Осколки судьбы

Полдень на Острове Блаженных настигал землю безмолвно, но неумолимо. Солнце, поднявшись в зените, обрушивало свои лучи сквозь листву деревьев, дробя их в узорчатую мозаичность на мху и корнях. Ветви старого леса шептали — то ли о том, что было, то ли о том, что должно случиться. Тишина стояла плотная, как в храме перед жертвоприношением. Артур вышел из чащи, где провёл последние несколько часов, и застыл, завидев двоих, что ждали его на тропе. Мама и Тристан. Мать стояла прямо, с величавым спокойствием, в алом, как закат над морем, платье. Её синие глаза — те самые, что он помнил с детства — смотрели на него не с мягкостью, но с холодной решимостью. Тристан же молчал, как и всегда. Он был недвижим, как камень, опершись на рукоять меча, будто тот был продолжением его самого. — Артур, — заговорила мать, и её голос, хоть и тихий, разнесся по опушке, как удар колокола, — ты стал старше. Сегодня исполняется семнадцать лет с тех пор, как ты появился на свет. И я чувствую — теперь ты готов. Артур молча кивнул. Он всё ещё ощущал в груди отголоски недавних видений. Кристалл Ниатида, показавший странные и разрозненные образы. Экскалибур, вновь явившийся из мрака, зовущий… Но Артур оттолкнул эти образы. Они — искушение. Иллюзия. Слабость. Мама сделала шаг вперёд. Лес, казалось, отступил перед ней. — Прежде чем ты отправишься в Камелот, ты должен доказать, что достоин своего предназначения. Того, ради чего ты был рождён. Ты сразишься с нами. С Тристаном — и со мной. Он вскинул взгляд. Глаза расширились — на миг, всего на миг — и вновь сузились. — У тебя будет несколько минут, чтобы подготовиться. Подумай. Оцени. Подготовься. После — начнётся испытание. Мать отвернулась. Тристан, не сказав ни слова, первым шагнул прочь. Мама последовала за ним, и вскоре их силуэты растворились среди деревьев. Артур остался один. Он знал этот лес. Он рос в нём, как зверёныш в чаще. Здесь он учился следить за ветром, прятаться от света, дышать сквозь мох, чтобы звук не выдал его. Ветер с юга — лёгкий, терпкий, приносящий запах воды. Лес влажен. Значит, земля податлива. Корни — скользкие. Возможно, стоит заманить их к южному ручью… Он побежал вглубь — шаг, другой, третий — и занял позицию в тени дуба, где нависающие ветви и лианы скрывали его фигуру. Меч — у бедра. В венах дрожала магия, как всегда, едва слышная, но готовая вспыхнуть, если призовёт её воля. Тишина. Первым его нашёл Тристан. Он вышел из зарослей без единого звука, словно сам лес раздвинулся перед ним, уступая дорогу. Артур едва успел повернуться — и клинок Тристана со свистом рассёк воздух. Парировал. Ушёл в сторону. Ответный удар — быстро, резко. Тристан едва заметно отшатнулся, но не упал. Они замерли на мгновение — на расстоянии удара, в напряжённой тишине. Тристан посмотрел прямо в глаза Артуру. Его голос был спокойным, почти торжественным. — Это последняя схватка. У нас не будет другой. Он сделал шаг вперёд, поднял меч в приветственном жесте. — Меня зовут Тристан де Буа. Артур чуть приподнял брови. Представление прозвучало как вызов — и как честь. Он почувствовал, как внутри отзывается что-то неясное: радость? Удивление? Трепет? Он никогда не знал, как его зовут. Просто Тристан. Без имени. Без прошлого. И теперь — впервые — Тристан открылся, пусть и накануне их разлуки. Он словно признал его. Артур расправил плечи и, подняв меч в зеркальном жесте, ответил: — А я Артур, сын Нимуэ. Он сказал это чётко, спокойно — как положено воину, принимающему вызов. И в его голосе звучала гордость. Их мечи скрестились вновь — не со злостью, а как печать договора, как древний ритуал. С этого удара началась их последняя битва. Артур двинулся вперёд, удар за ударом, наращивая темп. Магия пульсировала в теле: шаг стал быстрее, глаза — зорче, каждый выпад отмерялся не разумом, а