Тексты для Исторических Приключений

Далеко за городом, на опушке густого букового леса, всхрапнув, на миг застыл вороной конь под седлом, где при внимательном рассмотрении можно было заметить клеймо местной жандармерии. Конь фыркнул, гордо тряхнул чёрной гривой и, демонстративно поддав задом, сбросил с себя седока — прямо в пожухлые кусты бересклета. Вид у него при этом был самый злоехидный, словно бы конь говорил: «Что, съел, разбойничья твоя рожа?» После этого послышался затихающий топот копыт по устланной опавшими листьями и сосновыми иглами земле. Изрядно распухшая от полученных в жандармерии побоев разбойничья рожа принадлежала молодому гайдуку по прозвищу Заячья Губа, ближайшему сподручнику атамана Мэрджелату, звавшемуся Жёлтой Розой. Парень кое-как выбрался из кустов и, отряхиваясь, пробормотал: — Вот уж свезло. Спасаюсь от петли, а тут ещё и одер пакостливый. Жандарм есть жандарм, двуногий он или четвероногий! Справедливости ради он признавал, что спас его от петли тоже жандарм — ротмистр Чобану, прямо в тюремном дворе, куда Заячью Губу привезли на телеге избитым до полусмерти. Ротмистр ухитрился втихаря отпереть замок на его кандалах, после чего разбойник, бывший когда-то цирковым акробатом, взлетел в седло стоявшего рядом жандармского вороного — и был таков. При этом оглоушив по башке хозяина коня и пнув в коленку самого ротмистра — для пущей конспирации. Вот только сейчас справиться с наглой животиной не сумел — по правде говоря, он едва держался в седле, преодолевая боль в избитом, изломанном теле. Беглец осмотрелся, почесал кудлатый белобрысый затылок и вдруг усмехнулся: — А Чобану-то ловко это дельце провернул… Мэрджелату оценит. И, прихрамывая, исчез в лесной чаще.

***

А тем временем в жандармерии ротмистр Чобану, сидя за столом и наливая в стакан ракию из припрятанной пузатой бутылки, уныло размышлял вслух о превратностях судьбы. — Ну вот, опять я вляпался, провалиться бы в ад этому Мэрджелату! Но не мог же я, в конце концов, просто смотреть, как его чёртова Зайчика вздёрнут, мы же дрались вместе на одной стороне. Теперь треклятый Мэрджелату решит, что он мой должник. И, дьявольщина, того и гляди ещё и розы пришлёт… Он глотнул из стакана, поморщился и меланхолично добавил: — Жёлтые.

***

Конечно же, так и вышло. Причём каналья посыльный из цветочного магазина, невзирая на строгое предупреждение ротмистра, сделанное заранее, притащил-таки букет треклятых жёлтых роз к нему домой, когда Чобану был на службе. Благо, его супруга Стефания, не будучи дурочкой, объяснила своей матери, приехавшей помогать ей нянчиться с новорождённым Андрусем, что цветы от мужа. Хвала Всевышнему, никакой компрометирующей карточки к букету не прилагалось. Но, зная историю сложных взаимоотношений ротмистра с Жёлтой Розой, она немедля пристала к тому с расспросами, едва он явился домой и даже сапоги не успел снять. Ротмистр с тоскливой злобой посмотрел на злополучный букет, красовавшийся в хрустальной вазе, не стал запираться и честно рассказал жене, как спас атаманова дружка от заслуженной петли. Стефания, конечно, всплеснула руками и полушёпотом, чтоб не услыхала мать, запричитала: — Сергиу, как можно было так рисковать ради этого разбойника?! Тебя же могли заподозрить и арестовать! — Минула кара сия меня, дурака, с Божией помощью, — вздохнул ротмистр, целуя жену в лоб. — Не плачь, милая, я же признаю, что дурак, и надеюсь: Всеблагой Господь наставит меня на путь истинный. Увы, не наставил.

