начинают греться, от чего Сынмин в удовольствии зажмуривается, стискивая в кулаках край футболки. Похоже на счастье. – Минни, посмотри, – глазах Чонина молчаливая преданность и что-то сродни поклонению, облечённому в величественную возвышенную форму. – Хороший мальчик. Внутри взрывается фейерверк. Сынмин кусает щёку изнутри, подавляя радостный вскрик. Он… хороший? В мыслях так можно говорить? Можно смаковать эти слова ещё много дней, вспоминая, если станет плохо, и думать о том, что Чонин считает его хорошим. – Так, теперь… теперь возьми мой свитер, – размеренно говорит Чонин. Он брасывает, наконец, уличную куртку и кидает её на пол. Сынмин машинально падает на колени, дрожащими руками хватаясь за грубую серую ткань. Это нужно убрать. Это нужно убрать сейчас, потому что это швырнули на пол, чтобы убрал он. И, если не убрать, то что-то случится, что-то плохое случится, и больше Чонин не назовёт его хорошим мальчиком. И как жить без этого, Сынмин не знает. – Оставь. Тёплые (на удивление, после улицы) руки Чонина ложатся поверх его рук – тёплое на холодном, твёрдое на дрожащем, и у Сынмина невольно вырывается хриплое хныканье. Это всё ещё нужно убрать, очень срочно. Чонин поднимается с пола с курткой в руках, бросает на кровать и ловит в объятия недовольно дёрнувшегося за курткой Сынмина. Прижимает к себе крепко, чтобы не думал о всякой ерунде. – Не трогай это, ты понял? – голос почти умоляющий, потому что иногда Чонин не понимает, как столько травмирующего дерьма умещается в слишком много думающей головушке его любимого. – Мы идём за свитером. Ты такой хороший. Ты всё делаешь правильно. Сынмин обмякает в его руках с тихим сдавшимся выдохом. Когда он приходит в себя, то может здраво оценить свои поступки и мысли, и это хорошо. – Прости, я… я сглупил, – выдыхает Сынмин, цепляясь пальцами за бока Чонина. – Давай пойдём за свитером, пожалуйста. Сейчас так делать не страшно, потому что Чонин, конечно, не позволит ни на что наткнуться. Он идёт вперёд, а Сынмин двигается назад, ведомый его надёжными руками, и ему совсем-совсем не нужно ни о чём думать, ведь Чонин обо всём позаботится. – Давай, возьми свитер. Тебе нравится жёлтый, да? Он нравится тебе, ага? – Чонин немного дразнится, но по-доброму, без издевательства, просто ласковая усмешка, от которой становится тепло внутри. – Достань его. Мой хороший. Он молодец. Хороший. Когда руки Чонина выпускают его из объятий, из груди вырывается лёгкий стон разочарования. Чонин отходит на пару шагов и прислоняктся спиной к стене – руки в карманах простых серых спортивных штанов, расслабленный внимательный взгляд, серьёзное лицо, выдающее нешуточность положения: не ослушайся, не отходи от правил, и всё будет хорошо. Сынмин, словно заворожённый, тянется к ящику, где вперемежку аккуратно сложены его и Чонина худи, свитера и толстовки. В комнате становится темнее – слабое серое небо заволакивает тёмными тучами, предвещая первую грозу или липкий снег. Сынмин едва ли замечает, машинально доставая жёлтый свитер: на ощупь, это его любимый, он узнаёт тонкую вязь и шероховатость ткани. – Хорошо, – тут же звучит рядом. – Теперь надень его. Ты совсем замёрз, да? Сынмин осторожно кивает, окончательно проваливаясь в тёплое забытьё. Здесь нет страха, нет прошлого, нет травм и боли, здесь есть чёткий, размеренный голос Чонина, отдающий понятные и простые команды, слушаться его легко, приятно, греет в груди. Сынмин натягивает свитер, немного запутавшись в рукавах по пути, и чувствует, как по животу расползается навязчивый жар – он хороший, он всё делает правильно, и его обязательно похвалят. Чуть заметно колючая ткань моментально согревает, Сынмин обнимает себя руками, затуманенно смотря на Чонина – тот почему-то немного расплывается перед глазами, но внутри так хорошо, так тепло, что Сынмину кажется, будто ярко засветило солнце. Кажется, что их с Чонином окутывают плотным коконом звонкие весёлые лучики, колюче щекоча бока. Он не видит, как за окном с каждой минутой темнеет, и в отдалении глухо ворчит первый гром. – Умница, такой молодец, – одобрительно говорит Чонин, и немного улыбается – Сынмин хочет скулить и не замечает, как тихий звук вырывается из его груди; это что-то полусобачье, между скулежом и воем, но это просто потому, что ему хорошо, что он хороший, и он всё равно не в состоянии контролировать это. В лёгких домашних шортах становится неуютно и тесно. Чонин отрывается от стены и садится на матрас. – Ты так замечательно справляешься. Иди сюда, мальчик, давай. Повторять дважды не нужно – Сынмин на ватных ногах делает три шага, всё ещё обнимая себя руками, не для защиты, а чтобы согреться. Это не имеет смысла, ему давно тепло, а на виске проступает едва уловимая влага, выходящая изнутри и выпускающая часть горячего жара. Сынмин подходит и становится напротив. Сидящий Чонин в три раза ниже него, но Сынмин чувствует себя крошечным под его спокойным терпким взглядом, немного съёживается, вжимая голову в плечи, и подобострастно смотрит из-под сложенных домиком бровей. – Хорошо. Теперь