За гранью стали

Приятный, теплый ветер струился через распахнутые ставни бирюзовых окон, наполняя комнату тихим дыханием летнего вечера. В небе поднималась молодая луна — тонкий серебряный серп, едва касающийся тёмного небосвода. Её мягкий свет ложился на оливковую кожу ног, видневшихся из-под атласной ткани нежно-голубого платья. Селеста склонилась над очередной книгой из тех, что нередко привозили её тётушке в дар. Старые страницы были густо испещрены рисунками: на каждой новый, аккуратно выведенный образ, начерченный одним и тем же грифелем, растёртым с золой. Рядом тянулись пояснения — длинные, витиеватые рассказы о каждом из ядов, их свойствах и самых ярких способах применения. Больше всего из всех снадобий, Селесту привлекали Слёзы лиса. Каждый раз, медленно ведя взглядом по изящным буквам, выведенным пером какого-то усердного школяра, она невольно представляла, как однажды воспользуется этим ядом. Впрочем, яд этот, по её убеждению, заслуживал лишь самый дурной человек — жестокий, подлый, злой. В кругу Селесты таких не было… и всё же она не теряла уверенности, что однажды такой человек непременно появится. Протянув руку, она взяла маленькую серебряную чашу, в которой лежали тёмно-фиолетовые виноградины из их личного сада при Звездопаде. Девушка лениво отправила одну в рот и сразу сомкнула зубы. Сладкий, чуть вяжущий сок заставил невольно улыбнутся. Через мгновение перелистнула страницу, потянувшись за новой ягодой, она коснулась лишь холодного дна чаши. Леди тяжело и недовольно выдохнула. Значит, снова придётся идти на кухню замка. Хотя почему-то именно сегодня ей не хотелось покидать комнату. Поменяв позу, она свесила ноги вниз и осторожно спрыгнула с высокого подоконника, того самого места, где почти каждый вечер проводила часы за книгами и своими тихими размышлениями. Она неторопливо подошла к стулу, небрежно отодвинутому у письменного стола. На его спинке висел велюровый халат. Без всякой спешки Селеста взяла его и накинув на плечи, после чего, глядя в слегка помутневшее зеркало, аккуратно расправила мягкие складки ткани. Затем она провела пальцами по темным, шоколадным локонам, чуть растрёпанным и спутанными. В мутноватом отражении острые черты её лица были едва различимы, но Селеста всё равно уверенно улыбнулась самой себе, с оттенком самодовольства. Благородная леди всегда должна выглядеть безупречно, думала она. Пусть её увидят лишь старые кухарки да неопрятные служанки — а не какой-нибудь заезжий лорд. Это не имело значения. Селеста была уверена: выглядеть она должна так, словно вот-вот собирается покорить своей красотой весь гордый Дорн. Наконец она вышла за дверь своих покоев. Никто её не охранял, да и кому было дело до девицы Вейт? Леди Клариссе куда разумнее было бы приставить всю домашнюю гвардию Дейнов к своему драгоценному сыну, чем тратить силы на заносчивую племянницу, о которой вспоминали разве что по необходимости. Селеста давно привыкла к такому положению в семье и, признаться, почти не тяготилась им. По крайней мере, так ей казалось. В этой небрежности она даже находила нечто вроде свободы — удобной, тихой, приятной? Никто не следил за каждым её шагом, не расспрашивал, где она была и чем занималась. И всё же… порой она думала, что если бы научилась говорить тише и вести себя «удобнее», о ней возможно, вспоминали бы гораздо чаще. Мать отправила её к своей старшей сестре, когда с возрастом стало ясно: четвёртая дочь в доме лорда Вейта — лишняя забота, о которой проще не думать. Это было сказано не прямо, разумеется нет, в их доме редко говорили о подобном вслух. Просто однажды за столом её перестали спрашивать о занятиях, а затем и вовсе начали говорить так, словно она уже уехала. Воспитывать ещё одну девушку никто особенно не стремился. Даже домашний мейстер, и без того измотанный бесконечными уроками, уделял ей внимания ровно столько, сколько требовалось, чтобы сохранить видимость должного порядка, не больше. И Селеста научилась принимать это как должное. В конце концов, если никто не ждёт от тебя ничего — значит, ты никого не разочаруешь. Завернув за очередной угол, Селеста дошла до лестницы и начав спускаться вниз, вдруг за её спиной раздался знакомый голос. — Леди! Постойте… Голос сира Хатора звучал запыхавшимся, он явно бежал за ней. Догнав её, Сир опёрся ладонью о каменную стену, переводя дыхание, и, подняв голову, улыбнулся. — Думал, не успею догнать вас. Селеста ухмыльнулась и слегка выгнула бровь. — К чему такая спешка? Рыцарь выпрямился, глубоко вдохнул и кивком указал в сторону длинного