чем-то глубже. Он атаковал, не давая Тристану опомниться. Один удар, второй — ногой в живот, мечом по ребру. Противник согнулся, но не упал. Серые глаза сверкнули. — Лучше. Но не достаточно. Ответом стал выпад с разворотом — усиленный магией, способный снести щит. Но Тристан не чувствовал ни боли, ни усталости. Он снова и снова вставал. И снова наступал. А Артур постепенно начал уставать. И вдруг вмешалась мать. Сначала — ветер. Он налетел сбоку, ослепляя листвой. Затем — магический выброс, удар, не сильный, но сбивающий с ног. Артур едва успел сгруппироваться и перекатился в сторону. — Ты сражаешься один, — прозвучал голос матери откуда-то сверху. — А в мире, куда ты идёшь, врагов будет много. Они не будут ждать, пока ты победишь их по одному. — Так вы… вдвоём? — прохрипел Артур, поднимаясь. — Это и есть твоя проверка, — сказала она. Тристан атаковал вновь — со спины. Артур, едва удержавшись от падения, прыгнул в сторону, метнув в ответ волну магии. Трава вспыхнула белым огнём. Он перекатился, вырвал горсть земли и метнул в лицо Тристана, одновременно создавая короткий импульс — земля под ногами светловолосого мужчины дрогнула, пошла волной. Тот качнулся, но устоял. Слева — заклинание. Артур едва успел выставить барьер. Магия матери была, как ледяной ветер: быстрая, хищная, безжалостная. — Я не проиграю, — прошептал он. И ринулся вперёд. Магия струилась по телу, ускоряя движения. Он скользнул под ударом Тристана, отвёл меч, отбил магический импульс от матери. Всё слилось в единый танец — меч, воздух, огонь, корни деревьев. Но он чувствовал: усталость нарастает. Он не вечен. А они — как стены, как скалы. Он упал — и поднялся. Упал снова. На щеке кровь. В руке — дрожь. Но в сердце была только решимость: ни страха, ни ярости. С каждым взмахом он понимал: не грубая сила — оружие в этом бою, но хитрость. Ловкость. Неожиданность. Он притворился, что спотыкается — и выстрелил вспышкой в глаза матери. Она вздрогнула — и на миг её магия ослабла. Артур вскочил, ударил Тристана под колено, отпрыгнул в сторону, укрывшись за деревом. Снова вспышка — снова уклон. Ловушка. Он заманивал их. Разделял. Артур дышал часто. Грудь вздымалась. Он ещё держался. Но как долго — он не знал. Тени леса казались особенно густыми в этот час. Полдень, но сквозь листву пробивались лишь нити света, тонкие, будто колеблющиеся от напряжения, витавшего в воздухе. Артур бежал. Сначала почти бездумно, потом — целенаправленно, шаг за шагом прокладывая путь туда, где лес становился предательски знакомым. Тристан молчал, но шёл за ним неотступно, как смерть, как то неотвратимое, что всегда идёт за тобой, но не спешит. Он не издавал ни звука, но Артур чувствовал его. В каждом хрусте ветки за спиной, в каждом порыве ветра — его присутствие пульсировало, как второе сердце. Артур не оборачивался. Он знал, что не справится в открытом бою. Ещё один обмен ударами — и он проиграет. У Тристана не было ни усталости, ни боли, ни страха. Но Артур был лишь обычным человеком. Но он хорошо знал этот лес и был довольно находчив. Он маневрировал, будто в танце — то сбавляя темп, то ускоряясь, то выбирая тропу, обманчиво петлявшую, как змеиный след. Лишь когда он заметил между деревьями излом склона — разросшийся овраг, скрытый корнями, мхом и иллюзией обычной земли, — внутри него что-то щёлкнуло. Медленно, почти неуловимо, он сосредоточил магию. Это была тонкая работа — не создать ловушку, а дополнить природную. Он усилил образ прочной земли, укрепил иллюзию, добавил отблеск солнечного света, играющего на мнимом покрытии. Всё должно было казаться надёжным, не вызывающим сомнений. Звуки за спиной становились всё ближе. Один шаг. Второй. Третий. Артур затаил дыхание. Тристан сделал последний решительный выпад, и земля под ним ушла. Глухой грохот, треск веток, приглушённый