***

Сведения о том, что шайка Мэрджелату планирует совершить нападение на карету с дочкой господаря, чтобы взять девушку в заложницы и впоследствии обменять на арестованных сподручников, ротмистр получил от своего давнего осведомителя, корчмаря Попеску. А тот, в свой черёд, — от другого корчмаря, Ботезату, знавшего, что Попеску якшается с жандармами, и надеявшегося разделить с ним щедрую награду за поимку разбойников. Точнее, за поимку Мэрджелату, в прошлом знатного аристократа, а теперь, после каторги и побега, члена революционного «Братства». Ротмистр глянул на угодливо моргавшего Попеску почти с ненавистью. Сам дьявол принёс его с такими вестями. Чобану ни на какую награду не рассчитывал, как и на повышение по службе. Единственное, что он мог получить — головную боль или пулю в лоб, которая навсегда исцелит его от этой боли. Но надо было срочно действовать, предварительно продумав, как именно. Это и было самым сложным. Он небрежно кивнул Попеску, затемно влезшему к нему в пролётку, — кивнул в знак благодарности за верную службу, но только и всего. Глянул на вытянувшуюся физиономию корчмаря и нехотя проронил: — Если операция пройдёт успешно, получишь свои… — он чуть не добавил «тридцать сребреников», — свои деньги. Про себя он решил, что операция ни в коем случае удачно не пройдёт, он к этому все силы приложит. Но, хотя он всю ночь ломал голову над тем, как же ему поступить, так ничего и не придумал, только заработал всё ту же головную боль. Причём ему пришлось лежать в супружеской постели смирно и не ворочаться, чтобы сладко посапывавшая рядом Стефания ничего не заподозрила. Всё, что он мог сделать наутро — это напроситься у начальства в охрану дочери господаря, прекрасной Катрине. Он должен был там быть — и точка.