коридора, ведущего к библиотеке. — Ее светлость желает видеть вас. Она ожидает в малом зале. Селеста на мгновение растерялась, и игривость мгновенно исчезла с её лица. — В столь поздний час? Сир лишь пожал плечами и отвёл взгляд, по всему было видно, что и сам он не знает причины. Леди тихо фыркнула. Чуть вздёрнув подбородок, она обошла рыцаря, нарочно задев плечом его кожаный дублет, и направилась дальше по коридору. Позади почти сразу раздались его тяжелые, спешные шаги. Мысли метались, не находя опоры. Что могло понадобиться тётушке так поздно? Может быть, леди Сарелла — её мать — наконец вспомнила о младшей дочери и прислала письмо? Или старшая сестра решила поделиться новостями о недавнем пире в честь своих именин — том самом, на который Селесту так и не позвали. Недолго побродив по коридорам, она достигла нужного зала. Двое стражей у дверей распахнули перед ней створки и пропустили внутрь; следом вошёл сир Хатор. В зале было тепло, душно. В воздухе стоял плотный запах древесины, старой пыли и расплавленного воска. Сам зал был соединён с библиотекой: у самого входа возвышались массивные дубовые стеллажи, доверху заставленные книгами, от ветхих фолиантов до аккуратно переплетённых томов. Дальше, в глубине, тянулся длинный резной стол, за которым обычно собирались главы дома для своих неспешных, но важных разговоров. Селеста сделала ещё несколько шагов вперед, и в ту же секунду все взгляды обратились к ней. За столом собрались немногие, но значимые лица: кастелян Звездопада — Седрик Сантагар, мейстер Россарт… и во главе стола — леди Кларисса Дейн. Тётя сразу же улыбнулась, заметив племянницу. Широко, почти ласково — но глаза её при этом не улыбались совсем. — Селеста, солнце моё, прошу, садись. — Голос её звучал глубоко и спокойно. Она чуть повела бледной рукой, и кольца на её пальцах — серебро с тёмными, мерцающими камнями; едва слышно звякнули, указывая на кресло, уже отодвинутое для леди. Селеста ответила слабой улыбкой и, не торопясь, подошла ближе. Осторожно опустившись на мягкое сиденье, она вдруг ощутила неприятную, вязкую тяжесть в груди. Воздух в зале казался застоявшимся, душным; даже огонь свечей, расставленных вдоль стола и у стен, горел неподвижно, застыв. Мужчины по обе стороны стола выглядели отрешёнными. Мейстер Россарт, едва взглянув на Селесту, тут же вновь уткнулся в пожелтевший лист в своих дрожащих руках. Седрик Сантагар задумчиво тер в пальцах небольшой темно-синий платок, уже не поднимая глаз. Леди Кларисса же не сводила с племянницы взгляда. Она слегка прикусила нижнюю губу, и её густые лиловые глаза, в полумраке казавшиеся почти чёрными, смотрели пристально и тяжело. — Как ты поживаешь? Она сделала короткую паузу, и голос её стал тише, словно нарочно выделяя каждое слово. — Мне редко удаётся увидеть тебя в самом замке. После этих слов Селеста почувствовала себя ещё более скованно. Всё то же… всё та же вечная нота упрёка. Она любила свободу. Любила шумные компании галантных кавалеров, смех, лёгкость, ветер в волосах. Любила дни, проведённые вне каменных стен — в горах, верхом на коне, вдали от чужих взглядов. Тётушка же этой любви к вольности никогда не понимала. Да и, пожалуй, понимать не желала. Но кто она такая, чтобы указывать ей, как жить? Всего лишь сестра её матери… И, должно быть, сама леди Кларисса в юности вела себя вовсе не столь безупречно, как теперь любила казаться. — У меня всё хорошо, тётушка. Спасибо. Ответ прозвучал сухо. Девушка то смотрела на Клариссу, то скользила взглядом по стенам, то опускала глаза на сложенные под столом руки. — Славно, — отозвалась та. И в её голосе не было ни тени эмоции. Леди Кларисса тяжело вздохнула. На мгновение она задумалась, словно подбирая слова, и невольно прикусила внутреннюю сторону щеки — жест, который не укрылся от внимательного взгляда Селесты. — Полагаю, тебя больше всего интересует, зачем мы здесь собрались? Её взгляд медленно прошёлся по присутствующим — Причина важна. И… она напрямую касается тебя. Кларисса протянула руку к письму в руках мейстера. Аккуратно взяв лист, она быстро пробежалась глазами по строкам и негромко выдохнула, вновь завернув письмо. — Король на Железном троне… Его величе… — она на мгновение осеклась, и тут же закатила глаза, — Мейгор, находится не в лучшем положение. Она вновь подняла взгляд на племянницу. — Принцесса Дерия Мартелл, сочла нужным выразить поддержку королю, чтобы сохранить наш мир. Мы союзники… и многие дорнийские дома разделяют это мнение. К тому же не стоит забывать, что именно он помог восстановить Звездопад