🦊
28 марта 2025 г., 12:19
Кевин Дэй никогда не влюблялся.
Он с поразительным равнодушием для себя отметил, когда ему исполнилось двенадцать лет, как заинтересованно смотрят на девушек — и парней — вороны, с которыми они тренируются. Изнурительные тренировки не давали ему сосредоточиться на этой мысли, а карательная трость Хозяина выбила из него остатки желания думать о чем-либо, кроме экси и — изредка — о маме. Кроме прочего, Кевин этого не понимал. Его маленький мир крутился вокруг корта, просмотров матчей и Рико, который маленькой, но непреклонной стеной всегда ограждал Кевина от попыток кого-либо завязать с ним пустой разговор или просочиться в его личное пространство. Рико был его личным пространством, и Кевин не понимал, как и зачем может быть иначе.
Оглушительная свобода напала на него так коварно и непредсказуемо, и свободу звали Эндрю Миньярд.
Эндрю сковывало столько вещей — страшные скелеты прошлого в его шкафу, предписания суда, обязательное посещение терапии у Би, прием препаратов, контракт с тренером Ваймаком, сделка с Кевином… Он носил больше цепей, чем все они вместе взятые, но в то же время был самым свободным человеком из всех, кого Кевин знал. Эндрю говорил: «Умирать не страшно, там ничего нет, так какая разница». Эндрю говорил: «Заткнись и попробуй это, Дэй, от одного стакана ты не разучишься лупить по мячу». Эндрю говорил: «Не важно, кто придет за тобой, я позабочусь о тебе». Эндрю говорил: «Просто живи, как хочешь, Кевин, ты заебал уже загоняться».
И Кевин попытался.
Он выпил из предложенного стакана — и это была такая гадость, но после стало чудесно пусто в голове. Он пропустил ночную тренировку. Потом еще одну, и еще — он пропускал не каждую, но когда смертельно хотелось спать, он не заставлял себя. Он улыбнулся, когда Ники пошутил тупую шутку. Не улыбнулся никто, но Кевину вдруг захотелось не только улыбнуться, но и засмеяться, и чтобы все засмеялись тоже, потому что когда эти придурки дурачились рядом, он переставал чувствовать, что ему прилетит кулак в живот или болезненный тычок в рёбра. В этой компании, в этих чужих голосах, в этом новом порядке вещей не было угрозы.
Кевин не помнил, в какой именно момент начал искать взглядом Эндрю каждый раз, когда того не было рядом. Просто однажды поймал себя на этом. Раньше он всегда искал глазами мяч на корте, и это было всё, что его интересовало, и Рико, чтобы контролировать уровень опасности. Теперь же он искал Эндрю, и это было чем-то новым.
Он стал замечать, как Эндрю поправляет повязки на руках, прежде чем обратиться к кому-либо. Как раздражённо морщит нос, если ему что-то не нравится. Как прищуривается, когда оценивает ситуацию. Как дольше задерживает взгляд на чем-то важном. Это не было тем самым пронзительным осознанием, от которого перехватывает дыхание. Скорее, тихим признанием, словно не было смысла отрицать очевидное. Это просто случилось.
Он позволил Эндрю себя поцеловать.
Послушно засунув руки под себя, он позволил Эндрю сесть к нему на колени, выдохнуть ему в губы что-то, что Кевин даже не расслышал, так громко стучало его сердце, и прикоснуться губами к губам. Поцелуй вышел почти целомудренный: Эндрю сидел у него на коленях, держал лицо Кевина в ладонях и осторожно, неспешно целовал его, не нападая, не атакуя, не требуя ничего взамен, словно пробуя его на вкус и пытаясь понять, стоит ли оно того. Эндрю не был пьян, разве что самую малость, Кевин был пьян чертовски, но запомнил каждую секунду, потому что этот поцелуй, как и весь Эндрю, ощущался, как свобода.
После этого поцелуя Кевин впервые ощутил себя настолько целым… и впервые же ощутил себя настолько сломанным, когда это больше не повторилось. Свобода, которой он коснулся, рассыпалась в руках, как иллюзия. Свобода оказалась самым большим обманом в жизни Кевина, когда он понял, что такое — влюбиться в эту свободу.
Эндрю был этой свободой, а потому не принадлежал никому, всегда был только сам по себе, и Кевину казалось, что это правильно… до тех пор, пока он не захотел, чтобы Эндрю стал ему ближе. Он всегда был рядом, всегда страховал его и держал под контролем всё, но одновременно не давал никакой стабильности. Свобода была хаосом.
Кевин попытался лишь единожды уточнить, что же дальше, ведь они же… поцеловались! На что Эндрю насмешливо-равнодушно лишь уточнил — «И?» — после чего к этому разговору они не возвращались.
Кевин лишь изредка наблюдал со стороны, как в клубе Эндрю мог бросить на кого-то долгий взгляд — с желанием, это Кевин научился считывать быстро — или пропасть на полчаса, но это никогда не вызывало у него боли, потому что Эндрю был свободой, а значит, не принадлежал не только Кевину, но и вообще никому.
Больно стало, когда Кевин увидел — осознал, наконец, — как смотрит Эндрю на Нила. Этот взгляд невозможно было спрятать от кого-то вроде Кевина, кто всю жизнь жил, опираясь на осколки эмпатии, выстраивая своё выживание на умении читать чужие эмоции так же чётко, как схемы игры.
Эндрю смотрел на Нила так, словно хотел выбросить весь мир и оставить в нём только его, так, как никогда не смотрел на Кевина. Нила и считывать было не нужно. Только слепец или идиот — боже, они все ставили ставки, как они только не видели! — мог не заметить этот интерес.
Кевин пережил бесконечное количество неприятных и страшных вещей, он много раз подвергался физическому и эмоциональному насилию, он чуть не лишился руки и возможности играть, но никогда, никогда он не испытывал такую боль.
Разбитое сердце ощущалось куда больнее, чем сломанные кости. Оно ощущалось так же, как руки Эндрю на его шее, что перекрыли ему дыхание и чуть не завершили его жизнь. Кевин ненавидел Эндрю за то, что он научил его любить и забрал все шансы на любовь. Кевин ненавидел Нила за то, что он так легко забирал себе всё, чего желал, и тут же улыбался Кевину так, что он был готов умереть за эту улыбку. Кевин ненавидел себя за то, что сам привёл Нила к ним, к Эндрю. И одновременно он любил их бесконечно сильно. Их, это чувство, потому что именно оно заставляло его чувствовать себя живым, и то, какими счастливыми они делали друг друга, такими счастливыми, что Кевин мог быть спокоен за них.
Потому что если кто-то из них и заслуживал это счастье — то только они.
Он думал, что боль будет как прежде — острая, невыносимая, требующая глушить её алкоголем или изматывающими тренировками. Но она просто была, глубокая и неизбежная, как старый шрам. Он мог бы бежать от неё, мог бы спрятаться в избегании, но впервые в жизни решил просто остаться. Это всё ещё жгло, но уже не обжигало до крови. Однажды, возможно, он научится не только отпускать, но и радоваться за них по-настоящему. А пока — он просто дышал, пытаясь привыкнуть к этому новому чувству.
