Koishiteru

Саске кивнул Ямато-сану, входя в берлогу змея. Вообще-то ему импонировал этот мужчина: года три назад у них состоялась беседа, точнее Саске внимательно выслушал монолог Ямато, в котором он предавался воспоминаниям о своей молодости. Оказывается этот стопроцентно положительный шиноби, когда-то прислуживал Данзо, верил в него и безоговорочно действовал его приказам. Ямато-сан долго рассуждал на тему добра и зла, света и тьмы, и заверил Саске, что не бывает абсолютно черного или абсолютно белого. В конце их "диалога" он заверил его, что понимает и не осуждает. Хотя Саске было все равно, что думают про него, особенно этот малознакомый человек, но сам после этого задумался об этом. Для него все люди всегда делились на тех, кто может сделать, что угодно, добиваясь своих целей, и тех, кто больше думал о сопутствующем ущербе. Причем люди из первой категории и были для него той тьмой, о которой говорил Ямато. Ведь неважно ради чего ты убиваешь  — из-за любви, собственного ребенка или жадности,  — важно то, что все твои методы оправданы. А люди, которые не могут забыть свое единственное убийство, которые мучаются бесконечным чувством вины, могут считаться светом? Ведь они убили. Убийство во всех религиях и писаниях, считается наивысшей формой зла, но так ли это на самом деле? Чем, например, оправдывается перед самим собой Орочимару, сгубивший множество жизней? И оправдывается ли вообще? Саске знал, что Наруто часто снятся кошмары о его единственном убийстве человека. Хината вслух не произносит сожалений о издержках их работы, но в ее нежелании быть куноичи чувствуется определенный подтекст. Саске уверен, что Итачи в итоге скосила не болезнь, а неподъемное чувство вины. Но его ситуация куда страшнее многих. По мнению самого Саске, он относится к абсолютной тьме. ему плевать на то, что нужно будет сделать, чтобы добиться своих целей, ему плевать, скольких людей придется убить, скольких детей оставить сиротами. И ему плевать, что он снова идет к Орочимару за помощью.  — Тебя можно поздравить, Саске-кун,  — раздвоенный на кончике язык бывшего наставника на мгновение вырывается на свободу, но затем снова пропадает за обескровленными губами.  — Так вышло, что ты единственный человек, знающий фуиндзюцу, на тысячи километров, которого я знаю,  — перешел сразу к делу Саске, хоть и слегка удивился тому, что даже сюда просочились новости о них с Хинатой. Даже ее имя не хотелось произносить в этом сыром, пропахшим гниением месте, хотя скорее это было фантомным чувством, так как после того, как Орочимару перешел под бесконечный надзор Конохи, в месте обитания змея стало светлее, чище и менее пугающе. А может это просто он повзрослел и видел вещи страшнее Орочимару и его подземелий. Саске уже вряд ли напугают тени, притаившиеся за крутыми поворотами пещеры, или экспериментальные уродцы.  — Какой я везучи-и-и-й,  — Саске поморщился от этой отвратительной манеры.  — И что понадобилось от моей скромной персоны последнему из Учиха.  — Барьер печатей.  — Ку-ку-ку, я такими знаниями не обладаю. Саске нахмурился. Скользкий, старый пидо...  — Что ты хочешь взамен?  — Твой ген, конечно же,  — Орочимару поднял руки перед собой, когда Саске шагнул в его сторону,  — Для исследований. Он не будет использован против тебя.  — Нет.  — Кровь твоих будущих детей?  — Саске активировал шаринган.  — Капля крови,  — поспешно исправился змей. — Дети Хьюга и Учиха, это беспрецедентно. Наследники Хамуры и Хагоромо. Вместе. Только представь.  — Нет. — Хорошо-хорошо,  — сдался Орочимару.  — Три осмотра, анализ крови при тебе. — Один осмотр, никакой крови. — Два осмотора. — Один. Орочимару вздохнул, но согласился.   — Барьер должен быть непроницаем. Входить могут только те, кому я лично или моя жена дадим разрешение. У меня должна быть возможность вписывать имена.  — Какой радиус?  — нахмурился уже Орочимару.  — Тысяча квадратных метров. Минимум, семьсот, если ты настолько слаб. Орочимару лающе рассмеялся.  — Ты хочешь покрыть бывший квартал Учиха?  — Саске действительно беспокоило то, что Орочимару знал такие нюансы. В любом случае ему не стоит больше пользоваться призывом змей.   Учиха пришлось кивнуть. Да, в идеале это должен быть квартал, но хватит и территории их почти достроенного дома и территории за ним.  — Мне нужен план квартала и месяц времени, — кивнул сам себе змей.  — Пришлю с гарудой,  — бросил Саске, направляясь к выходу. — Начинай без плана.

***

Пока Саске пытался выполнить задание в кратчайшие сроки, а Орочимару присылал ему наметки барьера, Хината была одна. В который раз. Однако теперь она носила ребенка, поэтому была вдвойне уязвимее. Саске безусловно был рад узнать эту новость, он не знал, что его холодное сердце способно впустить не только Хинату, но и еще неродившегося малыша, которого он безусловно уже ждал. Однако ему будто сдавило трахею. Учиха потерял сон. Потерял спокойствие. Потерял последние крохи энтузиазма к своим бесконечным скитаниям. Он хотел быть лишь в одном месте. Оберегать лишь одного, пока одного, человека. Саске абсолютно не верил в любовь. Во всяком случае не ту, которую видел на протяжении жизни. Любовь матери оказалось молчаливой, любовь отца — тщеславной, любовь брата — губительной, любовь Сакуры — поверхностной. Его же любовь ко всем этим людям не была достаточной. Поэтому слово любовь для него значило слишком мало и одновременно слишком много. Он не понимал ее и не предавал ей форму. Но теперь Саске запутался. Нет, не в чувствах. Он точно знал, что испытывает, но не знал, как это называется. Он не знал, как выразить это в словах. Любовь бывает эгоистична в своих проявлениях. Часто влюбленному человеку все равно насколько удобны объекту любви чужие чувства. Влюбленные всегда только хотят друг от друга чего-нибудь, ломая, перекраивая, делая удобным. А то, что он испытывает, это... это нежелание. Нежелание оставлять когда-нибудь Хинату, нежелание видеть ее слезы, нежелание чувствовать ее боль, нежелание не чувствовать ее боль, нежелание быть одиноким, нежелание хоть на минуту отправиться во вчерашний день, потому что впервые в жизни будущее, кажется, ему сказкой, нежелание жить без нее, есть без нее, дышать без нее. Вся еда без нее становилась безвкусной, весь воздух — прогорклым, а жизнь — бесцветной. Три слова, которые он написал Хинате в ответ не вмещали и каплю его чувств. Хината  — его родственная душа, его связующая нить. И "Я тебя люблю" слишком просто, но если это необходимо. Если нужно выразить то, что он чувствует, конечно, он любит. Любит. Очень-очень сильно.