Фрагменты жизни учёного и танцовщицы.

Тишина в кабинете Аль-Хайтама была необычно гнетущей. За окном Сумеру утопал в ночных тенях, а на столе, заваленном фолиантами по лингвистике и древним механизмам, лежал раскрытый медицинский справочник о перинатальном периоде. Страницы были испещрены его пометками — точными, лаконичными, как всегда. Но пальцы учёного сжимали перо так, будто он пытался сломать металл. — Непредсказуемый фактор, — пробормотал он, глядя на схему развития плода. Рациональный ум цеплялся за термины: "первый триместр", "гормональные изменения", "риски". Но где-то глубже, в той части сознания, которую он годами подавлял, шевелилось нечто чужеродное — тревога. Не только о Нилу — её здоровье он уже проверил у трёх лучших целителей Сумеру тайно. И даже оформил страховой полис с покрытием, о котором она не знала . Беспокойство было о себе. Сможет ли человек, чьё детство прошло среди формул и изолированности, понять плач младенца? Не сломает ли хаотичность отцовства его упорядоченный мир? Дверь приоткрылась с лёгким скрипом. В проёме стояла Нилу в его слишком большой рубашке, босыми ногами ступая по холодному полу. Её волосы, цвета спелого граната, были растрёпаны, а глаза — полусонные. — Аль-Хайтам? Ты не спишь? Опять работаешь? — её голос, хриплый от сна, резанул тишину. Она подошла к справочник на его столе, уловив знакомый рисунок — схему эмбриона. — Ты... изучаешь это? — в её голосе смешались удивление и нежность. Она коснулась страницы, где его почерк вывел: "Повышенная эмоциональная лабильность у матери требует дополнительного мониторинга". — Сбор данных — основа для принятия решений, — отозвался он, отводя взгляд к окну. Луна окутывала его профиль серебристым светом, подчёркивая напряжённую линию челюсти. — Я обнаружил пробелы в знаниях. Их необходимо устранить. — Но ведь ты же не врач. Зачем так... глубоко? — Потому что это касается тебя. И его. — Его рука невольно легла ей на живот. Жест был неловким, словно он прикасался к хрупкой древней руне. — Я должен предвидеть все переменные. От твоего рациона до возможных осложнений. Сегодня утрка ты отказалась от белковой пасты, предпочтя картофельные лодочки. Это нерационально. Нилу рассмеялась, обвивая его шею руками. — Малыш захотел именно их! Разве можно ему отказать? — Капризы — не аргумент, — буркнул он, но пальцы его дрогнули, едва коснувшись её ещё плоского живота. Он представил крошечное существо там, внутри — беспомощное, громкое, неподвластное логике. Его кровь. Его ответственность. Мысль обожгла, как удар тока. — Знаешь, чего я боюсь? — прошептала Нилу, прижимаясь лбом к его виску. — Что ты будешь слишком строг с ним. Как с Кавехом, когда он забывает вымыть чашки. Аль-Хайтам замер. Кавех... Его вечный антипод, живое доказательство, что хаос может разрушить даже гениальный ум. Но разве не он, Аль-Хайтам, годами терпел его под своей крышей, оплачивал долги, прятал от кредиторов? Даже когда тот кричал: "Ты сломаешь их обоих!". — Ребёнок — не Кавех, — наконец произнёс он, оборачиваясь к ней. Золотисто-зелёные глаза, обычно холодные, горели странным огнём. — Я не допущу его деградации. Но... — он запнулся, подбирая слова, будто они резали язык. — Но я не буду ломать его индивидуальность. Если он унаследует твою... склонность к танцам, я найду лучших педагогов. Нилу притихла, читая борьбу в его взгляде. Она знала: за этими словами — бездна страха. Страха перед неведомым, перед тем, что нельзя просчитать формулами или уложить в строгие графики. Аль-Хайтам, чьё детство прошло в тишине библиотек бабушки, среди книг и механической точности знаний, мало что помнил о своих родителях, лишь скудные сведения от бабушки: оба работали в Академии, их поглотила наука. Он сам вырос, ценя порядок и контроль превыше всего. Хаос детства, его беспомощность, его непредсказуемые потребности — всё это было для него чуждой, пугающей территорией. Как человек, чья жизнь — это логика и предвидение, сможет справиться с абсолютно иррациональным существом? — Он унаследует твой ум, — мягко сказала она, беря его руку и прижимая ладонь к щеке. — И твою... заботу. Ты же заботишься. Обо мне. О Кавехе. Даже о Дэхье, когда подкидываешь ей заказы. Он не отрицал. Просто сжал её пальцы. — Забота — это ресурсы и планирование. Я уже составил график: первые три года критичны для нейрокогнитивного развития. Нужны специальные игрушки, методики... — Аль-Хайтам, — она перебила его, смеясь сквозь слёзы. — Он ещё даже не пинается! Давай сначала... просто представим его. Каким он будет? Учёный замолчал. В его воображении вдруг возник образ — не схема, а лицо. Глаза Нилу, её улыбка, но его собственный, серьёзный лоб. Маленькие руки, цепляющиеся за его палец... — Он будет... шумным, — неожиданно вырвалось у него. — Как ты. И раздражающе любопытным. — Как ты, — поправила Нилу, сияя. — Вероятно. — Уголок его губ дрогнул. Это почти была улыбка. — Я... купил кое-что. Сегодня. На базаре. Он встал, подошёл к книжному шкафу и достал из-за тома "Принципов Акаши" крошечный свёрток. Внутри лежали две вещи. Игрушечный механический скарбец — точная копия тех, что чистили песок в храмах пустыни. Миниатюрные шестерёнки блестели при свете лампы. И шелковый лоскут с вышитыми голубыми бабочками — как те, что порхали в её танце. — Для когнитивного развития и сенсорного восприятия, — пояснил он сухо, но Нилу видела, как он избегает её взгляда. — Игрушка стимулирует логику. Ткань... развивает тактильные ощущения. Она взяла лоскут, прижимая его к губам. Шёлк пахло сандалом и чернилами — его запахом. — Он будет обожать тебя, — прошептала она. — Даже когда ты бучешь читать ему лекции о квантовой лингвистике вместо сказок. Аль-Хайтам смотрел на игрушечного скарабея у себя на ладони. Крошечная, хрупкая вещь. Как та жизнь, что росла в Нилу. Его жизнь. И вдруг страх отступил, сменившись чем-то новым — острым, жгучим, бесконечно важным. — Я не допущу ошибок, — сказал он тихо, но с железной твёрдостью. — Нилу. Клянусь. Она обняла его, чувствуя, как учащённо бьётся его сердце под рубашкой. Этот человек, говоривший языком формул, только что дал самую важную клятву в своей жизни. Не "люблю". Не "счастлив". Но — *э"не допущу ошибок". Для него это значило больше, чем все поэмы мира. За дверью послышался шорох. Кавех, случайно подслушавший, замер с чашкой чая в руках. Он видел выражение лица Аль-Хайтама — то самое, что тот прятал за холодностью лет. И впервые за долгое время Кавех улыбнулся, крадучись уходя. Может, этот ледяной чердак всё же способен стать домом, — подумал он. А в кабинете Аль-Хайтам приложил руку к животу Нилу, представляя, как где-то там, в темноте, бьётся крошечное сердце. Его новая миссия. Его самый сложный проект. Его... ребёнок. — Завтра, — сказал он, глядя в окно на просыпающийся город, — мы начнём составлять распорядок. С учётом твоих утренних приступов тошноты. И... картофельных лодочек. И Нилу поняла: это его способ сказать "Я с вами". Всегда.