Фрагменты жизни учёного и танцовщицы.

Тихий вечер опустился над Сумеру, окрашивая небо в оттенки лаванды и золота. В доме Аль-Хайтама царила привычная упорядоченность: книги аккуратно стояли на полках, а единственное массивное кресло в кабинете, где он обычно читал, сегодня делило с Нилу. Девушка вертела в руках засохший цветок падисара, её ноги беспечно качались в такт далёкой музыке с Большого Базара. Аль-Хайтам наблюдал за ней поверх раскрытого тома о древних рунах, уголок его губ чуть приподнят. — Ты сегодня нервничаешь, — произнёс он внезапно, отложив книгу. Его золотисто-зелёные глаза изучали её. — Репетиция не удалась? Нилу вздрогнула, роняя цветок. Утренняя тошнота, странная усталость и тревожные догадки неделями терзали её. Она пыталась списать всё на новый танец, но... — Нет, всё прекрасно! Просто... — Она вдохнула, сжимая складки своего голубого платья. Её пальцы дрожали. — Аль-Хайтам, мне нужно сказать тебе кое-что важное. Очень важное. Он наклонился вперёд, локти упёршись в колени. Поза внимания, редкая для него. — Говори. Я слушаю. — Видишь ли... — Голос Нилу предательски задрожал. Она потянулась к чашке с чаем, но отставила её — аромат внезапно вызвал приступ тошноты. — Последнее время я чувствую себя... странно. Будто внутри меня растёт сад, полный бабочек и... и чего-то огромного. Что-то меняется. Аль-Хайтам не моргнул. — Ты беременна. Это не был вопрос. Утверждение, высказанное с ледяной, почти научной точностью. Нилу замерла, широко раскрыв глаза. Как он узнал? Она ещё сама не была уверена, пока не посетила знахарку в квартале ремесленников сегодня утром... — Д-да, — прошептала она, и слёзы брызнули сами собой. Не от страха, а от облегчения. — Я... я не знала, как сказать. Ты ведь... ты не хотел лишних сложностей. А это... — Это не "сложность". Это факт. — Он поднялся и подошёл к окну, спиной к ней. Плечи его были напряжены. — Ты уверена? — Знахарка проверила. Дважды. — Нилу тоже встала, подойдя к нему ближе, но не решаясь прикоснуться. Его сдержанность пугала. — Я... я рада. По-настоящему. Но я боюсь... твоей реакции. Ты всегда говорил, что ценишь тишину и порядок, а ребёнок... Он резко обернулся. В его глазах горел не привычный холод, а странная смесь — шок, расчёт, и... что-то глубокое, неуловимое. — Порядок относителен. Ребёнок — это не хаос, это новая переменная в уравнении жизни. Её можно изучить и адаптировать. — Он сделал шаг вперёд, его рука нерешительно коснулся её щеки, смахивая слезу. Жест был неловким, но нежным. — Ты... здорова? Чувствуешь себя плохо? — Только по утрам немного тошнит, — призналась Нилу, прижимаясь щекой к его ладони. Слёзы сменились робкой улыбкой. — И... я очень хочу картофельных лодочек с тахчином. Одновременно. На его губах дрогнуло подобие улыбки. — Абсурдное сочетание. Но выполнимо. Завтра куплю. Вдруг за дверью кабинета грохнуло. Будто упала тяжелая книга. Аль-Хайтам мгновенно преобразился — его тело напряглось, как у хищника, взгляд стал острым. Он резко распахнул дверь. На пороге стоял Кавех. Его шарф был перекошен, лицо смертельно бледным, а в широко раскрытых глазах читался ужас. На полу валялся опрокинутый мольберт с чертежами дворца Аличура — он явно подслушивал, прислонившись к двери, и потерял равновесие. — Ты... ты что, подслушивал? — Голос Аль-Хайтама прозвучал как удар хлыста. Холодным, опасным. Кавех отшатнулся, будто от удара. — Нет! Я... я принёс чертежи! Хотел обсудить... — Он задыхался, его взгляд метнулся от Аль-Хайтама к Нилу, к её руке, инстинктивно прижатой к ещё плоскому животу. — Беременна? Она... беременна? И это... твоё? — Последнее слово прозвучало как обвинение. — Чьё же ещё? — Аль-Хайтам шагнул вперёд, заслоняя Нилу. Его поза говорила о готовности к конфликту. — Но... как? Почему? Ты же... ты не способен на такое! — Кавех закричал, его голос сорвался. Старые раны, предательство, чувство вины — всё смешалось в этом крике. — Ты разрушаешь всё, к чему прикасаешься! Холодный, эгоистичный... И ты смеешь... завести ребёнка? Ты сломаешь их обоих! Нилу вскрикнула, сжав кулаки. Страх сменился вспышкой гнева. — Кавех.