Фрагменты жизни учёного и танцовщицы.

Комната Аль-Хайтама была воплощением его натуры: книги аккуратно расставлены по хронологии открытий, чернильницы не допускали и намёка на беспорядок, а на стене висела карта Сумеру с пометками, похожими на шифр. Лишь диван у окна, заваленный яркими подушками, выдавал присутствие Кавеха — его вечный спор с пустотой. Кавех вернулся поздно, сгорбившись под грузом чертежей. Его блондинистые волосы были перепачканы краской, а в глазах светилась усталость после спора с заказчиком. Он уже открыл рот, чтобы бросить саркастичное приветствие, но замер на пороге. В луче лунного света, падающего из окна, Аль-Хайтам сидел на краю кровати, склонившись над Нилу. Его пальцы, обычно перелистывающие страницы или сжимающие рукоять меча, осторожно меняли повязку на её боку. Лицо его было непроницаемо, но Кавех заметил, как дрогнула ресница, когда Нилу вскрикнула от боли. — Тише. Это необходимо, — проговорил Аль-Хайтам, голос жёсткий, но рука придерживала её ладонь, словно пытаясь забрать боль себе. Кавех прислонился к дверному косяку, скрестив руки. Он знал, что должен промолчать, но... не мог удержаться. — Так вот куда пропали все бинты из аптечки. Думал, ты наконец собрал машину для уничтожения чувств, — его ухмылка была ядовита, но в глазах читалось беспокойство. Аль-Хайтам даже не повернул головы, продолжая работу. — Если бы я хотел уничтожить чувства, начал бы с твоего голоса. Нилу попыталась приподняться, но он мягко, почти непривычно, прижал её плечи к подушкам. — П-простите, Кавех... мы вас разбудили? — её щёки порозовели. — О, нет, я просто обожаю ночные спектакли. Особенно когда мистер «Логика превыше всего» играет роль знахаря, — Кавех махнул рукой, подходя ближе. Его взгляд скользнул по окровавленным бинтам, и шутливый тон сменился тишиной. — Насколько все плохо? — спросил Кавех тихо, опускаясь в кресло. Его пальцы нервно перебирали край плаща. Аль-Хайтам замер на мгновение, будто вопрос был на неизвестном языке. — Рана глубокая, но не затронула органы. Если не допустит инфекции... — он резко оборвал себя, будто осознав, что говорит вслух. — Значит, будешь дежурить тут всю ночь? — Кавех поднял бровь, указывая на стопку книг по медицине на тумбочке. — Это рационально. Её состояние требует наблюдения. — Рационально? — Кавех фыркнул, но смягчился, заметив, как Нилу бессознательно тянется к руке Аль-Хайтама во сне. На рассвете Кавех снова заглянул в комнату. Аль-Хайтам спал, склонив голову на спинку кресла, пальцы всё ещё обхватывали запястье Нилу, как якорь. На столе дымился остывший чай — видимо, попытка Кавеха помочь, оставшаяся незамеченной. Он набросил плед на плечи Аль-Хайтама, бормоча: — Упрямец... даже во сне держится за контроль. Нилу приоткрыла глаза, встретившись с взглядом Кавеха. — Он... не отпускал меня всю ночь? — прошептала она. — Да. И, кажется, это первый раз, когда он позволил чему-то быть важнее своего графика, — Кавех улыбнулся, впервые без иронии. — Не говори ему, что я это сказал. Умрёт от стыда. Днём Аль-Хайтам вернулся к привычному ритму: книги, заметки, молчание. Но Кавех заметил изменения. - На кухне появился травяной чай, который Нилу любила. - В графике появился «перерыв» ровно в полдень — время, когда он помогал ей делать растяжку, чтобы не затекали раны. - А однажды Кавех нашёл в мусоре скомканный листок с начатой фразой: «Прошу прощения за то, что не защитил...». Он не стал дразнить его. Просто оставил на столе новый флакон антисептика и записку: «Для твоего следующего «рационального» подвига. Не благодари».