***

Утро выдалось славным, ослепительно солнечным, и, если бы не терзавшее ротмистра мучительное беспокойство, он от души любовался бы голубым небом с плывущими по нему лёгкими перистыми облачками и пышно разросшимся благоухающим цветником вокруг резиденции господаря. И госпожой Катриной, такой же яркой, как этот цветник, и лёгкой, как облачко, в своём голубом дорожном костюме и шляпке с пером. Её сопровождали две прехорошенькие юные прислужницы и офицер охраны в чине капитана, которому было также предназначено место в карете господарской дочки. Слава Богу. Напрашиваться в карету Чобану не осмелился бы — кто он такой? Зато он гарцевал у правой вызолоченной дверцы на своём гнедом жеребце, хмуро наблюдая, как госпожа Катрина оживлённо беседует с капитаном. Чобану даже знал его имя — Стефан Кодряну, слывший не только дамским угодником, но и храбрым боевым офицером. Что ж, прекрасно, будет кому защитить господарскую дочь в случае необходимости. Чобану истово надеялся, что такая необходимость не наступит, но ему оставалось полагаться лишь на Божью милость, свою удачу и благородство Мэрджелату. Благородство разбойника, ха-ха. Карета тронулась с места, колёса зашуршали по гравию дорожки, и через несколько часов пути, довольно утомительного, кавалькада достигла букового леса, где не так давно скрылся Заячья Губа. Госпожа Катрина всего раз за всю дорогу остановилась в местечке под названием Ганице испить свежей воды и раздать милостыню побирушкам у церкви. Вот уж зряшное занятие, право. Ротмистр смотрел в оба — среди побирушек, тянувших грязные руки за медью, наверняка находились шпионы Мэрджелату. Он бы удивился, если бы их там не было. Кавалькаде следовало преодолеть остаток пути до монастыря бенедиктинок, куда и устремлялась прекрасная паломница. Но как раз на этом пути и лежал пресловутый буковый лес. Наконец карета с четырьмя всадниками-жандармами позади неё въехала под его сень, показавшуюся ротмистру весьма и весьма зловещей. Солнечный свет здесь едва пробивался сквозь густую листву. Воздух был наполнен запахом прелых листьев, а тишину нарушал лишь скрип колёс да иногда — отрывистое лошадиное ржание. Даже птичьего щебета не слышно — мелькнуло в голове у Чобану. Он почувствовал, как у него холодеет спина. Он был твёрдо уверен: если Мэрджелату решил напасть, то сделает это здесь. И не ошибся. Раздался пронзительный свист, и из-за деревьев выскочили всадники в тёмных плащах, перекрыв дорогу и открыв беспорядочную пальбу. Первым рухнул наземь пронзённый пулей кучер. Лошади панически заржали, карета покачнулась и остановилась. Капитан Кодряну мгновенно выхватил пистолет, выскочив на её подножку. Чобану выдернул из ножен саблю, но заметил, что среди нападающих нет ни Мэрджелату, ни Заячьей Губы. «Это не они, — лихорадочно подумал он под грохот выстрелов. — Это не они, чёрт возьми!» Но кто же тогда? В горячке боя он даже не понял, что пуля просвистела мимо самого его уха, оцарапав шею, лишь ощутил мгновенную резкую боль, и под воротник поползли тёплые капли. Он схватился на саблях с коренастым бородатым разбойником, который рубился неистово и умело — ротмистру пришлось приложить немало усилий, чтобы свалить его наземь. Запыхавшись, он оглянулся, и сердце у него оборвалось. За время короткого поединка карету окружили разбойники, и, когда Чобану, стиснув зубы, бросился на помощь, было слишком поздно. Госпожа Катрина исчезла — на полу кареты съёжились, закрывая головы руками, только насмерть перепуганные прислужницы, а поперёк подножки распростёрлось окровавленное тело капитана Кодряну. Его глаза уже остекленели. Остальные жандармы тоже были убиты, двое сброшены с сёдел, труп последнего обезумевшая лошадь уволокла в лесную чащу. Чобану, не раздумывая, направил коня вслед похитителям, хотя обречённо понимал, что в одиночку ему с ними не справиться. Но какая разница — ведь это его долг, пусть даже он разделит судьбу капитана Кодряну и своих сослуживцев. Ротмистр скакал, пока обессилевший конь не сбавил шаг. Тут он и увидел выступивший из-за ветвей тёмный силуэт всадника. Он успел вскинуть пистолет, но тут же с невероятным облегчением услышал знакомый ехидный голос Заячьей Губы: — Ну что, жандарм, опять влип? Не пальни в меня только. Не для того спасал. Навстречу ротмистру выехал сам Мэрджелату — высокий, с непроницаемым взглядом карих глаз и свежим шрамом на левой скуле. Чуть поодаль, ухмыляясь, восседал в седле Заячья Губа. — Вы собирались её украсть, но вас опередили, чёртовы вы прохвосты, — задыхаясь, выпалил Чобану. — А вы, ротмистр, чёртов идиот, — холодно отрезал Мэрджелату. — Не знаю, что мешает мне вас прикончить, ведь именно ваше окаянное присутствие сорвало мне весь план. Какого растреклятого рожна вы влезли в это дело? Сказать, что Чобану оторопел, — значит ничего не сказать. — Вы… вы не тронули госпожу Катрину из-за моего присутствия? — пробормотал он, заикаясь. — Вы серьёзно? — Ты бы заткнулся, жандарм, а? — посоветовал Зайчик, продолжая криво ухмыляться. — Да, святой отец не хотел тебя укокошить, но сейчас у него просто руки чешутся всадить в тебя пулю. — Ты тоже заткнись, Зайчик, мне переводчик не нужен, — ровно произнёс Мэрджелату, сверкнув глазами. — Ну и что же мне с вами делать, господин ротмистр? Чобану вдруг ощутил навалившуюся на него огромную усталость после бессонной ночи, всех напряжённых размышлений и отвратительной кровавой схватки. Он даже покачнулся в седле. — Я слушаю! — процедил Мэрджелату. — Скажите сперва, кто же похитил госпожу Катрину? — упрямо проговорил Чобану. На скулах главаря заходили желваки, но он, сделав над собой явное усилие, сухо отчеканил: — Шайка Барбанеагра, Чернобородого. Этот скот частенько становился у меня поперёк пути. — Становился? — машинально уточнил ошеломлённый ротмистр. — Значит, уже не становится? — Какой сообразительный, — похвалил Заячья Губа, вновь расплываясь в ехидной ухмылке. — Даже не скажешь, что жандарм. Ослепительная догадка и правда молнией вспыхнула в измученном мозгу ротмистра. — Вы отбили её! — выкрикнул он, направляя коня в сторону попятившегося жеребца Мэрджелату. — Скажите же, что она у вас, Господи Боже! — Совершенно необязательно так высокопарно именовать нашего атамана, — немедленно ввернул Заячья Губа. — Вполне хватило бы и «святого отца». — Зайчик, ты заткнёшься наконец? — грозно осведомился побагровевший Мэрджелату. Было заметно, что он снова стискивает зубы, но Чобану внезапно понял — это для того, чтобы не улыбнуться. — Ладно, господин ротмистр, допустим, вы правы. Люди Чернобородого сделали за нас всю грязную работу, а мы перехватили у них господарскую дочурку, чтобы обменять на своих людей. Ну? Что теперь скажете? Ротмистр как-то совершенно внезапно успокоился. — Скажу, что вам, как благородному человеку, следует отпустить её. Вам не пристало воевать с девицами, уподобляясь этому… Чернобородому, которого вы сами только что назвали скотом, — тихо, но твёрдо произнёс он, глядя в холодные глаза главаря. — Может, вам и удастся совершить этот обмен, но вы же понимаете, что потом за вами и за вашими людьми начнёт охотиться всё войско господаря, и ваше тактическое преимущество станет лишь временной отсрочкой. Если же я расскажу господарю, что именно вы спасли госпожу Катрину из лап Чернобородого, что не вы перебили жандармов, он наверняка согласится сам отпустить ваших сподручников. Он тоже благородный человек. — Не смешите, — проворчал Заячья Губа, с досадой дёргая своего коня за повод. — Неужто поведёшься, святой отец? — Тебя не спрошу, — отрезал тот, разворачивая вороного. И, уже исчезая, обернулся к Чобану: — Если ещё раз встретимся — стреляйте первым, мой вам совет. Ротмистр сидел в седле и оцепенело смотрел им вслед, пока оба силуэта не скрылись за деревьями. Чобану упрямо решил отправиться за ними — пусть убьют! — но тут до его слуха снова донёсся конский топот. Он не поверил своим глазам, когда увидел бледную, как мел, дочку господаря, верхом на подскакавшей рыжей кобыле. Руки Катрины были прикручены к лошадиной шее, рот завязан какой-то грязной тряпицей, но голубые глаза мятежно сверкали. Опомнившись, ротмистр поймал её лошадь за повод, быстро освободил девушку от пут и кляпа и пересадил на седло впереди себя. Катрина яростно отплёвывалась и тёрла рот ладонью, но потом обернулась к ротмистру, бережно державшему её за талию. — Всё закончилась, — мягко проговорил он. — Теперь вы под моей защитой. Поедемте к карете, я сам сяду на козлы, и мы вернёмся обратно в город. К его полнейшему изумлению, Катрина протестующе замотала растрёпанной головой. Своей щегольской шляпки с пером она, разумеется, давно лишилась, и теперь белокурые локоны беспорядочно падали ей на плечи. — Мэрджелату… — еле выговорила она. — Он не тронул и не тронет вас, — заверил её ротмистр. — Я знаю, — уже твёрже закончила Катрина. — Он… он убил того, другого разбойника… — она содрогнулась. — Расскажите об этом своему отцу, — со вздохом посоветовал Чобану. По щекам Катрины покатились слёзы, но голос остался решительным: — Я расскажу. Но прежде всё же хочу совершить своё паломничество. Пожалуйста, — она утёрла щёки. — Пожалуйста. Поедемте в монастырь. Ведь нас… нас охраняет Жёлтая Роза, — голос её упал до шёпота. «Не хватало только, чтобы эта маленькая романтичная дурочка в него влюбилась», — обречённо подумал ротмистр, но лишь кивнул. Что ему ещё оставалось?