после… деяний своей матери. На этих словах Кларисса отвела взгляд. — И потому… — она на мгновение замолчала, собираясь с мыслями, — мы хотим, чтобы ты отправилась от нашего дома в Вестерос вместе с войском, направленным в поддержку. Чтобы предстать при дворе короля, и, если уж оно потребуется, оказать помощь. Слова её прозвучали спокойно. Но в тишине зала на плечи Селесты они легли через чур тяжело. Селеста опешила, сгусток неприятных, неясных ощущений только усиливался. Она нахмурилась, глядя на тётю, словно ища ответ на вопрос, который сама не могла сформулировать. — Я не понимаю… Почему именно я? — её голос еле слышно дрожал, но в нём слышалась твёрдая нотка возмущения. — Я же не принадлежу к вашему дому. Кларисса была готова к подобным вопросам, разумеется. — Потому что так нужно, — ровно сказала она. — Нашему дому требуется представитель при дворе, и сейчас эта роль досталась тебе Во взгляде тётушки мелькнула едва заметная острота. — Помнится, когда-то ты беспрестанно грезила путешествиями, — протянула она, не сводя с девушки внимательных глаз. — Или теперь тебя что-то страшит? Селеста с трудом сдерживалась; ей совсем не нравилось, когда решали за неё. — Я мечтала о путешествиях в мирное время! — резко бросила она. — А сейчас там война. Только глупец увидит в этом приключение. И мне что делать подле жестокого короля? Седрик наконец тихо вмешался, его голос был низким, твёрдым и слегка хрипловатым, с оттенком усталости: — Леди, успокойтесь. Вам не придётся делать ничего «подле короля», как вы выразились. — Он понизил голос. — Почти ничего. Мы действуем лишь во благо. Он не был стар, но в тёмных волосах уже пробивалась седина, а борода выглядела неухоженной, будто её давно не касались ножницы. — Во благо? Чьё именно? Вашего дома? Ваших интересов? — перебила его Селеста, смотря прямо на Клариссу. Все это было адресовано ей. Голос дрожал, но в нём звучала упрямая решимость. — Я бы и сама отправилась туда, если бы захотела. Ваша помощь мне не нужна. Она тяжело вздохнула, пытаясь выровнять дыхание, но брови всё так же оставались нахмуренными. — И потом, мой отец никогда бы не позволил втянуть меня в пучину их междоусобиц. Леди Дейн на мгновение прикрыла глаза, затем подтолкнула то самое пожелтевшее письмо по столу — прямо к Селесте. Только теперь она заметила печать с тремя леопардами. Вскрывать его не было нужды — всё и так стало ясно. Конечно. Даже сейчас отец вновь оставил её судьбу без внимания. Селеста не хотела оказаться в смутное время в самом сердце войны. Она хотела жить, познавать мир, наслаждаться каждым днём, а не погибнуть при первом же штурме замка. Это была не их война. Зачем Дорну вмешиваться? Но Селеста понимала: если тётушка решила — значит, так и будет. Впрочем… возможно, всё не было столь безнадёжно. Путешествия и впрямь всегда манили её. Прохладная вода южных озёр на коже, чистый воздух без песка в лёгких, странное, почти пьянящее ощущение свободы — всё это хотелось испытать. Но… Из раздумий её вывел тихий, мягкий голос мейстера: — Селеста, я понимаю твои опасения, — сказал Россарт, на мгновение отводя взгляд к Клариссе. — Похвально, что ты думаешь о собственной безопасности. Но леди Дейн никогда не подвергла бы тебя опасности. Ты ведь не поедешь одна. Ни в коем случае. Селеста усмехнулась — резко, без тени веселья. — И кто же отправится со мной, кроме войска? — спросила она с едва скрытой неприязнью. — Неужели Вориан? Кларисса закатила глаза и ударила кулаком по столу. В ней странным образом, всегда сочетались жёсткость и изящная, холодная женственность. — Прекрати дерзить. — Войско двинется иным путём. С тобой отправится Дорейн, — произнесла леди Дейн ровно и спокойно. — Он станет не только твоей защитой, но и голосом дома Мартеллов… как и прочих союзных домов. Перед королём вы предстанете от имени своих семей. На миг она умолкла, будто взвешивая собственные слова. — Вориан ещё слишком юн для подобной поездки. Селеста лишь пробормотала себе под нос. — Неудивительно. Леди Дейн всегда пеклась о своём единственном сыне. Разумеется, из всех людей в мире она выбрала бы именно его — «бесстрашный, храбрый, будущий воин», возрождённый Меч Заката, как любила она говорить о нём. Вот только почему-то мало кто разделял её восхищение наследником Звездопада. Наконец глубоко вздохнув Кларисса резко встала, казалось будто она успокоилась, ведь в ее лице вновь появились усталые, спокойные черты, а голос стал снова почти бесчувственным, обычным. — Обдумай всё на досуге, милая. Пойми что от тебя не требуется ничего