хрип — и всё стихло. Но Артур не расслабился. Он уже направлял заклинание, чувствуя, как энергия проходит по пальцам, прорастает в землю. Корни деревьев рванулись вниз, оплетая ноги Тристана. Не остановить — сдержать. Хоть на время. Тристан дёрнулся, как зверь, и корни треснули с сухим хрустом. Артур выругался про себя и усилил заклинание. Новые корни, гибкие, живые, скользнули сверху, с боков, сплетаясь в нечто похожее на живую клетку. Дерево отзывалось на его волю, словно чувствовало — нужно держать, пока не станет слишком поздно. Тело Тристана рвалось из тисков, он почти вырвался. Артур закусил губу, усиливая концентрацию, вонзая остатки силы в каждую лозу. Лоб покрылся потом. Наконец — тишина. Он не победил. Но выиграл время. А этого пока было достаточно. Он бежал. Сердце грохотало в груди, но не от страха — от решимости. Он чувствовал её. Магия в крови отзывалась напряжённым зовом, указывая путь — будто сама земля шептала ему, куда идти. Ветки хлестали по лицу, под ногами трещали корни, но Артур не останавливался. Он знал: она рядом. И вот — тишина. Он выскочил на поляну и замер. Мать стояла посреди деревьев — в красном, как кровь, платье. Волосы её, чёрные как полночь, трепались в лёгком ветре. Синие глаза вспыхнули, как только она увидела его. — Ты одолел Тристана, — сказала она спокойно, но в её голосе чуствовалась гордость. — Молодец. Он не ответил. Не было смысла в словах. Сейчас важнее было их сражение. Последняя часть испытания. Первый удар был внезапным — молния вырвалась из её ладони и ударила в землю рядом с ним. Взрыв света, жара и грохота отбросил Артура в сторону, но он поднял щит. Второй удар пришёл с воздуха — давление, словно невидимая волна, попыталась сбить его с ног. Он устоял. Ещё один. И ещё. Артур пробивался вперёд, шаг за шагом, используя деревья как укрытие, магию как щит, движения как обман. Мать сражалась с холодной, безупречной точностью. Она не ошибалась. Каждый её удар был как стежок на шёлке — безукоризненный. И Артур знал: если останется на расстоянии — проиграет. Он прятался, скользил, отражал удары и ждал. И когда очередная молния обрушилась на поваленное дерево, рядом с которым он прятался, он рванулся вперёд. Мать взметнула руки, готовя новую атаку. Воздух сгустился. Он почувствовал, как она собирает силу. Слишком сильный удар — если он не успеет, то его просто снесёт. Но он не отошёл. Он шагнул вперёд. Он взревел, ставя перед собой последний щит — и прорывается сквозь магию. Его заклинание трескается, сыпется осколками, но он уже рядом. Одним ударом он приставляет свой меч к её горлу. Они оба замирают. Тишина. Только ветер шелестит листвой. Вдали шумит лес. — Очень хорошо, — довольно произнесла мама. — Ты не только силён. Ты умеешь думать. Но запомни, Артур: это только начало пути. Артур тяжело дышал. Лёгкие горели. Голова кружилась. — Я не остановлюсь. Никогда. Они стояли лицом к лицу. Его меч касался её шеи. Но он не чувствовал победы. Только пустоту. Словно внутри всё выгорело. Он убрал меч. Мать опустила глаза. — Артур, ты хорошо показал себя. Но ты должен помнить: в настоящей битве всё сложнее. Не только сила, не только разум… а сердце. Он молчал. Она подошла ближе, едва коснувшись его плеча пальцами. — Никогда не позволяй себе сомневаться, Артур. Сомнение — это трещина, через которую враги проникнут в твое сердце. Помни, кто ты. Ты — мой сын. Ты — тот, кто возродит Альбион. Тот, кто освободит магов от тирании Камелота. Ты построишь для всех новый мир — мир, в котором не будут бояться силы, что дана нам самой природой. Ты — надежда для них всех. Не подведи их. И не подведи себя. Он ничего не ответил. Потому что сам не знал ответа. Победа была за ним. Но чувство было не таким, каким он ожидал. Не торжество. Не радость. Пустота. Тишина. И какой-то холод внутри.