ложись на мои колени. На живот. Приказы не оспариваются, даже если Сынмин хочет умолять видеть лицо любимого – из уголков глаз брызгают крошечные слезинки, подбородок дрожит, но это из-за удовольствия, из-за того, как правильно и нужно его хвалят за каждый шаг. В голове туман и звон, и никаких связных мыслей, всё похоже на инстинкты и желание. – Цвет? Эй, мой хороший? – голос Чонина далёкий и мягкий, и Сынмин чувствует, как его губы складываются в слово – “зелёный” – почему он говорит? Хорошие щенки слушают команды и выполняют их, и никто ничего не говорит. – Отлично. Ложись. Тело опускается на твёрдые бёдра Чонина, и Сынмин резко коротко вскрикивает, чувствуя давление там, где это необходимо. – Молодец, умница, – говорит Чонин, гладя его, как кота, от загривка до копчика, рука задерживается рядом с задницей, но возвращается к шее. Движение повторяется, спокойное, неспешное, в нём есть свой очаровательный ритм. Сынмин не смеет двинуть бёдрами, хотя внутри зудит желание, но ему не давали приказа – ему сказали лечь, и он лёг. Он хороший, не ослушается. – Такой хороший мальчик, – вторая рука трепет по волосам, как забавного щенка. – Можешь подвигаться, если хочется. Сынмин толкается в чужое бедро, когда отзвуки слов ещё висят в воздухе солнечной дымкой. Он не слышит ничего, и не уверен, что услышал бы что-то, кроме голоса Чонина, говорящего ему, что делать. Гром звучит близко, словно огромные листы стали разрывают надвое колоссальные руки небесных великанов – и темнота становится почти ночной. Сынмин двигает бёдрами равно и спешно, стремясь высвободить жар, извивается на коленях Чонина, и тот гладит его по спине, чешет за ухом, треплет по волосам, и его голос звучит стократно громче первой грозы. – Хороший мальчик, – голос Чонина – в такт движениям рук, тихий и неспешный. От него у Сынмина глубоко внутри зарождается глухой потерянный рык, а бёдра двигаются сами. Ему нужно, ему очень, очень нужно, пожалуйста. – Ты был таким хорошим. Ты всё делаешь правильно. Замечательный. Хороший мальчик. Да, да, Сынмин был самым хорошим мальчиком, это про него, и он будет хорошим всегда, он будет делать всё, что ему скажут, и его будут хвалить ещё больше. – Давай, ты можешь кончить, да? Хороший мальчик. Сынмин обессиленно стонет, догоняя яркое, горячее удовольствие, и двигается ещё минуту, пока не начинает скулить от излишней чувствительности. Тогда валится рядом с Чонином, сползая с его коленей – на них тёмное пятно, и на тоненьких шортах Сынмина тоже – и Чонин неловко накидывает угол одеяла, прикрывая своё возбуждение. Сынмин двигается, словно под водой, все тело наливается тяжестью, но он просяще смотрит на Чонина снизу вверх, раболепно тянется к одеялу – только бы позволил. – Ты хочешь?.. – Сынмин резко кивает несколько раз, и ждёт разрешения. Чонин тихо выдыхает. – Хорошо. Сынмин тут же отбрасывает угол одеяла и тянет к штанам, чтобы снять их, но его руки отталкивают – не снимать, разрешено только так. Тихий обиженный стон вырывается из груди, но Сынмин не смеет ослушаться, прикладывается щекой к бедру и трётся – мягкая ткань спортивных штанов тонкая, едва заметно шершавая. Сынмин привстаёт немного на локтях и широко лижет через штаны – Чонин тихо несдержанно стонет, его пальцы вцепляются в одеяло, держась за него крепко. Это не устраивает, Сынмин просяще касается его руки и переносит ладонь себе на волосы – погладь, сожми, дёрни, что угодно, но не оставляй. – Ах… Хороший мальчик… – задушенно шепчет Чонин, пальцы судорожно вцепляются в волосы. – Давай, ну! Гром разрывает небо прямо у них над головами, но Сынмин не слышит, у него в ушах устало и гулко, у него в ушах только голос Чонина и тишина перед грозой. Сынмин широко лижет через штаны – наверху слышится короткий вскрик, Сынмин лижет снова, на штанах расползается мокрое тёмное пятно, и ему хочется поклоняться – это из-за него, он был хорошим и из-за него у Чонина этот беспорядок. – Да… хороший мальчик, молодец… – едва слышно шепчет Чонин. Он так возбуждён, ему много не надо, его уже достаточно завело, когда Сынмин возился у него на бёдрах, теперь ему нужно совсем чуть-чуть, ещё совсем немного… – Давай, ещё… хороший… Он не успевает договорить, Сынмин обхватывает губами через штаны и делает два движения вверх-вниз – Чонина со сдавленным стоном выгибает, он мёртвой хваткой вцепляется в волосы Сынмина, прижимая его лицо к паху. Сынмин чувствует ртом быструю пульсацию, под губами расплывается горячее тепло, и Сынмин удовлетворённо лижет несколько раз, помогая окончательно освободиться. Он сам словно кончил ещё раз – дыхание такое же сбитое, как у Чонина, ему также хорошо, и это так замечательно, что он почти мурлычет, щекой притираясь к мокрому пятну. – Тише, мальчик, тише, – шипит Чонин, за волосы осторожно оттаскивая от себя – слишком чувствительный сейчас. – Хороший мальчик. Спасибо, Минни, ты был самым хорошим. Внутри разливается мягкое тепло, слово его окутали солнечными лучами, укрыли и спрятали ото всех. Сынмину больше не холодно – хорошим мальчикам всегда тепло. •••