— Её голос, обычно мелодичный, прозвучал с неожиданной силой. Она вышла из-за спины Аль-Хайтама, её глаза горели. — Ты не знаешь, о чём говоришь! Он... он заботится! Иначе почему ты до сих пор живёшь под этой крышей? Почему он терпит твои вечные чертежи на кухонном столе и твои... твои трагедии? Кавех замер, словно её слова физически ударили его. Он смотрел на неё, потом на Аль-Хайтама, который стоял неподвижно, но его скулы были напряжены. — Он приютил тебя, когда ты был в отчаянии, — продолжила Нилу тише, но твёрдо. — Не из жалости. Потому что ты важен. Даже если он никогда этого не скажет. Так же, как важен этот ребёнок. Для нас обоих. Тишина повисла густая, тяжёлая. Кавех дрожал. В его глазах мелькали тени прошлого: упрёки матери, крах проекта, бездомность... И этот дом. Этот холодный, рациональный человек, давший ему кров. — Я... — Кавех попытался говорить, но голос предательски дрогнул. Он провёл рукой по лицу. — Я... испугался. За неё. За тебя. За... этого малыша. Мир жесток, Аль-Хайтам. А ты... ты не умеешь быть мягким. Аль-Хайтам вздохнул. Звук был едва слышен. Он подошёл к Кавеху, остановившись в шаге. — Мягкость — не синоним силы. Порядок — не синоним бесчувственности, — произнёс он неожиданно ровно. — Ребёнок Нилу... наш ребёнок... не будет одинок. У него будет её доброта. Её смелость. Её умение видеть свет. И... — Он запнулся, подбирая слова, будто непривычные. — И будет защищён. Разумом. Ресурсами. Моей... преданностью. Кавех смотрел на него, словмо впервые видя. Слезы выступили на его глазах. — А я? — прошептал он сломанно. — Я ведь тоже... — Ты будешь тем сумасшедшим дядей, который будет учить его строить песочные замки выше дворца Девангари и рассказывать нелепые сказки про гигантских пустынных червей, — вдруг сказала Нилу. Её улыбка вернулась, лучистая и чуть озорная. Она подошла к Кавеху и взяла его холодную руку. — Нашему малышу понадобится твоя фантазия. И твоё... твоё большое сердце, Кавех. Даже если оно сейчас болит. Кавех закрыл глаза. Одна слеза скатилась по щеке. Потом он резко выдохнул и потянул Нилу в объятия, неловко, но искренне. — Прости, — пробормотал он ей в волосы. — Я дурак. Испуганный дурак. Аль-Хайтам наблюдал. Его обычная холодная маска дала трещину. Он подошёл и положил руку на плечо Кавеха — тяжело, почти по-братски. — Ты будешь частью этого, — сказал он просто. Не "можешь быть". "Будешь". Приказ? Или признание? Нилу высвободилась из объятий Кавеха и взяла руку Аль-Хайтама, прижимая её к своему животу. — Он... или она... уже здесь, — прошептала она. — Наше новое приключение. Самое важное. Аль-Хайтам посмотрел на свою руку, лежащую на её животе, где зарождалась новая жизнь. Потом поднял взгляд на Нилу, на её сияющие, всё ещё влажные глаза. Он наклонился и коснулся лба её поцелуем — неслышным, нежным, нарушающим все его правила. — Да, — согласился он тихо. — Самое логичное продолжение. За окном Сумеру погружался в сон. В доме же, где сталкивались противоположности — холодный разум и пламенное сердце, строгий порядок и творческий хаос, — зарождалось что-то новое. Что-то хрупкое и невероятное, способное, как зеркало, отразить в себе лучшие стороны их всех. И Кавех, стоявший рядом, впервые за долгое время почувствовал не боль прошлого, а смутную, теплую надежду на будущее.