тяжелого, я предоставлю тебе все что ты пожелаешь. Кларисса отвела взгляд, и заговорила чуть тише. — Твои родители гордились бы тобой. Только представь, как обрадуется твоя матушка, узнав, на какое важное и достойное дело ты идешь ради своей семьи. Селеста слушала ее, желая закатить глаза, но еле как сдержалась. «Ради семьи» Какой семьи? В одной ее не желали видеть, отрекались от нее как от дочери. А во второй, тетка была готова отправить в некогда вражеское королевство ради чего? Не ясно зачем. Одна лишь уступчивость точно не помогла бы помирить ее с родными. Селеста злилась и хмурилась, но уже не спорила — смысла не было. Кларисса медленно поднялась со своего места, но навстречу так и не шагнула. Высокая, статная, с длинными чёрными волосами и холодной светлой кожей, она выглядела истинной главой рода — женщиной, в чьих руках власть сидела так же естественно, как драгоценности на пальцах. Строгая. Непоколебимая. И… — По утру встреться с Дорейном, обсуди всё с принцем, — сказала она, прикусив нижнюю губу и сужая взгляд на Селесте. — Он должно быть для тебя будет более убедительнее родной тётки. Снова упрёки. Селеста даже не пыталась отвечать. Пусть Кларисса оставит их при себе. Пусть язвительность и порицание остаются на её устах. Не каждой девушке выпадало счастье быть объектом симпатии дорнийского принца. Из-за этого они все, всё время злословили, шептались за её спиной, и даже родная тётушка не пыталась скрыть неодобрения её увлечением молодым, сластолюбивым юношей. Впрочем, Селесту это почти не трогало. Иногда — злило. Но не более. В конце концов, если о ней беспрестанно шептались и не могли оставить её имя в покое, значит, в ней действительно было нечто, чего другие не имели. — Хорошо… я встречусь с ним, — тихо проговорив, она отвела взгляд и медленно поднялась. — Я могу идти? — спросила она негромко, сдерживая резкость в тоне. — Разумеется. Приятных сновидений, — спокойно ответила Леди. Поспешно встав Селеста резко развернулась и направилась к выходу из библиотеки, каждый шаг отдавался напряжением, сжатыми кулаками. Сидя в обществе людей, которых она откровенно не выносила, Селеста изо всех сил держала себя в руках. Гнев, раздражение, злая, густая тяжесть внутри — всё это приходилось сдерживать. Она не собиралась выставлять себя истеричной дурой, теряющей самообладание при первом же толчке. Вся эта затея казалась ей безумной. Нелепой. Слишком резкой, словно удар по лицу, и оттого тревожной до неприятного холодка под рёбрами. Пройдя между стеллажами, Селеста снова оказалась у двери, ведущей в коридор. Сбоку от неё, прислонившись спиной к стене, стоял сир Хатор. Он откровенно скучал: лениво вертел в руках какую-то книгу, взятую со стеллажа, и разглядывал её так, будто и сам не понимал, зачем держит. Услышав шаги, он поднял голову — тут же расплылся в широкой, почти нахальной улыбке, сверкнув всеми своими тридцатью одним зубом. Один клык у него был золотой, и тот блеснул в полумраке. — Как всё прошло, миледи? — его голос прозвучал громко и низко, заполняя тишину комнаты. Селеста даже не взглянула на него. Лишь подняла ладонь — короткий, ясный жест, означавший: молчать. И, не замедляя шага, направилась к двери. Хатор на мгновение растерялся, но тут же встрепенулся и поспешил вперёд. Потянувшись к ручке, он распахнул дверь. — Прошу… — тихо пробормотал он, склоняя голову. Селеста вышла в коридор. Он — следом. Наконец она смогла глубоко вдохнуть — полной грудью, жадно, будто только сейчас позволили дышать. В библиотеке это было невозможно: воздух там давил, сковывал, лез в горло пылью и напряжением. Но и теперь облегчение оказалось мнимым. Над самым ухом трещала надоедливая сорока — и этот пустой шум не давал Селесте сбросить тяжесть с плеч. Груз оставался при ней, въевшийся, упрямый, будто приросший к костям. Даже глухой и слепой понял бы, что леди сейчас не в духе. Но, видимо, сир Хатор соображал хуже. Догоняя её, он крикнул вслед: — Позвольте мне проводить вас! Селеста резко остановилась и обернулась. Ее густые брови сошлись на переносице. Хатор тут же замер на месте, глядя на неё и растерянно хлопая карими глазами. — Я просила ждать ? Оставь меня в покое. — голос её прозвучал резко и твёрдо. Сдержаться всё-таки не вышло. Хатор опешил. Отвёл взгляд и сделал пару шагов назад. — Прошу прощения… — пробормотал он, неловко склонив голову. Некоторое время Селеста молча смотрела на него. Потом тихо фыркнула, вскинула подбородок и пошла прочь по коридору. Лишь тогда Хатор, смущённый и пристыженный, развернулся и поспешил в другую сторону.

