Надзор на каникулах

Пилецкий, не выпуская Сашу, поволок ее по лицейскому саду. Она упиралась, стараясь вырваться, но хватка инспектора была на удивление крепкой. Шагая по ухоженным дорожкам, он гневно бубнил себе под нос что-то о невоспитанности, хулиганстве и позоре, который Саша навлекла на светлые стены лицея. Инспектор решительно распахнул двери класса, и в наступившей тишине прозвучало его громогласное: — Александра Пушкина! Перед всем собранием! Объяснитесь! Саша, оглядев притихших лицеистов, поправила растрепанные волосы и вызывающе вскинула подбородок. — Что тут объяснять? Защищала свою честь и честь подруги! — выпалила она, не чувствуя ни малейшего раскаяния. Пилецкий побагровел и затараторил на французском: — Это не метод! Нельзя решать вопросы кулаками, тем более с применением оружия! Вы подаете дурной пример остальным ученикам! — он жестом указал на угол класса. — Встаньте там и подумайте над своим поведением! И чтобы я больше не видел ничего подобного! Саша, презрительно фыркнув, прошествовала в указанное место, всем своим видом демонстрируя неповиновение. — Не увидите, господин инспектор, — сообщила она, и тут же опустила глаза долу, мило хлопая длинными ресницами. Едва она заняла свое место в углу, как в классе воцарилось напряженное молчание. Лицеисты украдкой поглядывали на Сашу, одни с осуждением, другие с восхищением. Корф, стоявший у двери, злобно ухмылялся, наслаждаясь моментом. Иванка, сидя за своим столом, с тревогой смотрела на подругу, понимая, что ее ждет серьезное наказание. Пилецкий, откашлявшись, попытался контролировать ведение урока. Но как только его отвлекли слуги, пришедшие доложить о приезде экзаменаторов, Саша шмыгнула за свой стол с лукавой улыбкой. Пока Пилецкий вел переговоры с экзаменаторами, атмосфера в классе постепенно начала меняться. Ученики, сначала скованные присутствием инспектора, начали перешептываться, обсуждая недавний инцидент. Некоторые откровенно посмеивались над тем, как Саша, несмотря на всю строгость правил, все-таки сумела поставить Корфа на место. Другие, наоборот, осуждали ее за дерзкое поведение и нарушение дисциплины. Иванка, заметив, что учитель тоже отвлекся, тихо подошла к Саше и присела рядом. — Ты сумасшедшая, — шепотом сказала она, но в ее глазах светилась искренняя забота. — Знаешь, что теперь будет? Саша пожала плечами, стараясь выглядеть невозмутимой. — Пусть делают что хотят. Я уже устала терпеть эти постоянные придирки. Если бы не ты, я бы давно уже дала ему по зубам. Иванка покачала головой. — Да, но теперь тебе точно не поздоровится. Может, попробуем придумать какую-нибудь историю, чтобы смягчить наказание? Саша усмехнулась. — Ну уж нет! Пусть знают, что я не собираюсь прогибаться под кого угодно. Особенно под таких, как Корф. Иванка вздохнула, понимая, что переубедить подругу практически невозможно. Она знала, что Саша всегда была упрямой и гордой, но сейчас эта черта характера могла обернуться против нее самой. Тем временем Пилецкий вернулся в класс, и его взгляд сразу упал на Сашу. Видно было, что он пытается сдержать раздражение. Подойдя к ее столу, он остановился и долго смотрел на девушку, размышляя, как поступить дальше. — Кажется, вас слишком давно пороли, — сказал он задумчиво. — Да, — она лучезарно улыбнулась, хоть и чувствовала фантомную боль в спине, — а потом телесные наказания отменили. — Плохо, — хмуро кинул инспектор. — Но не волнуйтесь, Пушкина, я сегодня же займусь написанием прошений. — Как много усилий, чтобы избить девушку, подумать только… — протянула она насмешливо. — Воспитанные девушки не дерутся, не грубят и не сбегают на дуэли. Которые, кстати, женщинам запрещены под угрозой заключения! — Ну так отправьте меня в карцер, — весело предложила Саша, отчего Иванка тотчас же побелела и что-то яростно зашептала ей. — Ох, что за характер! — вскричал с досадой Пилецкий. На помощь пришел Куницын, добрый преподаватель политических наук. — Мартын Степанович, — попытался он увещевать инспектора, — конечно, проступок серьезен, но может имеет смысл поговорить