***

Серое утро окутывало Остров Блаженных сырой дымкой, словно сама природа прощалась с ним — с тем, кто был рожден среди туманов, чтобы уйти прочь, туда, где воздух горек, а земля пропитана страданиями магов. Плащ тяжело лежал на плечах, ткань напиталась влагой рассвета. Меч в ножнах покоился у бедра, послушный, как всегда. За спиной висела дорожная сумка — скромная, но надёжная. Всё было готово. Всё, кроме самого сердца. Он выпрямился, сжал пальцы в кулак, чтобы они не дрожали. Он должен быть спокойным. Стойким. Готовым. Он повторял это себе с тех пор, как прошёл испытание. На пороге стояли трое: мать, Артур и Тристан. Тристан стоял чуть поодаль, скрестив руки на груди, и взирал на происходящее с тем особым выражением, что Артур знал с детства: суровая сдержанность, внутри которой таилось нечто похожее на заботу. Или, может быть, на сожаление. Артур не умел отличать одно от другого. Мама мягко сжимала его плечо. Её взгляд был спокойный, как гладь воды в безветренный день, но в этом спокойствии пряталось что-то тяжёлое. Она говорила коротко, ясно. Её голос был низким, ровным, почти нежным — как всегда, когда она хотела, чтобы он запомнил каждое слово. — Не доверяй никому без нужды. Даже тем, кто будет улыбаться тебе чаще других. Особенно — им. Артур кивнул, сдержанно. Он стоял прямо, как учили: подбородок чуть поднят, плечи ровно, взгляд не уходит в землю. — Слушай, смотри, но не открывай душу, — продолжала она. — Камелот полон лжи. Твоя сила — в уме и сдержанности. Не спеши, но не мешкай. Помни, кто ты. — Я помню, — отозвался Артур, голос его был тих, но твёрд. — Я сын своей матери. Тень улыбки мелькнула на лице матери, но исчезла, как только появилась. Порыв ветра поднял край её плаща, и в этот миг Артур вдруг спросил — не потому, что давно готовился, а просто потому, что мысль пришла внезапно, словно всплыла из глубины: — А какая у меня легенда? Мама чуть склонила голову набок. — Что я скажу, когда окажусь там? Где жил, откуда пришёл? Как узнал, что я "принц" Камелота? Я же не могу сказать, что ты меня растила. Ты — их враг, мама. Тогда меня сразу раскроют. — Разумный вопрос, конечно — буркнул Тристан, не меняя позы, но сдвинув брови. — Молодец, мальчик. Время выбрал, конечно, идеальное. Мама не обратила на него внимания. Она смотрела на Артура. Несколько мгновений мама молчала, как будто перебирая в уме слова. — Семнадцать лет назад, — произнесла она медленно, — когда исчез маленький принц, все подозрения пали на меня. — Абсолютно беспочвенно, — язвительно пробурчал Тристан. — Нашли самого крайнего. Мать метнула в него взгляд, острый, как лезвие. Артур, нахмурившись, перевёл взгляд с одного на другого. — Тогда началась охота. Рыцари прочёсывали леса, деревни, друидские святилища... — продолжила она. — Я знала, что меня рано или поздно настигнут. Потому и инсценировала свою смерть. — Покойся с миром, коварная похитительница, — прошептал Тристан с притворной скорбью. — Мы все так горевали. Мать медленно повернула голову, но не произнесла ни слова. Только в глазах мелькнуло нечто недоброе. — В твоей легенде всё иначе, — сказала она, снова глядя на Артура. — Я на самом деле похищаю младенца. А перед смертью — успеваю спрятать его. — Ах, как трогательно, — отозвался Тристан, устремляя взгляд в небо. — Бедная ведьма украла дитя, чтобы спасти от ужасов Камелота. Прямо сказка на ночь. Всё королевство лило горькие слёзы. Артур нахмурился чуть сильнее: — Правда? Тристан широко, даже радостно, улыбнулся: — О, несомненно. Принц был украден! Плакали все — особенно те, кто мечтал примерить корону на свою буйную головушку. Артур удивлённо смотрел на Тристана. Тот никогда так много не говорил, и вообще не шутил. Его спокойствие был частью их мира, как сырость камней или вонь болот. Но сегодня Тристан был особенно разговорчив. И Артуру казалось, что в этих словах звучала не насмешка, а предупреждение. — Маленького принца находят друиды, — продолжала мать, словно не заметив их переброски. — Они понимают, кто он такой, но не осмеливаются ни бросить его, ни вернуть отцу. Друиды воспитывают принца в тайне, вдали от людских глаз. А когда он