***

Войдя в свои покои, Селесту сразу обдало прохладой. Окно, разумеется, осталось открытым — она ведь была уверена, что вернётся через пару минут. Но тёплый вечер за это время успел превратиться в глубокую ночь. Подойдя к высокому гладкому подоконнику, она приподнялась на цыпочки и потянула створку. Окно с глухим стуком захлопнулось. Тишина, темнота и всё тот же холод всё равно остались висеть в комнате. Селеста не понимала, что именно чувствует. В одиночестве, среди знакомых стен, её должно было отпустить — но этого не произошло. Напряжение никуда не делось. Оно сидело внутри, тугое и упрямое, вместе с вопросами, на которые никто не собирался отвечать. Не желая больше об этом думать, Селеста потянула шторы, раздвигая их и впуская в комнату ночное небо. Пусть хотя бы звёзды дают немного света. Выходить в коридор за факелом не хотелось, а темноты она боялась с самого детства. Сбросив одежду, леди забралась в просторную кровать и натянула на себя тонкое мягкое одеяло. Но сон не приходил. Селеста беспокойно ворочалась в постели, и мысли в её голове ворочались следом, не позволяя расслабится. Какая у неё задача?.. Чего именно от неё хотят?.. Кларисса не могла обсудить всё с ней наедине? Если бы это было так, Селеста, конечно, злилась бы так же сильно, как и после совещания, но всё же обязательно задала бы все вопросы, что теперь беспокойно теснились у неё в голове. Сейчас же ей оставалось лишь теряться в догадках. И всё-таки где-то глубоко внутри теплилась надежда, что никакой особой задачи для неё вовсе нет. Что от Селесты требуется лишь появляться при дворе, показывать своё лицо среди знати и быть ещё одной прекрасной леди из Дорна. Перед глазами всплыло письмо - со знаком её родного дома на печати. Она вдруг пожалела, что тогда не открыла его. А вдруг отец написал что-то важное? Что-то предназначенное только для неё? Надежда была слабой, почти призрачной. Селеста и сама это понимала. Ей просто хотелось верить, что отец поступил разумно. Что он одобрил всё это не из равнодушия, а потому что не тревожился за неё. Потому что считал идею безопасной для дочери. Селеста прикрыла глаза и глубоко вдохнула. Дорейн… Пожалуй, это было единственное, что во всей этой истории хоть немного успокаивало. Смелый. Напористый. Уверенный. Сильный. В его присутствии всегда возникало странное, тёплое чувство - будто мир вокруг сам собой выравнивается, становится проще и понятнее. Рядом с ним всё казалось легче. А там они будут лишь вдвоем, вместе. Мысль об этом всё-таки заставила Селесту улыбнуться. Принц Дорна - пусть и далеко не первый в линии наследования - всё равно оставался принцем. А значит, власть была с ним так же неотделима, как тень от тела. И если бы она стала его… Все эти завистницы, злобные сплетники, мигом бы прикусили свои ядовитые языки. Никто больше не осмелился бы смотреть на неё сверху вниз.

      Королевская Гавань - Красный Замок

Шепот преследовал его повсюду, липкий и ядовитый, точно змеиное шипение в темных углах Красного Замка. Слухи разлетались быстрее, чем тень Балериона накрывала Королевскую Гавань: каждый простолюдин и каждый лорд знал - что Король собственноручно оборвал жизнь своей третьей супруги. Клеймо цареубийцы и мужеубийцы вросло в его имя намертво. Мейгора было не сломить. Закаленный сталью и пренебрежением, он еще в детстве научился превращать чужие насмешки в угли для собственной ярости. Его жизнь никогда не знала мира - лишь бесконечную череду войн, запах жженой плоти и лязг предательств. Он был глыбой черного обсидиана, о которую разбивались волны мятежей. Но даже в самом прочном камне можно найти трещину, если ударить точно в цель. Удар пришелся в самое сердце. Иронично, ведь именно его он вырвал из груди Тианны. Когда правда вскрылась, в Мейгоре не осталось места для сомнений - только ледяная, концентрированная злоба. Была ли когда-то любовь к этой пентошийской ведьме? Вряд ли. Скорее, это была болезненная привязанность, суррогат доверия, который он позволил себе в минуту слабости. Теми самыми пальцами, что прежде ласкали ее кожу, он вошел в ее грудную клетку, выдирая еще пульсирующую плоть. Он бросил ее сердце псам, но спокойствие, которое он так жаждал, не наступило. Мейгор ждал удара в спину от каждого гвардейца, от собственной тени, затаившейся в коридорах. Но он не был готов к тому, что его предаст та, кто буквально вытащила его из объятий Богов, та, чье тело согревало его ложе в самые суровые ночи.  