***

В участке с радостью, к которой примешивалась изрядная толика зависти, встретили известие о грядущем повышении ротмистра Чобану до штаб-ротмистра за спасение дочери господаря. И с недоумением — известие о том, что господарь велел освободить из тюрьмы троих сподручников Мэрджелату, Жёлтой Розы. Один ротмистр знал, в чём тут дело, но благоразумно помалкивал. Катрина сдержала слово. Но влюбилась ли она в разбойничьего атамана — пусть об этом печалится её отец. Когда же корчмарь Попеску явился в участок за обещанной наградой, ротмистр сперва хотел отправить его восвояси, но смилостивился — в конце концов, пройдоха всё-таки поспособствовал спасению Катрины. Так что пришлось выдать ему не тридцать, но десять серебряных монет. А ещё через три дня сама Стефания передала мужу записку, где стояло всего три слова: «Теперь мы квиты». — Мне сунул её мальчишка на рынке, — объяснила она, глядя на мужа со странной смесью уважения и печали. — Я тебе всё объясню сегодня же вечером, клянусь, — виновато пообещал он, поёжившись под этим взглядом. — А что тут объяснять, — Стефания пожала плечами. — Вы просто два Дон Кихота, соревнуетесь друг перед другом в благородстве. Но прошу тебя, Сергиу, — она взяла его лицо в ладони, тревожно вглядываясь в глаза. — Береги себя — ради меня и Андруся. — Я постараюсь, — кашлянув, ответил ротмистр. И добавил, помедлив: — А что… роз не было? — Только для меня, — важно ответила Стефания и наконец расхохоталась.