вырастает, то рассказывают о его происхождении. Ты только недавно узнал правду, — и теперь возвращаешься в Камелот, чтобы заявить о себе. Легенда должна быть простой, правдоподобной и удобной. — О, как трогательно! Птенчик вернулся в гнездо. Только бы тебя там пёрышки сразу не ощипали, — насмешливо сказал Тристан, складывая руки на груди. Артур с всё большим недоумением посмотрел на Тристана. Он же сейчас предупреждает его, что даже в роли найденного принца Артур будет нежеланным гостем в Камелоте? — Только я не понимаю... почему друиды? — спросил он. — Разве нет другого объяснения? Они же… они почитают Эмриса. И они полны лицемерия. Только прячутся, молчат, терпят. Почему именно они воспитывают меня в легенде? — Именно потому, — спокойно ответила мать. — Если Утер решит покарать их — пусть. Они ослабнут. Если же вздумает выразить благодарность — магам в Камелоте станет чуть легче. В любом случае, мы будем в выигрыше. — Какой изощрённый план, — пробормотал Тристан, криво усмехаясь. — Прямо образец нравственности и благородства. Мать смерила его взглядом, в котором бушевала буря. Лицо её было всё так же спокойно, но Артур почувствовал, как воздух между ними натянулся, будто струна. — Запомни свою легенду, — сказала она. — Не вдавайся в лишние подробности. Говори уверенно. Ложь живёт дольше, если в неё верить. Тристан хмыкнул, склонив голову: — Главное — врать с вдохновением. Но у тебя всегда под рукой прекрасный пример для подражания. Мать молча метнула в Тристана ещё один взгляд — и от того взгляда даже Артур почувствовал, как по позвоночнику скользит холод. Мать молчала, но её молчание звучало громче слов. А потом она вдруг обернулась к нему и резко обняла, как будто испугалась, что если не сделает это сейчас, то потом уже не успеет. Её руки сомкнулись вокруг его плеч, ладонь легла ему на затылок, прядь тёмных волос задела щеку. Он стоял не двигаясь, чувствуя, как её дыхание сбилось, как судорожно вздрогнули пальцы, гладящие его по голове. — Мама?.. — спросил он негромко, не понимая, откуда взялся ком в горле. Вместо ответа она прижалась к нему крепче, почти зарывшись лицом в его плечо. Это был не тот хрупкий, выверенный контроль, с которым она обычно действовала, не тот спокойный голос, каким она обучала его, рассказывала о магии, о мире, о судьбе. Это была... нежность. Глубокая, неизведанная, от которой Артур почему-то ощутил тревогу. Он чувствовал, как с каждым её вдохом нарастают в ней эмоции, слишком сильные, чтобы выразить их словами. Его мать, всегда холодная, всегда непоколебимая, вдруг стала слишком эмоциональной. Такой он её не знал. И оттого становилось не по себе. Она отстранилась так же внезапно, как обняла, но руки не убрала. Смотрела ему в лицо, будто запоминала черты. В её глазах он увидел нечто странное — страх. Настоящий. Тихий, глубокий, как омут. Но он не знал, откуда взялся этот страх. Она ведь не боялась ни Утера, ни Камелота, ни самой смерти. Тогда чего? — Всё будет хорошо, — сказал он, сам не зная, кого пытается успокоить — её или себя. Мать не ответила. Только провела тыльной стороной ладони по его щеке, как делала когда-то, когда он ещё был мал и плакал от боли после первых неудачных тренировок с Тристаном. — Хорошего тебе пути, сын мой, — сказала она тихо, почти шёпотом, и в голосе её была такая тоска, будто они раставались навсегда. — Я скоро тебя увижу, — напомнил он. — Ты ведь тоже придёшь, в Камелот, чтобы помочь мне с предназначением. Она кивнула. Но в её взгляде не было уверенности. Лишь замкнутая печаль и что-то тревожное, недосказанное. Тристан подошёл ближе, хлопнул Артура по плечу — тяжело, по-мужски. — Иди, Артур. Но помни: всегда слушай своё сердце. Оно знает, где правда. Он прищурился и добавил, уже совсем другим шутливым тоном: — И не ведись на уговоры всяких коварных колдуний... Он посмотрел на мать, вызывающе, с дерзкой усмешкой. Артур бросил на него недоумённый взгляд, но промолчал. Мать не ответила Тристану ни словом. Только метнула в него очередной взгляд, холодный, как северный ветер, и наполненный такой угрозой, что даже птицы в кронах на мгновение стихли. Артур в последний раз посмотрел