Смерть Тианны не принесла спокойствия. Напротив, она стала началом конца. Последняя его надежда, Эйлинор, угасла вслед за ведьмой, и Мейгор был убежден: это проклятие Тианны дотянулось до Костейн после смерти самой ведьмы, высасывая жизнь из его нерожденных наследников. Дни слились в серое марево, а ночи превратились в пытку. Призраки прошлого, некогда безмолвные, теперь обрели голоса. Обезумевший от подозрительности, Мейгор почти перестал спать. Его глаза налились кровью, голова гудела, как раскаленная наковальня, но едва веки тяжелели, он снова оказывался там - в плену своих грехов. Первым приходил Визерис. Юноша, почти ребенок, чью жизнь Мейгор раздавил мимоходом, как назойливое насекомое. Тогда, отдавая приказ о пытках, Король не чувствовал ничего - лишь прагматичное желание устранить лишнего претендента. Теперь он отдал бы все золото Ланнистеров, лишь бы не слышать этот захлебывающийся крик, не видеть его обезображенного, но все еще по-детски невинного лица. Но постоянной хозяйкой его кошмаров была Тианна. Она являлась к нему в саване из собственного безумия: бледнее мрамора, с зияющей дырой вместо груди, где сквозь вывернутые наружу ребра была видна лишь пустота. Она улыбалась - тонко, хищно, и этот оскал пугал Мейгора больше, чем вид тысячи мечей. Ее голос, хриплый, идущий откуда-то из глубины гниющего нутра, заполнял комнату. Она то молила о пощаде, повторяя свои последние слова в темнице, то изрыгала проклятия, предрекая ему одиночество и гибель в тисках собственного безумия. С каждой ночью голос ведьмы становился громче, яростнее, выжигая остатки разума. Но самым страшным было то, что наяву бездна смотрела на него так же пристально, как и во сне. Вести из Штормового Предела били наотмашь. Восстание племянника, мальчишки Джейхейриса, росло, как опухоль, пожирая лояльность земель. Мейгор смотрел, как осыпается его королевство: вчерашние друзья сегодня прятали глаза, точили клинки в темноте своих замков.  Удар от Деймона Велариона оказался особенно горьким. Морская мощь, флот принадлежащий королю, он просто растаял в утреннем тумане, подняв паруса в сторону мятежного принца. Адмирал, деливший с королем хлеб и стратегические планы, ушел молча, оставив за собой лишь соленую горечь предательства. Железный трон внезапно стал казаться Мейгору слишком большим, а зал - слишком пустым. Но истинная тьма опустилась на Красный Замок не с вестями о бунте. Она пришла с письмом с драконьего камня.  Смерть матери вырвала из его мира последний корень, который еще удерживал его на этой земле. При жизни она была его тенью, его совестью и его карающим мечом. Висенья кружила над ним неугомонной черной вороной, её резкий голос не давал ему забыться в дурмане ярости, её воля направляла его гнев, превращая его из стихийного бедствия в политический инструмент. Она была единственным человеком во всех Семи Королевствах, чьего взгляда он не мог выдержать долго. Теперь ворон улетел. В замке стало не просто тихо - стало холодно. Того особого, могильного холода, который не прогнать ни каминами, ни вином. Мейгор осознал, что теперь он по-настоящему один. Больше никто не положит руку на его плечо, не скажет «хватит» или «бей». Между ним и бездной больше не было никого. Враги смыкали кольцо. Он видел их в каждом отражении, слышал их шаги в шорохе знамен на стенах. Предательство стало воздухом, которым он дышал. Каждый лорд, еще остававшийся в совете, пах страхом и сомнением.  Но те, кто ждал, что Мейгор склонит голову перед «законным» наследником, плохо знали сына Завоевателей. В его жилах текла не кровь дипломатов и миротворцев. В его жилах текла лава Валирии.  Сдаться? Эта мысль была для него чужеродной, нелепой, как попытка заставить Балериона пасти овец. Пусть весь мир восстанет против него. Пусть летописцы уже готовят строки о его падении. Он не склонит голову и не отступит. Если судьба решила сломить его - ей придётся сделать это силой. Он не просто защитит трон. Он превратит его в погребальный костер для всех, кто посмел усомниться в его праве. В конце концов, власть не даруется богами и не подтверждается верностью лордов. Она берется силой. И если его правлению суждено закончиться, он оставит после себя лишь пепел, на котором ничего не вырастет еще сотню лет. Он был Таргариеном. И он напомнит им, что означают слова его дома. Не милосердие. Не справедливость.  