о нем после экзамена и встречи с Державиным? — А не много ли чести… — пробормотал Пилецкий, зло сверкнув очками. Саша храбро выдержала этот взгляд. — Возможно, — Куницын продолжал улыбаться, — Александра прочитает свои лучшие стихи и прекрасно сдаст экзамен по словесности. — Стихи? — в пальцах инспектора появилась черная книжечка, в которую Александра записывала, что в голову взбредет. — Давайте, я вам зачитаю, что эта особа сочиняет. — Не посмеете! — воскликнула Саша. В классе воцарилась мрачная тишина. Иванка схватилась за голову, остальные испуганно переглядывались, а Пилецкий угрожающе потянулся за указкой. Атмосфера в классе накалилась до предела. Все взгляды были прикованы к Саше и Пилецкому, который держал в руках черную книжицу стихов. Учитель медленно перелистывал страницы, его глаза внимательно изучали каждое слово, написанное рукой дерзкой ученицы. В комнате царила гробовая тишина, нарушаемая лишь шелестом страниц. — «Не посмеете»?! — повторил Пилецкий, приподнимая брови. — Ах, мадемуазель Пушкина, вы даже не представляете, на что я способен ради поддержания порядка в этом учебном заведении. Саша напряглась, готовая к любому повороту событий. Ее сердце бешено колотилось, а мысли метались, пытаясь найти способ избежать публичного чтения своих стихов. Эти строки были слишком личными, слишком откровенными, чтобы делиться ими с кем-либо, особенно с такими людьми, как Пилецкий. Куницын, заметив нарастающее напряжение, снова вмешался: — Мартын Степанович, давайте вспомним, что стихи — это искусство, которое требует особого подхода. Лучше обсудим их позже, в спокойной обстановке. Пилецкий бросил раздраженный взгляд на своего коллегу, но, видимо, слова Куницына задели его за живое. Он закрыл книжицу и положил ее на стол. — Хорошо, хорошо, — проворчал он. — Но знайте, мадемуазель Пушкина, что ваше поведение и творчество будут тщательно рассмотрены. А пока… — он сделал паузу, подбирая слова, — пока вы остаетесь под моим наблюдением. Никаких поблажек, никаких исключений. — Да, как же я могла забыть? Месье тюремщик, месье надзиратель… — Прошу прощения? — он остолбенел, услышав тихое и дерзкое бормотание. — Прощаю, — ответила девушка с подчеркнутым милосердием. Класс замер в ожидании реакции Пилецкого. Его лицо побагровело от возмущения, а очки опасно засверкали. Казалось, что в любую секунду он мог взорваться от гнева. Но вместо этого глубоко вдохнул, пытаясь взять себя в руки. — Мадемуазель Пушкина, — начал он, пытаясь сохранить спокойствие, — вы переходите все границы допустимого. Ваше поведение становится невыносимым. Или вы немедленно исправитесь, или я буду вынужден принять самые жесткие меры. Саша, однако, не собиралась сдаваться. Она сложила руки на груди и посмотрела на инспектора с вызовом. — Исправлюсь? — переспросила она с иронией в голосе. — А что именно вы предлагаете исправить, месье Пилецкий? Мои стихи? Мою любовь к справедливости? Или, может быть, мою неспособность терпеть несправедливость? Пилецкий нахмурился еще сильнее. Он понимал, что Саша намеренно провоцирует его, но не собирался уступать. — Ваши дерзость и непокорность однажды станут вашим концом, мадемуазель Пушкина, — предупредил он. — Советую задуматься о последствиях своих действий и прекратить весь этот бред. — Последствия? — усмехнулась Саша. — О, я прекрасно знаю, какие последствия меня ждут. Но знаете, что? Я предпочту столкнуться с ними, чем стать той покорной девицей, которой вы хотите меня видеть. Иванка, наблюдавшая за этой перепалкой, нервно теребила край платья. Она знала, что Саша идет на риск, и боялась, что подруга сама роет себе яму. Но остановить ее было невозможно. Пилецкий, поняв, что дальнейший диалог бесполезен, решил сменить тактику. Он обратился ко всему классу: — Сегодня после обеда состоится экзамен по словесности, под началом самого Гавриила Романовича Державина. Александра Сергеевна Пушкина на него не идет. А теперь продолжаем урок. Внутри у девушки все оборвалось. Показалось, что остановилось время и вместе с ним разбилась вдребезги сама жизнь.