на них — на семью, которую знал с младенчества. Поднял голову, стараясь держаться прямо, хоть внутри всё сжалось. Он кивнул — матери, Тристану, самому острову, что остался за их спинами. Всё будет хорошо. Он вернётся. Мать коснулась его руки, шепнула древние слова. Пространство вздрогнуло — и мир растворился во вспышке магии. Мгновение — и всё изменилось. Тёплые руки матери, холодный ветер острова, даже голос Тристана — всё исчезло. Артур едва удержался на ногах, когда под ногами вдруг захрустели прошлогодние листья. Земля была другая. Воздух — влажнее, тяжелее. Он пах сыростью, корой и началом весны. Сначала он не понял, где находится. Пространство ещё вибрировало, магия колыхалась. В ушах стоял звон, а тело словно не сразу подчинилось — будто кто-то вытолкнул его из одного мира в другой. Артур глубоко вдохнул. Лес. Густой, старый, живой. Кроны деревьев сплелись над головой, не пропуская почти ни одного луча солнца. Между стволами витал лёгкий туман, как дыхание чего-то древнего. Где-то вдалеке каркнула ворона, и он вздрогнул — звук показался слишком громким в этой тишине. Он огляделся. Ни следа людей, ни дорог, ни признаков Камелота. Но он чувствовал: город где-то рядом. Где-то за этими деревьями, за невидимой границей — мир, к которому он не принадлежал. И всё же должен был пойти туда. Сердце стучало слишком быстро. Ему не было страшно — он был к этому готов. Годы подготовки, слова матери, тренировки с Тристаном. Но теперь, стоя здесь, один, он впервые почувствовал себя таким одиноким. Не среди магии, не на острове, а здесь — в обычном лесу, в мире, где ему придётся притворяться. Он осторожно коснулся меча на поясе. Он отозвался лёгкой вибрацией — словно знал, что они вступают в незнакомую землю. Артур провёл ладонью по стволу ближайшего дерева — шероховатая кора, влага, следы мха. Всё было настоящим. Всё было новым. И в этом новом мире ему предстояло стать тем, кем он ещё не был. Он ещё раз оглянулся. Магия рассеялась, небо сквозь листву уже не дрожало. Возвращения назад не было. Он один. И теперь путь — только вперёд.

***

Двор был пуст. Каменные плиты под ногами хранили отзвук заклинания, унёсшего Артура, и это эхо медленно затихало, будто даже сама магия не решалась нарушить тишину, воцарившуюся между двумя оставшимися. Нимуэ стояла, не двигаясь, глядя туда, где ещё мгновение назад был её сын. Ветер теребил края её плаща, но она не чувствовала холода. Она чувствовала только пустоту и глухое напряжение в груди, готовое вот-вот прорваться наружу. — Ты осмелился, — произнесла она низко, сдержанно, но голос её ударил по каменным сводам, как удар молота по наковальне. — Осмелился шептать ему это… при мне. Тристан де Буа стоял напротив, широкий в плечах, тяжёлый, как утёс, за века не подвластный ветрам и дождям. Лицо его, изборождённое шрамами и временем, не дрогнуло, когда она шагнула вперёд, словно волна, готовая обрушиться. — Конечно, — тихо сказал он. — Ты ведь всегда всё слышишь. Лицо её было неподвижным, глаза — полны тёмного света. Она подошла ближе, пристально вглядываясь в его лицо. — Ты уже давно пытаешься настроить Артура против меня. Думаешь, я не знала? Я чувствовала, как шепчет трава под твоими шагами, как дрожит воздух, когда ты приближаешься к нему. Сколько раз ты внушал ему сомнения? Сколько раз пытался посеять зерно недоверия ко мне? — Я говорил ему правду. Ту, на которую у него есть право. — тихо, но твёрдо сказал Тристан, и на губах его мелькнула тень усмешки. — Или ты решила, что и его разум принадлежит тебе, также как и судьба, которой ты вертишь как только хочешь? — Правда? — прошипела она. — Какая правда, Тристан? Та, что ты сам выдумал, утешая себя в своих слабостях? Или та, что выжгла моё сердце, когда я узнала, что ребенок Утера, должен стать Королем Былого и Грядущего? — её голос дрогнул, но в следующее мгновение стал железным, — Спаситель Камелота, что топтал нас, магов, выжигал наши земли, сжигал наших сестер и братьев на кострах. И мы должны склониться, простить, смириться… Мирно жить под тенью короны, что питалась нашей кровью? Сила заклокотала в воздухе, и стены цитадели задрожали от невидимых