Только пламя. И только кровь. Зал Малого совета, когда-то казавшийся тесным от амбиций и величия, теперь выглядел пугающе пустым. Тени от факелов плясали на холодных стенах, удлиняя фигуры немногих оставшихся лордов, превращая их в карикатурных призраков. Мейгор сидел во главе стола, и тяжесть Железного трона, казалось, преследовала его даже здесь. Он смотрел на своих советников. Они говорили о логистике, о снабжении, о перемещении гарнизонов - их голоса были ровными, как гладь пруда перед бурей. Но Мейгор, чей рассудок в эти дни напоминал оголенный нерв, чувствовал то, что скрывалось за этой выверенной учтивостью. Запах. От них пахло кислым потом страха. Они боялись его больше, чем мечей Джейхейриса, больше, чем гнева богов. И этот страх был единственной нитью, на которой еще держалась их верность. Король чувствовал, как внутри него что-то надломилось. После смерти матери цепи, сдерживавшие его демонов, лопнули одна за другой. Порой он ловил себя на том, что рука сама тянется к стальному кинжалу, когда кто-то из лордов запинался или слишком долго подбирал слово.  Новость о Рейне жгла его сильнее, чем любое поражение на поле боя. Она не просто сбежала - племянница посмела забрать то, что определяло его как короля. «Черное Пламя». Валирийская сталь Завоевателя, символ власти, который теперь находился в руках изменников. Мейгор чувствовал себя так, словно ему отсекли руку. На его бедре все еще висел небольшой кинжал - широкий, острый клинок, драгоценные камни на рукоятке, но все же из обычной стали. Любой воин счёл бы его достойным оружием. Но для Мейгора это было лишь жалкой заменой. Рукоять лежала в ладони правильно, клинок блестел так же холодно… и всё же он был далек от Черного Пламени.  Лорд Алтон Баттервелл, бледный и осунувшийся, заговорил о казне. Слова о пустых сундуках падали в тишине зала, как тяжелые камни в глубокий колодец. На мгновение перед глазами Мейгора поплыл кровавый туман. Шея Баттервелла казалась такой тонкой, такой хрупкой... Одно слово - и его голова покатилась бы по пыльному полу.  Но разум, еще не полностью поглощенный безумием, подсказал: мертвый казначей не принесет золота.  Браавос. Железный Банк. Мать всегда умела говорить с этими расчетливыми пауками за Узким Морем. Они не посмеют отказать сыну Висеньи, пока над Красным Замком кружит тень Балериона. А затем была битва у Росби. Западные земли, гордые и богатые, решили, что настало время сменить льва на дракона поменьше. Но они забыли, что старый дракон всё еще умеет изрыгать пламя. Мейгор лично вел войну. Когда Балерион спикировал на ряды Ланнистеров, небо почернело от пепла. Рыцари в золоченых доспехах превращались в живые факелы, их крики тонули в реве Черного Ужаса.  Победа была абсолютной, но горькой. Земля у Росби пропиталась кровью и запеклась в стекло под дыханием дракона. Золотые львы на знаменах почернели, превратившись в неразличимые пятна сажи. Узнав, что Хайтауэры и Тиреллы замерли в нерешительности, Мейгор лишь криво усмехнулся. Он знал эту породу. Стервятники. Они ждут, когда один зверь загрызет другого, чтобы полакомиться останками. Они не верны ни трону, ни Джейхейрису - они верны лишь собственной шкуре. Золото Браавоса пахло морем и расчетом, но для Мейгора оно пахло победой. Когда корабли Железного Банка вошли в Черноводную, шепот в городе на мгновение стих. Звон монет в сундуках - лучший способ заставить замолчать сомневающихся. Визит в Вольные Города был коротким. Мейгор снова увидел лица тех, с кем делил пыль дорог и кровь стычек в годы своего изгнания. Илиффар и его «Младшие Сыновья» были людьми понятными. Им не нужны были клятвы верности, освященные Септой; им не нужна была честь. Им нужна была работа, достойная их клинков, и золото, способное залить их алчность. В глазах Илиффара Мейгор видел не страх, а хищное уважение - единственную валюту, которую он всё еще ценил. Вернувшись в Красный Замок, король принес с собой запах чужой стали и уверенность завоевателя. Армия наемников, расположившаяся лагерем у стен, была живым щитом, отделяющим его от «верных» лордов Вестероса, чья преданность менялась вместе с направлением ветра. Но стоило солнцу скрыться за горизонтом, как величие дня сменялось удушьем ночи. Красный Замок, его детище, его крепость, построенная на костях и запечатанная кровью строителей, в темноте превращался в лабиринт кошмаров. Мейгор лежал в огромной постели, и тишина в королевских покоях казалась ему громче рева Балериона. Каждый шорох гобелена, каждое потрескивание дров в камине заставляли его руку непроизвольно дергаться к кинжалу на тумбе у кровати. Он смотрел на расписной потолок. Драконы, застывшие в вечном танце пламени, казались ему живыми. Ему мерещилось, что они насмехаются над ним. Они видели Завоевателя. Они видели Эйниса. А теперь они смотрели на него - короля без меча, короля без семьи, короля, окруженного тенями. Дома он был уязвим. Каменные стены, которые он сам приказал возвести, теперь словно сжимались. Он знал, что где-то в этих коридорах, за потайными дверями, ключи от которых он хранил так ревностно, могут прятаться те, кто жаждет его крови. Предательство Рейны оставило в его душе незаживающую рану. Если его собственная жена, его кровь, смогла украсть «Черное Пламя» и сбежать под покровом ночи, то на что способны остальные? В каждом гвардейце у двери он видел потенциального убийцу. В каждом слуге, подающем кубок - отравителя. Паранойя, словно яд, проникала в его мысли, отравляя вкус победы при Росби.  Его победа была осязаемой: золото, наемники, сожженные львы Ланнистеров. Но его поражение было незримым, оно росло внутри него самого, питаясь одиночеством и тишиной. Он был королем, у которого было всё, чтобы править миром, но не было ни одного часа спокойного сна.  Спустя два дня Мейгор снова выступил в поход. Его целью стала Долина, где лорды Аррен и Ройс открыто приняли сторону принца. Пока армия продвигалась по суше, король верхом на Балерионе направился к Рунному Камню. Земля под сенью крыльев Черного Ужаса превратилась в пепелище. Люди Ройсов пытались спастись бегством, но драконье пламя настигло их раньше, чем они успели укрыться. Замок пал, а битва окончательно завершилась лишь с прибытием отрядов Младших Сыновей. Однако следующая цель - Орлиное Гнездо - оставалась труднодоступной. Штурмовать неприступную твердыню Арренов с ослабленным войском было слишком рискованно. Понимая это, Мейгор решил повременить и не спешить с окончательным ударом. Вернувшись в столицу, Мейгор впервые за долгое время почувствовал нечто похожее на удовлетворение. Ланнистеры — разбиты. Ройсы — сожжены. Аррены — отступили. Младшие сыны — прибыли. Даже Джейхейрис, его наглый племянник, наконец осознал масштаб грядущей катастрофы. В донесениях шпионов всё чаще сквозила тень его сомнений. Мальчишка начал колебаться. Ночью, когда Твердыня Мейгора погружалась в непроглядный мрак, король не спал. Что ждет Вестерос, когда последний мятежник захлебнется собственной кровью? Примирение? Это слово горчило на языке. Истребление? Соблазн был велик, но Мейгор помнил уроки прошлого. Пепел не платит податей, а мертвецы не строят империй. Он знал, к чему приводит тотальное выжигание земель, и всё же жажда возмездия пульсировала в его жилах, словно яд. Главные столпы восстания - Баратеоны, Веларионы и Аррены - всё еще стояли. Рогар Баратеон вел за собой разъяренную сталь, Деймон Веларион безраздельно властвовал на море, а Аррены берегли свои свежие легионы, выжидая удобного момента, чтобы вонзить нож в спину. Арренов он решил уничтожить медленно. Лишить их титулов, отобрать земли, стереть само воспоминание об их величии. Они предали память его матери, Висеньи, перед которой когда-то склонились. Такое предательство смывается только полным забвением. С Веларионами всё было тоньше. Король был прагматиком: ни никчемные Росби, ни трусливые Тауэрсы не смыслили в соленой воде и парусах. Флот - это жизнь королевства. Наказать следовало лишь Деймона, вырвав сорняк, но сохранив корень. Должность мастера над кораблями останется в их роду, но принадлежать будет тому, чья преданность будет скреплена страхом и благодарностью. Но была и другая сила. Дорн. Принцесса Дерия Мартелл засыпала его стол письмами, полными приторно-сладких обещаний. Каждое новое послание было приятнее предыдущего. Сперва - предложение о браке с Леди Звездопада, затем куда более щедрые уступки: себя саму, собственного сына в оруженосцы, воспитанника при дворе в Королевской Гавани. Она предлагала союзы, надеясь на милость Железного Трона. Мейгор не был глупцом. Он помнил предостережения матери: дорнийцы - это змеи, греющиеся на солнце. Их чешуя блестит, но зубы полны яда. Им нельзя верить, их нельзя любить. Но он также помнил, почему его отец, великий Эйгон, когда-то сложил мечи в ножны и прекратил войну с Дорном. Иногда хитрость змеи полезнее когтей дракона. Впрочем, страха не было. Если южане решат, что могут обмануть Дракона, Балериону не составит труда снова превратить их бескрайние пески в раскаленное стекло. Пусть играют в свою игру, пока их интересы совпадают с его волей. На данный момент именно Дорн был тем рычагом, который мог окончательно переломить хребет восстанию. И Мейгор был готов нажать на него.