волн, как под натиском надвигающейся бури. Глаза Нимуэ вспыхнули безумием, а воздух пропитался запахом озона. — Нет, — выдохнула она. — Я не приму такую правду! Триединая Богиня не может быть столь жестока! Артур не станет увековечивать Камелот. Он разрушит его до основания. И на этих руинах возродится Альбион! Магия дрожала в её пальцах, словно лишь ожидала приказа. Но Тристан не отступил, не отвёл взгляда, как не отводят глаза от гибели, когда она уже дышит в лицо. — Я понимаю твою боль, Нимуэ. Я сам похоронил свою сестру по вине Утера, — сказал он тихо, но твёрдо. — Но ты погрязла в своей ненависти. И я не позволю тебе сломать моего племянника ради мести. Он не твоё орудие, Нимуэ. Словно нож резанул по её сердцу —то как Тристан назвал Артура звучало как вызов. Это её сын. Её творение. Тот, кого она взрастила не ради меча и крови… а разве нет? Вихрь мыслей закружился в её голове, и на миг она зашаталась, как дерево, подрубленное у корня. — Он мой сын, —хрипло выдохнула она, и голос её дрожал, как натянутая до предела струна. Пальцы сжались в кулаки так сильно, что ногти впились в ладони до крови, но Нимуэ будто не замечала боли. Она сделала шаг вперёд, будто отсекая пространство между собой и Тристаном, как охотница, прижимающая добычу к краю пропасти. Её грудь тяжело вздымалась, дыхание стало рваным, как у раненого зверя, загнанного, но всё ещё готового к последнему броску. — Я дала ему жизнь, я направила его, — прошептала она, но в её шепоте звенела сталь. — Он — спасение. Не только моё… не только магов. Он — спаситель этого мира! Он должен уничтожить Камелот, чтобы положить конец гонениям, чтобы маги вернулись в земли, ранее принадлежавшие им! Тристан покачал головой. Медленно, не отводя от неё взгляда, как от раненого зверя. — Это то, что ты внушила себе… чтобы не слышать его безмолвных криков. Чтобы не видеть, как он мечется между долгом, что ты на него возложила, и тем, что велит ему сердце. Ты вбила ему в голову ложь, Нимуэ. А я… я больше не могу смотреть на это. — Осторожней, Тристан, — холодно сказала Нимуэ, и в голосе её зазвенела сталь. — Есть слова, за которые умирают. Даже ты не неуязвим для моей ярости. — Тогда почему ты лжёшь ему? — Тристан не дрогнул, игнорируя её предупреждение. Вопрос ударил, как плеть. Нимуэ шагнула вперёд, и её плащ взметнулся за спиной, как крылья ворона, чёрные и тяжёлые. Сила зашипела в воздухе, тонкой змейкой обвиваясь вокруг. Но Тристан не отступил. — Почему ты не сказала ему, кто он есть? Почему не дала ему выбор? Или ты боишься, что если он узнает правду, он оставит тебя. Что он выберет Камелот и своего родного отца. — Замолчи, — закричала она. Магия забушевала в её теле, мощными потоками расходясь в стороны. — Ты не знаешь, каково это — терять всё. Ты не знаешь, каково быть единственной выжившей. Моя месть — единственное, что придаёт смысл. — И всё же ты поставила его в центр этой мести, — глухо ответил Тристан. — Артур не инструмент, не жертвенный ягнёнок. Он человек. И он страдает. А ты... ты уже не видишь этого. Ты потеряла себя, Нимуэ. — Я… я дала ему не только месть. Я дала ему цель. Он не просто разрушитель… Он — спаситель магии. Он вернёт равновесие в этот мир! Тристан шагнул ближе, а она невольно отступила назад. Взгляд его стал жёстким, как кремень. — Ты уже повторяешься, Нимуэ. Ты просто перекрасила свою месть в светлые краски. Но ложь есть ложь, как бы ты её ни наряжала. И однажды он узнает о ней. И тогда отвернётся от тебя. Потому что ты связала его цепями, а сердце его рвётся на волю. Её дыхание сбилось, и мир вокруг поплыл. Всё, что она строила — ложь, которую повторяла столько раз, что сама начала верить в неё — теперь трещало по швам. Словно треск сучьев в ночном лесу. Она стиснула зубы. В груди билось что-то дикое, яростное, уязвлённое. — Ты становишься неуправляемым, Тристан, — прошипела она. — Ты забываешь свое место. Помни, что я могу с тобой сделать. До этого я терпела из-за Артура, но теперь я могу просто тебя уничтожить. Тристан усмехнулся — тускло, без радости, как человек, который уже перешагнул за грань. — Я умер давным-давно, Нимуэ. В тот день, когда последовал за тобой в этой войне. В тот миг, когда поклялся отомстить Утеру за свою сестру. Я заплатил за это своей жизнью. — Его голос стал ниже, глуше. — После смерти всё теряет значение. И Утер, и Камелот — мне до них больше нет дела. Месть давно истлела внутри меня. Он посмотрел на неё прямо, спокойно, без прежнего гнева в глазах. — Остался только он. Сын моей сестры. Ради него я сделал всё, что мог. Всё, что было в моих силах. А дальше... дальше пусть решает Артур. Тристан шагнул ещё ближе, и в этой близости не было угрозы — лишь усталость воина, готового сложить оружие. — Так что угрожай мне сколько хочешь. Я сам давно ищу покоя. Хочу снова увидеть Игрейн... и, может быть, теперь она примет меня. Нимуэ застыла. Долгие секунды она молча смотрела на Тристана, и в её груди бушевал хаос. Всё внутри неё кричало — боль, утрата, страх потерять последнее, что ещё имело смысл. Артур… её Артур. Её спасение. Её надежда. Она не позволит никому отнять его. Ни врагам, ни пророчествам. Ни Тристану. Особенно Тристану. И всё же, где-то в глубине души, змеёй извилась зависть. Зависть к тому, как легко он сумел отпустить ненависть, как спокойно принял конец. А она — нет. Месть держала её железными когтями. И Артура держала так же. Он стал её орудием, её последней верой. И она не отпустит ни его, ни свою боль. Нимуэ сжала пальцы в кулак, ногти вонзились в ладони до крови, но голос её зазвенел холодно и ровно: — Ты стал бесполезным, Тристан, — проговорила она ледяным тоном. — Если сгинуть, больше так и не увидев Артура— всё, чего ты жаждешь, то пусть будет по-твоему. Тристан выдохнул, и на его губах показалась умиротворённая улыбка. — Я верю… что он найдёт свой путь… — шепнул он. Едва слова сорвались с его губ, как порыв ветра налетел на него, неся с собой запах озона и железа. Его тело дрогнуло — и рассыпалось в чёрные хлопья, лёгкие, как зола. Пепел закружился в вихре, взметнулся к небу и исчез в сером свете над цитаделью. И тогда Нимуэ закричала. Это был не крик гнева — это был крик женщины, чьё сердце разорвалось в клочья. Крик матери, потерявшей не просто сына, но последнюю опору в мире, где всё остальное давно погибло. Голос её вспорол воздух, как клинок, и от этого звука вздрогнули небо и земля. Она рухнула на колени, плечи вздрагивали в судорогах, а пальцы вцепились в волосы, будто когти зверя, терзающего самого себя. Из неё, вместе с этим криком, рванулась наружу магия — неуправляемая, дикая, сырая, как первозданная буря. Вихрь силы взметнулся, разметал всё вокруг: каменные плиты под её ногами лопнули, как тонкий лёд под тяжестью, стены цитадели застонали, пошли трещинами, будто сама твердь не выдержала её боли. Ветер налетел с моря — резкий, солёный, как слёзы, и завыл вместе с ней. Казалось, сам Остров Блаженных под ней зашатался, дрожа под натиском её отчаяния. Тучи над головой рвались на части, молнии бесшумно скользили в их недрах, как змеи, готовые обрушиться на землю. И в этом первобытном вопле растворилось всё, чем она жила. Её безумная любовь к Артуру — единственному, кого она впустила в своё израненное сердце после предательства Утера и гибели братьев и сестёр. Её жажда мести, которая много лет жгла её изнутри, и страх — страх, что она сама отдала Артура в руки своего заклятого врага. Что он полюбит Камелот, примет Утера как отца, что он забудет её — мать, что боролась за него всем своим существом. Артур… её Артур. Так похожий на Игрейн — на ту дорогую подругу, которую она потеряла. Он стал её последним смыслом, последней нитью, удерживающей её от падения в бездну. И теперь эта нить рвалась вместе с её криком. Всё смешалось в этом невыносимом, всепоглощающем вое: любовь и ненависть, надежда и страх, материнство и проклятие. Остров дрожал, как живое существо, страдающее вместе с ней. И даже небо содрогалось — рваное, чёрное, разорванное на клочья, как её душа. А сама Нимуэ, последняя жрица острова Блаженных, мать Артура Пендрагона — осталась на коленях посреди разорённого пространства, изломанная, как ствол дерева, с корнями, вырванными из земли. И мир, кажется, затаил дыхание, боясь дотронуться до её беззвучного гнева и ужаса.